Шёпот потерянных душ

      Дождь быстро перестал быть мелкой изморосью. Теперь он обрушивался на землю тяжелыми холодными струями, стирая границы между небом и скалами. Вдалеке глухо грохотал гром — горы Ли Юэ недовольно ворчали, словно потревоженные древние звери. Красота, которой Кадзуха восхищался час назад, обернулась своей обратной стороной: серой, жестокой и равнодушной.       Сяо поднялся первым, не предлагая руки, но пристально следя за каждым движением инадзумца. Его взгляд был колючим, почти сердитым — словно отражая процесс тяжелой внутренней борьбы.       — Идем. Здесь нельзя оставаться, — коротко бросил адепт. — Ливень размоет тропы, а карма в низинах поднимется вместе с туманом.       Кадзуха, всё еще бледный и слегка подрагивающий от сырости, молча кивнул. Он чувствовал, как Сяо возводит между ними ту самую стену, которую они с таким трудом начали разрушать на пути сюда. Адепт шел быстро, ведя напарника к отвесной скале, которая на первый взгляд казалась абсолютно глухой.       Они остановились перед большой расщелиной, густо поросшей многолетними мхами. Перед путниками возвышался барьер, мягко отсвечивая золотом в этой бесконечной серости дождя. Сяо шагнул вперед и коснулся ладонью барьера. Его губы едва заметно зашевелились, нашептывая слова на языке давно забытых времен.       — Откройся, и я назову твое имя, — эхом отозвалось в воздухе.       Камни не шелохнулись, но само пространство перед ними пошло рябью, как поверхность озера от капли росы. Барьер, скрывающий вход тысячи лет, дрогнул и пропустил их внутрь.       — Это пристанище одного из адептов, — голос Сяо прозвучал глухо, когда они шагнули в прохладную темноту пещеры. — Он редко бывает здесь, предпочитая свои владения на горе Хулао, но эта обитель хранит его покой.       Кадзуха, промокший до нитки, не стал задавать вопросов, вопреки стандартному любопытству. Он все еще чувствовал горечь вины за недавнее происшествие. Опустившись у входа, он выудил из кожаной походной сумки блокнот, быстро набросал что-то на листке и отложил его в сторону. А затем медленно, развязывая каждую повязь, начал снимать верхние одежды. Он тщательно выжал кимоно и, оставшись в одном белье, аккуратно разложил вещи на сухом полу.       — Придется остаться здесь на ночь. Если здешний хозяин не возражает, конечно. — Проговорил Кадзуха и многозначительно посмотрел на Сяо. — Как думаешь, здесь найдутся дрова на костер?       Всё это время Сяо завороженно и в то же время растерянно наблюдал за этой немой сценой. Он вновь поймал себя на мысли, что совершенно не подумал о человеческих нуждах: промокшая одежда для смертного была чревата лихорадкой. Коря себя за беспечность, он почувствовал, как на щеках вспыхнул персиковый румянец.       — Не волнуйся. Для тех, кто силен духом и чист душой, эти двери открыты.       Сяо отвел взгляд, теперь уже думая об этом, как о прекрасной возможности быть полезным. С обретением новой цели, он побрел вглубь пещеры.       Адепт скрылся в густой тени, и звук его шагов быстро затих, поглощенный мягким ковром из вековой пыли и сухого мха. Внутри обитель Лунного Резчика казалась бесконечной: высокие своды уходили в темноту, где время от времени вспыхивали лазурные прожилки магической руды.       Он двигался уверенно, на ощупь узнавая повороты, которые не видел сотни лет. Он миновал массивные каменные столы, заваленные окаменевшими свитками и алхимическими приборами, чье предназначение стерлось из памяти даже у него. Наконец, в одном из боковых гротов, служивших когда-то складом для редких ингредиентов, Сяо нашел то, что искал.       Здесь, защищенные древними печатями от сырости и тления, лежали стопки сухих дров из ароматного сандала и тяжелые, пахнущие горными травами одеяла из плотной шерсти. Адепты не нуждались в тепле так, как смертные, но Лунный Резчик всегда отличался предусмотрительностью, достойной почтения.       Когда Сяо вернулся к выходу, Кадзуха всё еще сидел на холодном полу. Его плечи мелко дрожали, а взгляд был прикован к стене дождя за барьером.       — Возьми. Это согреет, — Сяо почти бросил одеяло на колени юноше, стараясь не касаться его пальцев.       Кадзуха поднял голову, и в его глазах отразился мягкий свет барьера. — Благодарю, Сяо. Ты удивительно добр к тому, кто доставил тебе столько хлопот.       Адепт ничего не ответил. Он молча опустился на колени перед местом для очага. Несколько точных движений, искра, сошедшая с кончиков пальцев, и сухие ветки занялись ярким, ровным пламенем. Пещера тут же наполнилась живым золотистым светом, разгоняя серые сумерки и неуютную прохладу.       Кадзуха с тихим вздохом облегчения закутался в одеяло по самые уши, оставляя снаружи только лицо и копну растрепанных влажных волос. Тепло костра медленно возвращало краску на его лицо. Сяо сидел напротив, глядя на огонь. Между ними установилась та самая тишина, которая обычно предшествует буре.       Сяо некоторое время сверлил взглядом сумку Кадзухи, словно та была каким-то магическим артефактом. Каэдэхара продолжал неподвижно сидеть, укутавшись в одеяло, и почти не реагировал на происходящее вокруг. Эта несвойственная юноше отрешенность заставляла струны волнения внутри адепта натягиваться до предела. В конце концов, не выдержав этой гнетущей паузы, он нарушил тишину.       — Я могу сделать чай? — вопрос прозвучал буднично, почти легко, но внутри Сяо бушевало волнение.       — Конечно. Все мое — твое тоже, пользуйся.       Такая открытая щедрость напарника застала охотника на демонов врасплох. Справившись с секундным замешательством, он поднялся, чтобы отыскать в недрах сумки котелок и две пиалы.       Вскоре он подал Кадзухе одну из них, до краев наполненную горячим отваром из горных трав. Взяв свою пиалу, Сяо сделал глоток — терпкий, глубокий вкус напитка теперь неразрывно ассоциировался у него с этой странной, пугающей близостью.       В звенящей тишине, где только потрескивание костра и приглушенный рокот дождя за барьером напоминали о том, что они все еще живы, раздался тихий, почти невесомый голос Каэдэхары.       — Я не был готов к тому что могу умереть… То есть я думал, что готов. После смерти отца и Томо я учился принимать это, мысль, что у всего есть конец. — Странник смотрел в стену, словно читая молитву. — Но когда я потерял сознание, ко мне начали приходить те, кого уже нет и говорить о том, что мне еще рано…       Кадзуха положил голову на подтянутые к себе колени, но не замолчал.       — Знаешь, а я ведь никогда не считал себя храбрым, когда все случилось я жалел лишь о том, что не смог достойно оплакать их. Я даже не был на его могиле с тех пор.       Глаза Кадзухи увлажнились, а голос предательски дрогнул.       — Если бы я только мог снова поговорить с ним… — Он уткнулся лбом в колени, и тихие всхлипы нарушили покой пещеры. Его плечи мелко дрожали, а в воздухе, казалось, сгустилось облако из всех невыплаканных за эти годы слез.       Для Сяо, который из последних сил цеплялся за остатки хладнокровия, это стало последней каплей. Лед внутри него, остающийся нерушимым столетиями, дал трещину.       — Тебе незачем винить себя, — голос Адепта прозвучал почти робко. — Они наверняка не испытывают тех эмоций, которые ты им приписываешь. Если бы они терзались сожалениями так же сильно, как ты, то уже давно стали бы злыми духами или мстительными тенями. Но раз они пришли к тебе с миром… значит, их души не держат на тебя зла.       Кадзуха приподнял затуманенный взгляд, в котором надежда мешалась с недоверием. — Ты… правда так думаешь?       — В конце концов, после смерти больно лишь тем, кто остался в живых, — негромко отозвался Сяо.       Утешая Кадзуху, Сяо словно рефлексировал о собственной боли. Дождь не долетал до входа в пещеру, но сидя в тепле, он отчетливо чувствовал каждую каплю холодной воды, омывающую его холодное тело. Мысли текли медленно и вязко, точно застоявшийся ручей. Чтобы сдвинуться с этой мертвой точки, Сяо решился на шаг, который прежде казался ему немыслимым: в ответ на предельную честность спутника он открыл то, что тяготило его душу последние две тысячи лет.       — Повелитель Камня даровал мне шанс искупить грехи, защищая эти земли под его началом. Тогда, погрязший в насилии и первозданной тьме, я отрицал саму возможность когда-либо найти путь к свету.       Начиная говорить, Сяо не надеялся на какой-либо эффект, но всхлипы напротив постепенно стихали. Алые глаза Кадзухи теперь казались бездонными — он внемлил каждое слово, словно это был единственный оплот спокойствия в разбушевавшемся шторме. Глядя в них, Сяо почувствовал, как и его собственный туман внутри начинает понемногу рассеиваться.        — Когда появились другие, я не придал этому значения. Я был уверен, что одиночество — всё, что мне уготовано. Как же я ошибался… Они были гораздо мудрее, чем я тогда.       На последних словах Кадзуха невольно коснулся одинокой алой ленты на своем запястье, выглянувшем из-под тяжелых складок пледа. Это было единственное из украшений, которое он так и не решился снять.Сяо замолчал, взглядом изучая эту прежде незаметную деталь. Он чувствовал, что за этим клочком ткани скрывается целая история, соразмерная его собственным потерям, но спрашивать не стал — тишина между ними была слишком хрупкой. Переведя взор на стену дождя, Адепт негромко продолжил:       — Они научили меня ценить то немногое, что у меня было… связь.       Говорить о Яксах для Сяо всегда было чем-то священным, почти ритуальным. Но здесь, в полумраке пещеры, это чувство трансформировалось. Он больше не ощущал торжественного холода памяти — только живую, тягучую привязанность, которая болезненно отозвалась в груди. Возможно, именно сейчас, глядя на поникшего странника, он впервые признался самому себе: они были не просто командой. Эта «семья» значила для него больше, чем он мог представить все эти долгие годы.       Мимолетное мгновение тишины наполнилось мягким, обволакивающим тембром Каэдэхары.       — Я чувствую как сильно ты ценишь эту связь. — Он говорил медленно, словно боясь спугнуть эту бесконечную честность Сяо. — Ты говоришь что они были мудрее, но я вижу перед собой не менее глубокомыслящее божество. Ты был не обязан говорить мне все это, я так просто свалил на тебя свои проблемы… Но ты не отвернулся от меня, спасибо.       Теперь взгляд Кадзухи был теплым и живым, как горящее между ними пламя костра. В пещере потеплело, и его лицо озарилось мягким румянцем, символизирующего эту новую, весьма уютную атмосферу.       Постепенно погружаясь в это теплое марево, Кадзуха почувствовал, как веки наливаются тяжестью. Край пледа незаметно соскользнул с его спины, когда он подался вперед, устраиваясь поудобнее и принимая позу для сна.       Взгляд Сяо невольно скользнул по беззащитной фигуре юноши, зацепившись за упавший с плеча рукав льняной юкаты, обнажая бледную, нежную кожу. В душе Адепта натянулась и дрогнула неведомая доселе струна; странный, пугающий жар начал разливаться в районе солнечного сплетения. Сяо поймал себя на том, что беспардонно рассматривает Каэдэхару, и тут же стыдливо отвел взгляд в пламя костра. Он отчаянно пытался переварить новые ощущения, силой запихивая образ полураздетого, уязвимого Кадзухи в самые дальние уголки своего сознания.       Так и закончился этот странный день, полный неловкости, пугающей честности и боли старых шрамов. Каэдэхара теперь мирно сопел, надежно укутанный в пледы, а Сяо, повинуясь уже не только долгу, но и новой привычке, остался охранять покой своего спутника.