See me

– Sa'nok, почему ты срываешь их? – маленькая ладошка коснулась длинных пальцев Ронал, что аккуратно перебирали белые, будто облачные, лепестки. – Их ведь нельзя трогать. – Мальчик знал: цветы в их племени Цахик никогда не пускала на лекарства и отвары, так как, в отличие от целебных трав, их считали полноценными живыми организмами. В лесах Ава’атлу рассвет уже разлился густым золотисто-зелёным светом. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны тяжёлыми столпами, и в них танцевали споры и пыльца. Тени под деревьями лежали влажные, густо-фиолетовые. Каждый лист блестел испариной, и там, куда падало солнце, поднимался лёгкий пар, пахнущий нагретой корой и цветами. Сегодня был один из тех особенных дней, когда мать с раннего утра брала сына с собой в их небольшой лес. Она показывала малышу, какие растения годятся для исцеления разных хворей и ран. В такие минуты рифовый принц слушал внимательно, стараясь запомнить каждое наставление — когда-нибудь они пригодятся ему как будущему Оло’эйктану. Он обязательно станет таким же большим и сильным, как отец, и таким же мудрым, как sa’nok. Но сейчас, глядя, как безжалостно обрывают жизнь белоснежных, чуть голубоватых цветов, он почувствовал, как внутри, в ещё не окрепшем сердце, что-то болезненно сжалось. – Сейчас они нам необходимы, Ао’нунг, для твоей сестры. Ей плохо. Маленький на’ви застыл. Тело напряглось, на лице проступили растерянность и страх. – Что с ней? Ронал молчала. Она не смотрела на сына, продолжая рвать белые венчики с жестокой тщательностью. Плечи её были напряжены, хвост нервно подрагивал из стороны в сторону. – Что с Циреей, мама? Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Непонимание и неизвестность душили липкой, удушливой тяжестью. Хотелось кричать, чтобы его заметили, услышали, но голос не слушался, отказывался звучать громче. – Её забрали... – тихий голос матери прокатился по лесу, словно приговор. Он дрожал, и дрожь эта отдавалась в груди мальчика. Хвост сам собой вцепился в бедро, будто искал опору. Мысли исчезли, остался лишь страх, сдавивший лёгкие и обративший всё внутри в лёд. Маленький на’ви перестал дышать и замер в ожидании страшных слов. – Цирею похитили, Ао’нунг. – Ронал резко обернулась, сжимая в руках сорванные, уже мёртвые цветы. В глазах её стояла дикая печаль, губы сжались в тонкую, дрожащую линию. – Очнись! – Открой глаза! Чёрт, Ао’нунг, приди в себя! Первое, что прорывается сквозь ватную тьму, – боль. Острая, пульсирующая, она засела глубоко в ушах, будто кто-то вогнал туда раскалённые иглы. Каждый удар сердца отдаётся глухим толчком в висках, и голова раскалывается – чужая, тяжёлая, неподъёмная. Он пытается открыть глаза, но веки налиты свинцом. Они слушаются плохо, дёргаются, открываются лишь наполовину, и мир врывается мутными, размытыми пятнами. В ушах – не тишина, а густой, давящий звон, сквозь который едва пробиваются звуки, искажённые, словно доносятся из-под воды. – Вот так, молодец, посмотри на меня. Ротхо. Знакомое лицо заставляет сердце и лёгкие чуть успокоиться, но звон в ушах не уходит. Он делает вдох – и новая волна боли растекается от ушей к затылку, вынуждая зажмуриться и застонать. Стон выходит хриплым, едва слышным, больше похожим на выдох. – Цирея... – собственный голос кажется чужим, будто хрип умирающего зверя. – Где она? – Её забрали небесные люди. – Ротхо поник головой, в глазах застыли слёзы, а руки дрожали то ли от холода, то ли от ужаса. – И не только её. Кири, Ло’ак и Тук тоже. Он оглядывается – резко, дёргано, до хруста в шее. Глаза скользят по мутным пятнам, собирая мир по кускам. Никого. Только он, лежащий на илу, и лучший друг рядом. – Что случилось? – В нас сбросили звуковые пушки. Ближе всего они упали к тебе, вот ты и отключился. – Ротхо говорил быстро, силясь унять дрожь в голосе. – Паякан тоже был сбит, сам знаешь, на тулкунов это действует с особой силой. Меня отбросило недалеко, а остальных забрали. Они похожи на нас, но в человеческой одежде и вели себя очень агрессивно. – Аватары. – Да. Страх – липкий, холодный, животный. Он скручивает желудок в тугой узел, заставляет сердце биться где-то в горле, а лёгкие – отказываться от воздуха. Зрачки расширены, даже в сером свете дня. Спина одеревенела, хвост прижат к ноге и мелко дрожит. Каждая капля, ударившая по коже, – как щелчок по оголённому нерву. – Где Паякан? – Когда он пришёл в себя, я попросил его следовать за Ло’аком и остальными. Страх теперь иной – не ледяной, а липкий, удушливый. Дождь делает всё хуже: звуки приглушены, запахи размыты. Каждая капля на лице кажется предупреждением, каждый порыв ветра – чужим дыханием. Мир сжался до мокрой кожи, стучащего сердца и неба, которое больше не защищает. – Плывём, – голос Ао’нунга, полный злости и тревоги за близких, прокатился по мокрой коже Ротхо, заставляя вздрогнуть. – Но ты... – Я сказал, поплыли!

***

Гул моторов – чужой, низкий, давящий. Он проникает сквозь воду, проходит сквозь тело, заставляя сердце биться быстрее. Взрывы. Глухие, тяжёлые удары, от которых сжимается желудок и немеют кончики пальцев. Ло’ак научился различать их по звуку. Нефть. Она повсюду: на коже, на языке, в лёгких. Забивается под ногти, въедается в волосы, смешивается с потом и кровью. А ещё – запах горелой плоти. Чужой. Человеческой – кисловатый, непривычный, вызывающий тошноту. Но хуже всего – запах на’ви, сожжённых напалмом. Ло’ак знает его слишком хорошо: сладковатый, приторный, как перезрелый плод, в котором уже завелись черви. Он не может забыть его, даже когда зажимает нос и ныряет на глубину. Рядом раздаётся тихий всхлип – это маленькая на’ви, не успевшая узнать Пандору без войны и крови. Глаза её полны слёз, губы дрожат. – Будь сильной, Тук, ладно? – Закрой пасть, животное! – сильный удар обрушивается на спину колкой болью. В глазах на миг темнеет, в ушах звенит от всего происходящего. Он слышит тихий плач младшей сестры и ничего не может с этим сделать. Чуть поодаль стоят два небесных человека, не позволяющих пленникам сделать ни одного лишнего движения, хотя руки и так прикручены к бортикам демоническими ремнями, от которых ноют запястья. Справа от Ло’ака сидит Цирея. Девушка в немом шоке, глаза расширены от ужаса перед разворачивающейся бойней. Её народ гибнет. На’ви, чьи семьи ждут в убежище, уже не вернутся – одна пуля в сердце, и всё кончено. На глаза наворачиваются слёзы отчаяния и душевной боли. Хочется закричать во весь голос, чтобы остановить эти бессмысленные смерти. – Что нам делать, Ло’ак? – её голос, полный безнадёжности, звучит как приговор. Два икрана в небе, мечущие стрелы во врагов, чётко выделяются среди рифовых всадников. Значит, мама и Нетейам живы. А отец и Кири? Неизвестно. Донёс ли Куоритч весть о пленниках? Или помощи ждать неоткуда? Ло’ак не знает даже, живы ли Ао’нунг и Ротхо, которые мёртвым грузом ушли под воду от оглушительных бомб. И что с Паяканом? Он смотрит в родные глаза и не находит ответа. Страшно. Больно. Неизвестность пугает, а запах крови въелся в ноздри, мешая ясно мыслить. – Всё будет хорошо, нас обязательно спасут, – Ло’ак не знает, кого пытается убедить этими словами больше: себя или Цирею. Они сидят так ещё несколько долгих минут, пока сквозь шум дождя, грохот волн и лязг корабельных механизмов не пробивается знакомый гул. Ло’ак сперва думает, что ослышался, что это просто вода барабанит по железу. Но звук не исчезает. Он нарастает. Низкий, глубинный, идущий из самой бездны. Гул, который не заглушить даже ливнем. Паякан. Громкий грохот сотрясает железный корабль – огромное тело врезается в борт. Небесные люди, потеряв равновесие и контроль, градом сыплются в холодный, полный крови и боли океан. Связанные руки не дают пленникам уйти вместе с ними. Но это шанс. Шанс на спасение. Младший Салли изо всех сил пытается вырвать запястья из крепких наручников, но те не поддаются, не оставляя и малой надежды. – Ао’нунг! – звонкий голос Тук заставляет его очнуться от отчаянных попыток. Ло’ак резко поворачивает голову и видит высокую бирюзовую фигуру, которая быстрыми, механическими движениями разрезает путы на руках Циреи. На мгновение он крепко обнимает сестру и направляет её вниз, к Ротхо, ждущему с илу. – Как ты, малышка? Скучала по мне? – ровный голос с лёгкой усмешкой разрывает пелену ужаса. Как у этого придурка хватает духу ехидничать в такой момент? Ло’ак уверен: это его первая встреча с настоящей бойней и смертью стольких на'ви, но как он может шутить в своей привычной дерзкой манере сейчас, когда каждую минуту гибнет ещё одна чья-то жизнь. Ао’нунг берёт её на руки, ласково проводя ладонью по её коротким косичкам. – Всё будет хорошо, малышка. Скоро это закончится, и ты снова будешь висеть на мне, как на большом дереве, и заплетать косички. – С этими словами он передаёт Тук в руки Ротхо, который сажает девочку перед собой. – Я смотрю, меня ты не спешишь вытаскивать. – А ты этого стоишь, лесной придурок? Думаю, твоя смерть только облегчит мне жизнь. – Стоит. Нетейам тебе этого не простит, – злая улыбка скользит по лицу Ло’ака. Он знает, как действует на этого влюблённого эгоиста упоминание о брате, и в будущем намерен пользоваться этим. Если, конечно, доживёт. Быстро и точно освободив руки лесного, Ао’нунг подхватывает его затёкшее тело и уже хочет двинуться к спасению, как Ло’ак со всей силы отталкивает его в сторону. – Какого чёрта, лесная обезьяна? Что ты творишь? – Мне надо за Пауком. Я видел его на этом корабле. И вот опять это имя, после которого у всех гаснут глаза и опускаются плечи. Рифовый понимает: незнакомец дорог лесным, но рисковать жизнью сейчас, когда они едва вырвались из лап смерти, – безумие. Но Ао'нунг не посмеет оставить Ло’ака одного. Как потом смотреть в любимые глаза, зная, что с этим придурком могло или может что-то случиться из-за его трусости? Он слишком сильно любит Нетейама, чтобы позволить погибнуть его близким – тем, к кому, как бы ни отрицал, он тоже привязался. – Я иду с тобой.