See me

– Зачем он согласился на это? Спросите у него чуть позже, когда они выберутся отсюда живыми, — а шанс на это невелик. Вся эта нелепая ситуация стала веселить Ао’нунга до безумия. Вот он, почти вырвавшись из цепких лап смерти вместе с семьёй и друзьями, вдруг оказывается в самом эпицентре опасности, бросив близких на произвол судьбы — на попечение Ротхо. Не подумайте: Ао’нунг доверял лучшему другу, но когда на кону стоят жизни, хотелось бы проконтролировать всё лично, убедиться, что каждый из клана добрался до убежища целым и невредимым. Сейчас, стараясь не отставать от ловких движений младшего Салли, который без видимых усилий преодолевал механические преграды и железные конструкции, он думал лишь о том, в какую абсурдную ситуацию попал. Хотелось одновременно и смеяться, и кричать, но сил хватало лишь на быстрые, рваные рывки к спасительному металлу. Раздражала даже мысль, что этот синий чудила ничуть не удивился на заявление Ао’нунга пойти с ним. Странное, липкое чувство зудело внутри: казалось, уродец изначально знал, что он без раздумий последует за младшим Салли. – Знаешь, будет смешно, если нас всех троих пристрелят, — весело, но обрываясь на полуслове из-за сбитого дыхания, съязвил рифовый на'ви, растягивая губы в ухмылке. — Что ты мне скажешь, когда наши души предстанут перед предками? Признаешь свою вину? – Как ты вообще можешь сейчас шутить, skxawng? — Ло’ак был напряжён и напуган. Ао’нунг чувствовал это по вибрации голоса, хотя движения лесного оставались чёткими и выверенными. Чего нельзя было сказать о его хвосте: тот метался из стороны в сторону, словно разъярённая змея, и жутко раздражал водного воина. – Прекрати хлестать своей надоедливой конечностью, действует на нервы. – Ох, простите меня, ваше сиятельство, великий Оло’эйктан, но я его не контролирую! — казалось, в этот возглас Ло’ак вложил всю желчь и злость, накопившуюся на обидчика. — Но даже если мы встретимся у Эйвы, я снова назову тебя рыбьей головой без моз... – Закрой рот! — Ао’нунг резко схватил Салли за локоть и рывком затащил за платформу грязно-жёлтого цвета. Демоны. Ао’нунг узнал их по негромким, сухим командам и ровным, лишённым эмоций голосам. – Это Паук! — Рифовый не успел даже обернуться в сторону лесного придурка, а тот уже карабкался вверх по отвратительной конструкции. Не раздумывая ни секунды, Ао’нунг полез следом, но тело, привыкшее к плавным движениям в толще воды, не желало слушаться. Руки дрожали, пальцы соскальзывали с холодного металла. Он добрался до верха куда медленнее, чем на'ви рядом. Ло’ак уже сидел там в напряжённой позе, внимательно изучая обстановку внизу. Рифовый последовал его примеру, но не увидел ничего, хотя бы отдалённо напоминающего Паука: лишь вооружённые люди в чёрных костюмах. Среди них выделялся парень помладше — во-первых, без одежды, а во-вторых, явно уступавший возрастом небесным демонам рядом. Ао’нунг уже было открыл рот, чтобы съязвить насчёт косоглазия лесного — ведь никаким на'ви здесь и не пахло, — но мелкий резким движением стиснул его запястье, заставляя умолкнуть на полуслове. – Сиди здесь. Я попробую зайти с тыла. – Какого хре... Ло’ак! Дальше всё происходило будто в вязком тумане. Вот он прыгает следом. Хватает одного из людей за шкирку и со всей дури отшвыривает в сторону. Подхватывает чужое оружие и, совершенно не понимая, как с ним обращаться, в упор стреляет в нескольких демонов. Получилось. Но отдача от неправильного хвата оказалась чудовищной — плечо пронзила острая, ноющая боль. Недолго думая, он навёл ствол на парня, застывшего в паре метров рядом с Ло’аком. Лесной на'ви смотрел на мёртвые тела и будущего Оло’эйктана с расширенными от удивления глазами. – Нет, не стреляй! Это Паук! – Ты спятил?! Отойди в сторону, я прикончу этого демона! — Ао’нунг смотрел на человека не как на живое существо, а как на угрозу, как на волну, которую нужно разбить о скалы, пока она не смела берег. Дыхание стало прерывистым, в ноздри забился едкий запах пороха и дыма, не давая вдохнуть полной грудью. Кожу жгло, в ушах всё ещё стоял звон от выстрелов. – Ао’нунг, посмотри на меня, давай, — загораживая шокированного подростка собой, Ло’ак медленно поднял руки в мирном жесте. — Он не враг, слышишь? Он мой брат и брат Нетейама. Туман перед глазами начал рассеиваться, а уши заинтересованно дёрнулись при звуке до боли знакомого имени, которое в последнее время преследовало его повсюду. Среди всего этого ужаса оно вспыхнуло ярким светом, пробивающимся сквозь толщу тёмного океана. Нетейам. Где он сейчас? Жив ли? В голове с бешеной скоростью начали крутиться другие назойливые мысли. Успел ли Ротхо увести остальных в безопасное место? Жива ли Цирея? Что с родителями? Он застыл в ступоре, и казалось, прошла целая вечность, прежде чем тёплые пальцы коснулись его похолодевшей ладони. – Всё хорошо. Я заберу это, ладно? — аккуратно высвобождая оружие из ослабевшей хватки рифового, лесной на'ви повесил его себе на плечо. – Бро! — сзади послышался то ли всхлип, то ли сдавленный писк счастья. Человек, поняв, что угрозы больше нет, бросился к синему чудиле в объятия. — Я думал, мне конец. Как вам постоянно удаётся вытаскивать мою задницу? – Давай кулак, мини-бро, пау! Ао’нунг не понимал, что происходит, как такое вообще возможно. На злость или крики попросту не осталось сил. Паук оказался человеком. В последнее время в его голове стало слишком часто проноситься слово «абсурд». – Нужно уходить, — хрипло бросил он. Пускай его отец разбирается с этим демоном; сам меткайинец сейчас соображал нетрезво из-за накопившихся эмоций и переживаний, но умирать здесь он точно не собирался. Подобрав ещё одно ружьё, он бросил нечитаемый взгляд на оматикайца, который всё ещё настороженно косился в его сторону. — Быстрее.

***

– Ты неправильно дышишь, потому и не можешь нормально нырнуть. – С какой стати я вообще тебя слушаюсь? Ты вообще знаешь, что младшие должны угождать старшим, а не наоборот. – Будь ты умнее меня, я бы ещё подумала. – Фу, зануда. – Фу, язва. – Кто бы говорил. – Так ты нырять собираешься или нет? Вода доходила ей ровно до плеч. Под лунным светом океан казался тяжёлым, почти чёрным, но там, где стояла маленькая на'ви, он светлел, делаясь прозрачным, словно слеза. Её длинные тёмные волосы расплывались по поверхности тонкой паутиной, теряясь в солёной глубине. – Собираюсь. Только на этот раз считай честно, без всяких твоих выкидонов. – Я и в прошлый раз считала честно. – Конечно. Ещё скажи, что за волосы меня не дёргала, пока я под водой был. – Я пыталась удержать твою голову, чтобы ты лучше слышал океан. – Так и скажи, что хотела утопить. Чего уж мелочиться. Ещё раз взглянув в бездну, полную жизни, Ао’нунг с прежним пылом шагнул под воду. Солёная стихия тут же обняла его, принимая как родного, и его плавные движения слились с медленным дыханием течения. Он любил воду, любил океан. Но сейчас тело ощущалось иначе, и с каждой секундой внутри мышц нарастала странная, свинцовая тяжесть. Пальцы перестали слушаться. Не от холода и не от судороги. Рифовый посмотрел на свою руку, расплывчатую в мутной воде: пальцы шевелились, но ощущение было такое, будто это чужая, деревянная конечность, примотанная к запястью верёвками. Он пытался двигать ногами — и с ужасом осознал, что не чувствует их вовсе. Словно от бёдер и ниже — пустота. Лишь слабая, затухающая вибрация где-то далеко, будто кто-то другой барахтался в воде вместо него. Странное чувство разливалось по телу, как густое масло. Не больно, но пугающе. Знакомое с рождения прикосновение океана — его упругое сопротивление, ласковое тепло — вдруг исчезло. Будто он заперт в глухом скафандре, не пропускающем ничего. Тело стало чужим, налитым свинцом. – Ао’нунг! Голос Циреи пробился сквозь толщу воды, словно раскат грома — низкий, рваный, сорванный до хрипа. В нём не осталось ни привычной мягкости, ни певучести, лишь чистое, слепое отчаяние. Она выкрикивала его имя снова и снова, пока меткайинец не начал приходить в себя. Он медленно разлепил глаза. Первое, что почувствовал — дикую боль в плече. Веки налились тяжестью, тело словно и не принадлежало ему. Левая рука висела плетью, мёртвая и тяжёлая, и каждое, даже самое слабое движение отзывалось пульсирующей болью, стреляющей в шею, в грудь и позвоночник. Он пытался загрести правой, но пальцы лишь беспомощно вздрагивали, не в силах уцепиться за воду. Кровь из раны сочилась тёмным облаком, и каждое её соприкосновение с солёной влагой добавляло новую волну жгучей боли. Что произошло? Как он оказался в таком положении и почему не может пошевелить даже пальцами? Больная голова стала мысленно перебирать и цепляться за все возможные воспоминания, которые не хотели складываться в единую картину. В воспоминаниях стали мелькать знакомые обрывки: испуганные лица Ло’ака и его человека. Помнил, как криком велел им открывать люк, а сам, укрывшись за жёлтой конструкцией, стрелял по всем синим уродам подряд, даже не целясь толком. Где он допустил ошибку? В какой момент промахнулся, выбрав путь, заведший в тупик? Всё ведь шло гладко, он даже сумел выбраться следом, как вдруг... Боль. Резкая. Она дала о себе знать лишь спустя десяток секунд после выстрела. Он даже не заметил, в какой миг пуля нашла его. Океан вокруг взорвался огнём, и рифовый провалился в беспамятство, уходя на дно тяжёлым грузом. Цирея жива — значит, Тук и Кири в безопасности. А родители? Где Нетейам? Голова тяжелела вместе с телом. Место, куда вошла пуля, жгло нестерпимо, даже под ледяной водой. Его мутило. Глаза готовы были снова сомкнуться, разум — погрузиться во тьму. Но прежде чем сознание угасло, он почувствовал резкий, сильный захват под талию и спину. Чьи-то тёплые руки крепко прижали его к себе. Тело стремительно понеслось вверх. Под сомкнутыми веками светлело. Его держали крепко, не позволяя потоку унести в сторону. Яркий свет заката над Ава’атлу ударил по лицу жаром после холодной темноты океана. Порыв ветра обжёг мокрую кожу, заставляя дрожать. Он взлетел высоко — слишком высоко для цурука. Зрение постепенно прояснялось, но боль усилилась от встречного ветра и отсутствия спасительной прохлады воды. Он лежал на чужом теле, прижимаясь к нему всем весом. Руки безжизненно свисали вниз, а тяжёлая голова покоилась на синем плече. Чужая ладонь обжигала спину сквозь кожу, крепко фиксируя тело, не давая сорваться вниз. Ещё несколько мгновений ушло на то, чтобы осознать: он в небе, на икране. Рядом с шумом ветра и хлопаньем крыльев послышался знакомый стук бусин, который он не перепутал бы ни с одним другим звуком. И запах. Тот самый, любимый, который хотелось вдыхать вечно. Нетейам. Сил не осталось даже на улыбку, которая так и норовила растянуть губы. Рот беззвучно открывался и закрывался словно у немой рыбы. Он попытался чуть приподнять голову — и тут же пожалел об этом. Боль глухим эхом прокатилась по вискам, в ушах зазвенело с новой силой, заглушая все звуки. Чужая, но такая любимая рука мягко легла на затылок, возвращая голову обратно на плечо. В этом жесте было столько нежности, что рифовому захотелось плакать, но слёз не было. Он умирает? Нет. Не может. Не сейчас, когда совсем скоро предстоит пройти Икнимайя, к которому он готовился всю жизнь, не сейчас, когда его семья и клан в опасности, не сейчас, когда он обрёл ещё одну причину жить — сильное, ещё не высказанное чувство к тому, кто сейчас так крепко прижимал его к себе, не давая упасть. – Я умру? — хриплый, почти беззвучный шёпот. Он едва расслышал собственный голос из-за звона в ушах, но понимал, как жалко, должно быть, звучит. Водный не слышал ответа старшего Салли. Чувствовал лишь лёгкие, убаюкивающие поглаживания по голове и горячую кровь, упрямо стекающую по груди и спине. Жгучая боль усилилась, обожгла глаза. Губы задрожали, веки вновь налились свинцом. Тёплая ладонь переместилась на спину, продолжая нежно гладить, а чужой подбородок опустился на его макушку. Было так больно и так хорошо одновременно. Хотелось раствориться под этими тёплыми касаниями, чтобы перестать чувствовать разрывающееся тело. Он не успеет. Ао’нунг столько всего не успеет сказать, столькому не успеет признаться этому синему чудиле. Слова, тяжёлым грузом висевшие внутри, так и не смогут вырваться на волю. Его больше не услышат. – Я вижу... — слова давались с мучительным усилием, раздирая горло, — вижу тебя, Нетей.. Разум заволокло туманом. Губы остались приоткрытыми, так и не успев договорить столь желанное признание. Он в последний раз попытался поднять веки, но они не поддались. Из-под ресниц прорвались лишь две горячие слезы ещё такого юного, но одновременно уже давно повзрослевшего духом воина, что готов был пожертвовать жизнью ради своего клана и своих близких. Сознание вновь покинуло его, застилая разум привычной темнотой.