See me

Сознание возвращалось не рывком, а мягко — так поднимается над лагуной утренний туман. Глаза застилала вязкая пелена; она не давала распахнуть отяжелевшие веки, сколько он ни пытался. Голова казалась свинцовой, чужой, но в душе, вопреки всему, разливалось несвойственное рифовому воину спокойствие. Первым, что он ощутил сквозь дремоту, стало прикосновение. Нежное, едва уловимое касание скользнуло по щеке, и от этого простого движения в груди разлилось глубокое тепло. Оно растеклось от сердца к кончикам пальцев, прогоняя остатки наваждения. Прохладные пальцы скользнули по лбу, убирая спутанные пряди с лица, задержались на виске, проверяя жар. Этот жест был знаком Ао’нунгу с младенчества, но сейчас ощущался иначе — не как властная забота, а как тихая молитва. Он не сразу решился открыть глаза, всё ещё цепляясь за остатки забытья. Вокруг витал знакомый запах сушёных трав и старого дерева — им был пропитан плетёный свод его маруа. Этот аромат означал безопасность. Дом. Сквозь полуопущенные ресницы он наконец различил силуэт матери. Sa’nok сидела рядом, прямая и собранная, но в её устремлённых на него глазах таилась та глубокая, молчаливая тревога, которую Ронал редко позволяла себе показывать. Заметив, что он смотрит, она тут же убрала руку и выпрямилась, возвращая лицу привычное строгое выражение. Но Ао’нунг успел заметить, как дрогнули уголки её губ — тень непозволительной для строгой Цахик нежности. Он скосил взгляд вниз: поперёк рёбер белела полоса чистой ткани, аккуратно закреплённая волокнами. Сквозь повязку проступало бледно-зелёное пятно — целебная мазь, знакомая с детства. Без сомнения, дело материнских рук. Ао’нунг осторожно, почти лениво повёл плечами, разминая затёкшие мышцы. В маруа царил мягкий полумрак, пронизанный лишь тонкими лучами света, что просачивались сквозь плетение стен. Снаружи доносился приглушённый шум деревни: плеск воды, детский смех, чей-то оклик. Жизнь шла своим чередом, не дожидаясь, пока он очнётся. — Мам... Он попытался приподняться на локте, но рана тут же напомнила о себе тупым толчком боли. Ао’нунг замер на мгновение, пережидая её, и на его губах мелькнула кривая, недовольная усмешка. Откинувшись обратно на циновку, он закинул здоровую руку за голову и уставился в плетёный потолок. Взгляд был задумчивым, но не тревожным. «Ну что ж, — подумал он, прислушиваясь к собственному тяжёлому дыханию, — на этот раз хотя бы выспался». — Как ты себя чувствуешь? — Больно, но терпимо. — Конечно, больно. Кто, не умея толком пользоваться оружием, самовольно пойдёт на розовокожих? Ты совсем перестал думать, сын мой. — У меня не было выбора. — Выбор есть всегда, Ао’нунг. — Я не мог оставить Ло’ака. — Но ты мог переубедить его, отговорить лезть прямо в пучину розовокожих монстров. — Он бы не послушался. Его брат был в опасности. Лицо Ронал застыло, будто высеченное из тёмного дерева, только желваки на скулах ходили тяжело, как камни в прибое. Глаза её стали чёрными — зрачки разлились на всю радужку, не отражая ни лунного света, ни углей, одна лишь тьма. Ноздри трепетали, дыхание сделалось медленным. Губы сжались в белёсую нитку. Ни слова. Только влажные волосы на плечах чуть дрожали — то ли от сквозняка, то ли от ярости, что билась внутри, как пойманная рыба. — Он ему не брат. О чём ты вообще думал, когда рисковал жизнью ради небесного человека? — Я не знал... Ронал смотрела на него внимательно. Тишина, повисшая в мару, была тяжёлой и напряжённой, наполненной невысказанной болью. — Что со мной произошло? — Выстрел в плечо, жизненно важные органы не задеты, но ты потерял слишком много крови, тело ослабло и было на грани смерти. — Голос Цахик оставался твёрдым, но в нём слышалась материнская тревога. — Если бы не Нетейам, ты лежал бы мёртвым грузом где-то глубоко в воде. Любимое имя застало сердце врасплох. В груди мгновенно потеплело, но на смену теплу тут же вернулся привычный страх. Руки начали трястись, плечи сжались так сильно, что ещё не зажившая рана отозвалась колкой болью. — Он жив? — Да. Из груди Ао’нунга вырвался выдох — рваный, хриплый, больше похожий на скулёж. Он зажмурился, отвернулся к стене. Плечи всё ещё подрагивали, пальцы вцепились в край циновки. Рана дёрнула от резкого движения, но ему было всё равно. Ронал опустилась рядом. Тяжёлая ладонь легла ему на затылок — она не гладила, просто держала. Крепко. Молча. А он дышал и дышал, и каждый новый вдох был легче предыдущего, будто с души стаскивали каменную плиту. Живой. Этот невозможный, невозмутимый, упрямый лесной мальчишка — живой. Облегчение накрыло его с головой. — Цирея? Отец? Ротхо? — Они в порядке. Цирея — полностью, а Тоновари сейчас лечит ногу, небольшой порез на бедре. Огромный груз переживаний и страха разом свалился с души, освобождая в лёгких место для воздуха. — Что с семьёй Салли? — Перестань засыпать меня вопросами. Тебе нужно отдыхать, волнения и переживания сейчас ни к чему. — Пожалуйста. Ронал смотрела на него долго. Взгляд у неё был тяжёлый, внимательный до жути. Она видела в голубых глазах сына столько страха и отчаяния, что, казалось, даже её суровое материнское сердце болезненно сжалось при виде своего взрослого, но всё ещё незрелого дитя. Она видела жилку на его виске — тонкую, голубую, бьющуюся часто-часто, словно пойманная рыбёшка. Видела пальцы, скрюченные на циновке, — они мелко подрагивали, и в этой дрожи было больше правды, чем в любых словах. И повязку — белая кора слегка намокла алым, пятно расползалось медленно, как закат над водой. — У Ло’ака небольшие ранения, у их матери дела хуже. Она получила стрелу в плечо и какое-то время не сможет пользоваться луком. Водный принц знал, насколько упряма sa'nok семьи Салли и как упорно она будет следовать своим обычаям, даже близко не подходя к воде, поэтому от этих слов ему стало неприятно. — Как долго я спал? — Четыре дня. До этого несколько раз просыпался из-за сильного жара. Снаружи стоял тихий, ясный вечер — из тех, что бывают после заката в сухой сезон. Небо над рифом медленно остывало, меняя цвета с золотого на нежно-лиловый, а у самого горизонта — в глубокую синеву, где уже проступали первые звёзды. Океан лежал ровный, как натянутый шёлк, и лишь изредка по его поверхности пробегала лёгкая рябь от дыхания ветра. Вода светилась — мягко, бирюзово, — тронутая планктоном, и казалось, будто само море дышит светом. – Я думал, что умру, – он не смотрел на мать, не желая видеть её подавленного вида из-за глупых ошибок, которые наделал. – Скажешь подобное ещё раз, и я не посмотрю на то, что ты ранен, Ао’нунг. Негромкие смешки заполнили тишину маруа. Его голос был хриплым, а горло саднило. Он не понимал, что происходит, как оказался в итоге жив, ведь казалось, пару мгновений назад готов был покончить с собой из-за раздражающей боли и накопившихся эмоций. В моменте хотелось перестать что-либо чувствовать, пока тёплые крепкие руки не вытащили его из пучины холодной воды. – И не знал, живы ли вы. Мне страшно, sa’nok... — Глаза начало щипать, страх словно режущая волна окутал разум и тело водного. Всё обошлось, но повезёт ли им так же в будущем? — Страшно снова оказаться там, где так легко можно кого-то потерять. Я так испугался за Цирею и Ротхо, а потом ещё Кири, Тук и этот придурок Ло’ак... Я не знал, живы ли вы с отцом, и это всё вертелось в голове, пока я... — Тихо, перестань. — Она не двинулась с места. Положила ладонь ему на затылок — широкую, шершавую от соли и гарпунов, горячую, как песок в полдень. Не гладила, не утешала. Держала. Крепко. — Ты слишком много думаешь, Ао’нунг, мы со всем справимся, просто знай, что ты не один должен нести на себе это бремя. Мы семья, и это твоё будущее племя. Они будут защищать и оберегать тебя так же, как делаешь это ты. Ветра почти не было. Листья пальм на крыше маруи едва шевелились, перешёптываясь о чём-то тихом, древнем. Весь мир за порогом дышал ровно, глубоко, умиротворённо — словно сама Эйва укрыла риф своим покоем, даруя долгожданный отдых после горечи крови и потерь. — Мы всегда будем рядом, сын мой, и поддержим в трудную минуту, главное не держи всё себе. Он не один. От этой мысли на душе стало так спокойно и хорошо, что на лице, сквозь море недавних тревог, промелькнула улыбка облегчения.

***

— Ты спас жизнь своей сестре и детям Салли, получив серьёзное ранение, доказал, что являешься храбрым воином и достойным будущим вождём. — Тоновари стоял над ним, как высокая каменная глыба, с гордо поднятой головой; широкие плечи и мощная спина были напряжены. — Но старайся впредь быть аккуратнее. Подвергая себя такой опасности, помни, что дома тебя ждут родные и близкие. Лицо вождя напряглось, глаза смотрели на сына безотрывно. Пальцы слегка покалывало, а сердце сжималось при виде раненого дитя. Он опустился на циновку рядом с Ао’нунгом и положил свою тяжёлую массивную руку ему на затылок. — Я горжусь тобой, сын. Ао’нунг моргнул. Медленно, недоверчиво. В его глазах, цветом напоминавших толщу океана в солнечный день, мелькнуло что-то совершенно неожиданное — растерянность. Та самая, мальчишеская, которую он годами прятал за напускной самоуверенностью и колкими шутками. Он вглядывался в лицо отца, выискивая привычную суровость, но Тоновари смотрел иначе — сквозь маску вождя проглядывал просто родитель, чей ребёнок едва не погиб. Ао’нунг почувствовал, как к горлу подступает ком, и сглотнул его почти с хрустом. Он не знал, что делать с этой отцовской гордостью. Всю жизнь он пытался заслужить её — кровью, потом, риском, порой безрассудным. Но сейчас, лёжа на циновке с перевязанным плечом, он вдруг ощутил себя не наследником вождя, а просто мальчишкой, которому впервые дали понять: им гордятся, он достоин. — Отец, я... — голос сорвался, лишённый привычной уверенности. Он запнулся, и в этот миг глаза его — два глубоких океана — подёрнулись влажной дымкой, как стекло под водой. Ао’нунг медленно, почти неосознанно, подался навстречу тёплой тяжести отцовской руки. Этот жест был робким, почти детским — так жмутся к родителю перепуганные малыши во время большой бури. Но сейчас, в тишине семейного жилища, никто из клана не видел, как плечи будущего вождя мелко вздрагивают, а океанская синева его глаз становится глубже от нахлынувших чувств. — Я бы ни за что их не оставил. Он поднял взгляд, и в этих синих, как бескрайние воды родного рифа, глазах больше не было ни бахвальства, ни притворства. Только обнажённая, трепещущая благодарность. Ао’нунг не отвёл взгляда, хотя очень хотелось — слишком непривычно было стоять перед отцом с раскрытой душой. Но он выдержал, позволяя Тоновари увидеть наконец не юнца с вечной усмешкой на лице, а взрослого воина, готового умереть за свой народ. — Я рад, что ты жив, Ао’нунг. Ты всё ещё с нами, и мы будем благодарить Эйву за это ещё очень долго. — Он говорил глубоким, спокойным голосом с лёгкой хрипотцой; глаза его влажные от нахлынувших чувств, продожали смотреть в лицо старшего ребёнка, а губы то сжимались, то вновь расслаблялись. — И Нетейама. Он спас тебя, так же как вы с Ротхо спасли его родных. Обязательно поговори с ним и поблагодари. — Да, отец, как только увижу. — Вчера Джейк взял его с собой на разведку. Они улетели проведать свою деревню и предупредить лесных на’ви о предстоящей опасности. Вернутся только через неделю. Ао’нунг замер. Слова отца о Нетейаме дошли до него не сразу — сначала просто звук, потом смысл, а следом странное, щемящее чувство под рёбрами. Улетел. Вчера. На целую неделю. Он моргнул, и в голубых глазах что-то едва уловимо изменилось — будто солнечный блик скользнул по поверхности воды и ушёл на глубину. Не обида, не злость, а тихая, почти незаметная тень разочарования. Так бывает, когда ждёшь чего-то очень сильно, а оно откладывается. Ао’нунг прикрыл глаза и невольно вдохнул глубже, словно пытался уловить в воздухе знакомый аромат. Но в жилище пахло только водорослями, целебными мазями и солью. Он поймал себя на мысли, что скучает по совсем другому запаху — по лесному, древесному, тому самому, что всегда окутывал Нетейама лёгким шлейфом чужого мира. Запах коры, влажной земли и свежего ветра. Сейчас он отдал бы многое, лишь бы вдохнуть его снова. — Я понял, пап.

***

Долгие два дня тянулись вечностью. Часы казались длиннее, а жизнь — всё скучнее. Лёжа на циновке часами напролёт, Ао’нунг мог лишь перебирать ворох мыслей в голове. Как он оказался в такой ситуации? В какой момент потерял ход событий? Когда его успели ранить? Правда, эти раздумья занимали едва ли четверть сознания. Всё остальное пространство заполнил один на’ви, по которому рифовый за эти дни успел безумно соскучится. Нетейам. Нетейам. Нетейам. Нетейам. Он представлял его лицо. Вспоминал, как тот хмурит широкий лоб, когда задумывается. Думал о жёлтых глазах — ярких, как лесная листва под солнцем, — которые всегда смотрели на него, Ао’нунга, с непонятным терпением. Даже когда он ершился, отпускал колкости, лез на рожон. Он скучал по этому взгляду — не осуждающему, не снисходительному, а просто тёплому. Пять дней. Он мысленно растянул эти слова, будто пробуя на вкус. Губы дрогнули — не в усмешке даже, а в слабом её подобии. Неделя без этого лесного мальчишки казалась невозможной. Без его спокойного, глубокого голоса, без тихого, но порой такого громкого и настоящего смеха, без прекрасных золотых глаз, в которых рифовый находил свой покой и трепет. Казалось, тело начало предавать его с новой силой. Но дело было вовсе не в боли в руке, а в жаре внутри, что с каждой мыслью о лесном становился гуще и слаще. Нетейама хотелось до безумия. Услышать. Увидеть. Коснуться. Он не знал, что с ним происходит, но собственное воображение вгоняло в краску и стыд. Особенно ситуацию усугубляли всплывающие воспоминания, которые потихоньку возвращалась в память рифового: обжигающие касания к голове и спине и прикосновение чужого тёплого плеча ко лбу меткайинца. Нетейам спас его, вытащил из лап смерти. Казалось, рифовый влюбился в него снова, но с большей силой и напором. Убить время помогали родные и друзья. Чаще всего заходила Цирея и подолгу смотрела на него своим жалостливым взглядом, заходили Ротхо и лесная малышка. Заплетать друг другу косы стало их маленькой традицией, которую никто не смел нарушать. Рифовый сильно привязался к младшей Салли; её манера речи и не по годам умные размышления часто удивляли и забавляли будущего вождя. — А тебе правда нравится мой брат, Ао’нунг? Правда, от подобных вопросов смешно уже не становилось. Он резко повернул голову в сторону лесной, получив в ответ неодобрительный писк. — Ну и что ты наделал, мне придётся её заново переплетать, вот блин. — Кто тебе это сказал? — Никто не говорил, просто услышала, как Ло’ак говорил об этом с Кири. Ясно. Всё-таки демон держать язык за зубами не умеет, надо будет как-нибудь его снова найти и хорошенько ударить. Не то чтобы Ао’нунг был уверен в его молчании, но не поверить старшему Салли казалось невозможным. Почему-то мысль, что теперь о его чувствах знает ещё на одного на’ви больше, не напугала, скорее он удивился, услышав подобный вопрос из уст маленькой Тук. — Ну, смотря какого брата ты имеешь в виду. — И вот что ты строишь из себя глупенького? Понятное же дело, что влюбиться можно только в Нетейама. Он ведь добрый, хороший, косички мне плетёт и на руках носит. — А Ло’ак этого не делает? — Нет, он только и умеет, что фрукты мои красть и с Циреей гулять. Когда мы выходим куда-нибудь втроём, они то и дело за ручки хватаются и в щёки целуются. Последние слова не очень понравились рифовому принцу, но вываливать своё раздражение на малышку он точно не собирался. С Ло’аком он сочтётся позже. — Затмила двум дурочкам голову любовь, вот и не обращают на тебя внимания. — Так тебе тоже затмила. Вот ты так говоришь, а потом, как они, будешь ходить за ручку и целоваться с Нетейамом. Жар опалил лицо и тело, уши стали мелко подрагивать от таких невинных, казалось бы, слов, но сердце забилось так быстро, что, казалось, ещё немного — и оно покинет тело хозяина. — Не переживай, Тук. Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь стану важнее тебя для твоего старшего братца? Да и тем более, твой большой водный друг тебя точно бросать не собирается. — Ну смотри, если обманешь, я натравлю на тебя своего илу. — Илу безобидные существа, они не смогут меня побить. — Глупая усмешка скользнула по лицу Ао’нунга от столь невинной угрозы. — Давай-ка уж сразу акулу. Только сначала придётся её приручить. — А ты научишь? Громкий смех водного эхом разнёсся над всей Ава’атлу, смешиваясь с гулом воды, разбивающейся о берег.

***

Они вернулись ранним утром, когда солнце ещё не до конца вышло за горизонт. Большие, навевающие страх на водных, икраны приземлились с громким гулом на берег океана. Ао’нунг выбежал из своего мару резкими, быстрыми движениями, совсем позабыв о пострадавшей руке. Повязка на шее стала сильно надоедать, а всё ещё слегка ноющее плечо — раздражать. Но сейчас это было последним, на что он обращал внимание, ведь перед глазами развернулась картина куда интереснее. Нетейам. В своих традиционных одеяниях. Пояс-кушак охватывал его талию широкой полосой плетёных волокон, и Ао’нунг, сколько бы ни отводил глаза, всякий раз возвращался взглядом именно туда. Узоры, напоминавшие мхи и папоротники, вились по всей длине кушака, и в них не было ни капли небрежности — только чужая, лесная, непонятная ему аккуратность. У народа рифа не носили такого. Но на Нетейаме это смотрелось так, будто иначе и быть не могло. Пояс подчёркивал линию его торса, делал плечи шире, а талию — уже, и от вида лесного в этом поясе у Ао’нунга пересыхало во рту. Плотная полоса сплетённых волокон обхватывала также голову старшего Салли, прижимала уши, делала лицо строже, резче, мужественнее. Все мальчишеские черты, которые Ао’нунг про себя находил невыносимо милыми, исчезали, уступая место чему-то хищному, собранному, сосредоточенному. И от этого превращения у рифового внутри всё переворачивалось сладкой, тягучей судорогой. И перья. Они были вплетены в его косицы с каким-то особым, лесным изяществом. Не грубо, не нарочито, а так, будто сами выросли из волос. Длинное перо горного банши — тёмно-синее, почти чёрное у основания и переходящее в насыщенную бирюзу к кончику — свисало с левого виска, покачиваясь в такт шагам. Когда Нетейам наклонял голову, перо скользило по его скуле, и Ао’нунг ловил себя на том, что следит за этим движением заворожённо, забывая моргать. Все эти чужие, лесные побрякушки, такая непривычная глазу меткайина, на Нетейаме становились единственно правильными. Будто сам Эйва создал его таким — оплетённым папоротниками, закованным в грубую кожу, с налётным визором на гордо поднятой голове. В них он выглядел старше и мужественнее. И Ао’нунг, глядя на него, чувствовал, как внутри разливается что-то горячее и совершенно, безнадёжно, бесповоротно глупое. Недолго думая, рифовый сделал пару быстрых шагов, как вдруг остановился на полпути от громкого крика с другой стороны: — Папа! Братик! Только сейчас он обратил внимание на Великого Торук Макто, который так же, как и Нетейам, был одет в свои лесные одеяния. Широкая крепкая спина и плечи явно достались старшему Салли от отца, крепкие бёдра и узкая талия также не стали исключением. Переведя взгляд снова на любимого на’ви, Ао’нунг увидел, что тот уже не один: Тук повисла на руках старшего брата, совершенно не заботясь о его состоянии после долгого полёта. Ло’ак, сначала поздоровавшись с отцом, с детским смехом прыгнул на брата со спины, а Кири стоя рядом, посмеивалась с развернувшейся картиной, одновременно обнимая отца, который с другой стороны прижимал к своему плечу Нейтири. Он смотрел. Долго. Глуша внутри сильное желание подойти, обнять — крепко и не отпускать. Но не мог позволить себе нарушить семейную идиллию. Ведь они его родные, те, о ком он всегда будет заботиться в первую очередь, не задумываясь. Он подождёт. Ждал несколько дней, пара часов проблемой не станут. Наверное. Постояв так ещё пару секунд и глядя в упор на лесного, он всё сильнее погружался в тоску и апатию, пока не встретился взглядом с золотыми глазами. Ао’нунгу казалось, что ему мерещится, что воображение уже само дорисовывает желаемое, но нет. Нетейам смотрел на него. В упор. Он открывал и закрывал рот, словно рыба, а здоровой рукой не мог даже нормально пошевелить. Тело в очередной раз предало в самый нужный момент, а сердце не переставало стучать, отдаваясь глухими ударами в ушах. Простояв так ещё секунд двадцать, рифовый заметил, как лёгкая улыбка тронула красивые губы лесного и голова слегка склонилась в знак приветствия. Не долго думая, Ао’нунг нервным движением ответил тем же, после чего, не раздумывая, побрёл прочь обратно в порядком надоевшее маруа. Какой же он всё-таки жалкий.