Соседи по несчастью

Лоэн стоял перед дверью в комнату Иллуги, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сам не понимал, зачем пришёл — на кухне отец с Флинсом наверняка будут обсуждать их с Иллуги, и находиться там было невыносимо неловко. Каждое слово отца, каждое движение — всё напоминало о том, что случилось. А здесь, за этой дверью, было как-то спокойнее. Или, по крайней мере, понятнее. Иллуги хотя бы не смотрел на него со скрываемым осуждением. Он поднял руку и робко постучал — три коротких, почти беззвучных удара. — Это я, Иллуги. — сказал он, надеясь, что голос не дрожит. Тишина за дверью длилась всего несколько секунд, но Лоэну они показались вечностью. А потом дверь приоткрылась, и чья-то рука вцепилась в его запястье, втягивая внутрь. Лоэн едва успел переступить порог, как за спиной щёлкнул замок, и Иллуги прижался спиной к двери, словно боялся, что кто-то ворвётся следом. — Ты злишься на меня? — спросил Иллуги, глядя прямо в глаза. В его бледно-голубых зрачках плескалась смесь вызова и чего-то другого — неуверенности, что ли. — За то, что мы сделали? Лоэн покачал головой, и несколько бирюзовых прядей упали ему на глаза. Он не стал их убирать — так было проще не встречаться взглядом. — Мне понравилось. — тихо сказал он, и эти слова дались ему легче, чем он ожидал. Иллуги выдохнул с таким облегчением, будто ему только что отменили смертный приговор. — Значит, я не буду извиняться. — буркнул он, оттолкнувшись от двери и плюхнувшись на кровать. Подтянул колени к груди, обхватил их руками и уставился куда-то в стену. — Чего стоишь? Садись. Лоэн поморщился. — Больно сидеть. Он подошёл ближе, остановившись у края кровати, и сложил руки за спиной, словно на линейке в школе. В комнате всё ещё пахло той самой клубничной смазкой — сладковато-приторный запах смешивался с запахом самого Иллуги, чистым и немного терпким. Лоэн вдруг понял, что этот запах ему нравится. — Тогда ложись. — Иллуги подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Или можешь сесть ко мне на колени. — добавил он, и в голосе проскользнула едва заметная хитринка. — Я немного раздвину ноги, чтобы ты не касался попой кровати. — Не нужно. — быстро сказал Лоэн, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Я лягу. Он аккуратно опустился на кровать, стараясь не делать резких движений, и устроился на боку, подложив ладонь под щёку. Так было почти не больно. Почти. — Что случилось? — спросил он, глядя на Иллуги снизу вверх. — Твой папа злится на нас? Иллуги скривился, как от зубной боли. — Да пошёл он нахер! — выпалил он. — Он никогда не понимал меня. Всю ночь он на работе, а утром спит. Я даже не вижу в нём отца. Он как... как призрак. Есть, а будто его нет. — Почему ты так жесток к нему? — спросил Лоэн тихо. — Он твой папа, и он точно любит тебя. — Для Лоэна сама мысль о том, что можно не любить своего отца, была чужой и непонятной. Даже когда мама ушла, папа остался. Папа всегда оставался. Иллуги фыркнул, но в этом звуке не было презрения — скорее, боль. — Бред. Вот мама меня любила. Она всегда была рядом. — Он замолчал, и Лоэн заметил, как его бледно-голубые глаза подозрительно заблестели. Иллуги быстро вытер их рукавом футболки, делая вид, что просто чешет переносицу. — Она готовила мне завтрак, проверяла уроки, мы смотрели вместе сериалы... А он вечно на работе. Или спит. Лоэн почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Он вспомнил свою маму, её улыбку. Вспомнил, как она проверяла его дневник, как они вместе пекли печенье. А потом — пустую квартиру, записку на кровати и отца, который сидел на кухне с белым лицом. — А где твоя мама? — спросил он, хотя уже догадывался. — Ушла. — глухо сказал Иллуги, уставившись в одну точку на противоположной стене. — Папа сказал, что она бросила нас... но я... я не верю. Это он выгнал её. Я знаю. — Они ссорились? — Лоэн начал думать о Флинсе совсем по-другому. Тот спокойный, уставший дядька, который пил чай с его отцом, теперь в глазах Лоэна превращался в кого-то страшного. В монстра, способного выгнать из дома жену, которая любила сына. Иллуги покачал головой. — Нет, я не слышал, чтобы они ссорились. Но когда папа был на работе, мама часто плакала. — Его голос стал тише, словно он рассказывал страшную тайну. — Она всегда говорила, что очень хочет пойти гулять с ним. Но его работа всегда была ему дороже нас. Ночная смена, кладбище... ему важнее мертвых охранять, чем с нами время проводить. — Он сжал колени так сильно, что побелели костяшки. — А твои родители? Они дружные? Лоэн помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать об этом было всё ещё больно, но почему-то рядом с Иллуги он мог говорить правду. — Мама ушла от нас. — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она оставила записку и заблокировала наши с папой номера. — Он перевёл взгляд на потолок, где медленно вращался вентилятор. — Но я думаю, это её выбор. В конце концов, если она захотела уйти и даже не подумала про меня... значит, она меня не любила. — Он услышал, как голос дрогнул на последних словах, и поспешил добавить: — Папа ведь не бросил меня. Он тут. И я знаю, что он любит меня. — Почему ты так обеляешь своего отца? — Иллуги скривил губы, словно пробовал что-то кислое. — Разве у него нет плохих сторон? — Может, и есть. — Лоэн пожал плечами. — Но какая мне разница? Я люблю своего папу... и он ведь единственный, кто у меня остался. Если я буду ругаться с ним, то останусь совсем один. Он сказал это так просто, так буднично, что Иллуги на мгновение замер. А потом Лоэн мягко улыбнулся — той улыбкой, которая была похожа на луч света в пасмурный день. — Думаешь, мне нужно помириться с папой? — спросил Иллуги, поворачивая голову и глядя на Лоэна сверху вниз. В его глазах уже не было вызова — только сомнение и где-то глубоко надежда. — Да. — твёрдо сказал Лоэн. — И тебе стоит сделать это перед тем, как он уйдёт на работу. — Он осторожно перевернулся на живот, устраиваясь поудобнее. Так действительно было лучше — боль отдавалась глухим, но терпимым пульсированием. — Чтобы он не переживал, пока работает. Ты же не хочешь, чтобы он все десять часов думал о том, что вы поссорились? Иллуги открыл рот, чтобы возразить — на языке уже вертелась какая-то колкая фраза, чтобы защитить себя, доказать, что он не собирается ни перед кем извиняться. Но слова застряли в горле. Он посмотрел на Лоэна — спокойного, рассудительного, лежащего на его кровати, как будто всегда здесь лежал, — и почувствовал, как что-то сдаёт внутри. Защитная стена, которую он строил так долго, дала трещину. Он выдохнул и кивнул. — Ладно. — буркнул он, но в этом «ладно» уже не было прежнего упрямства. Повисла пауза. Лоэн почувствовал, как тяжелеют веки. Разговор, переживания, всё, что случилось за этот вечер, навалилось усталостью. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и уткнулся носом в подушку Иллуги. Та пахла им — тем самым запахом, который Лоэн уже начал узнавать. — А ты в какой школе учишься? — неожиданно спросил Иллуги, нарушая тишину. — В семьдесят второй. — сонно ответил Лоэн, чувствуя, как подушка приятно холодит щёку. — Я тоже! — Иллуги аж приподнялся на локте. — Но почему я никогда тебя там не видел? Лоэн приоткрыл один глаз. — Я всегда сижу в классе. Не люблю выходить на переменах. В столовую тоже редко хожу. — Он смущённо улыбнулся, понимая, как это, наверное, странно звучит. — Если честно, я практически никого не знаю из других классов. Только Ягоду из младших, но понятия не имею, из какого она класса. — Это моя одноклассница! — Иллуги удивился так искренне, что Лоэн невольно улыбнулся. — А как вы познакомились? — Голос Иллуги стал чуть ниже, в нём появилась какая-то настороженность. — У вас было что-то? — Нет, конечно. — Лоэн тихо хихикнул. В голосе Иллуги он услышал ревность, и это было одновременно странно и приятно. Они знакомы всего ничего, а тот уже его ревнует. — Просто она часто приходит к нам в класс, чтобы принести журнал. Она староста, что ли? Или помощница? Я не знаю. Иллуги, кажется, успокоился. Он снова улёгся рядом, теперь на живот, повернув голову к Лоэну. Их лица оказались совсем близко — в нескольких сантиметрах. — А я многих знаю. — сказал он с лёгкой гордостью. — Получается, я знаю и твоих одноклассников. — Он задумался, перебирая в голове знакомые имена. — Вот, например, Далия. Вы с ним общаетесь? — Нет. — Лоэн удивился. — А вы что, друзья? — Ну... не совсем. Просто доводилось общаться. — Иллуги пожал плечами, но Лоэн заметил, как он отвёл взгляд. Тема была явно не из тех, которые хотелось развивать. Лоэн не стал настаивать. Вместо этого он снова зевнул — по-кошачьи, прикрыв глаза и чуть потянувшись. Зевок вышел таким заразительным, что Иллуги тоже зевнул, причём дважды. — Я почему-то так сильно хочу спать. — прошептал Лоэн, чувствуя, как веки становятся свинцовыми. Он машинально придвинулся ближе к теплу, исходящему от Иллуги, и уткнулся лбом в его плечо. Иллуги не отодвинулся. Наоборот, он чуть сполз вниз, устраиваясь рядом, так что их головы оказались на одном уровне. Теперь они лежали лицом к лицу, разделённые лишь несколькими сантиметрами. — Я читал, что это нормально. — сказал Иллуги, и в его голосе слышалась сонная задумчивость. — Типа после секса какие-то гормоны выходят и клонит в сон. Организм расслабляется. — М-м-м. — промычал Лоэн, уже не совсем понимая, о чём речь. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Иллуги, слышал его дыхание, чувствовал знакомый уже запах. — Пойдём завтра вместе в школу? — спросил Иллуги, и в его голосе вдруг появилась робость, которой Лоэн раньше не замечал. — С радостью. — прошептал Лоэн, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Он почувствовал, как пальцы Иллуги нашли его руку и переплелись с ней. Ладонь была тёплой, чуть влажной от волнения, но Лоэну это не мешало. Наоборот, было приятно чувствовать эту связь — тонкую нить, которая протянулась между ними за один вечер. Лоэн почувствовал, как губы Иллуги на мгновение коснулись его лба и тут же отстранились. А потом рука в его руке чуть сжалась, и Лоэн провалился в глубокий, спокойный сон, чувствуя себя в безопасности как никогда за последние несколько дней. ~~~ Флинс открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, не в силах понять, что происходит. Обычно его будильник вырывал из сна грубо, безжалостно, заставляя сердце колотиться где-то в горле, а тело — подниматься с кровати, повинуясь командам, которые мозг отдавал через силу. Но сейчас он проснулся сам. Сам. Впервые за последние несколько лет, кажется. Он прислушался к себе. Тело было лёгким, почти невесомым, словно его накачали чем-то тёплым и расслабляющим. Мышцы не ныли, голова не гудела, глаза открывались без усилия. Флинс осторожно повернул голову к окну — за тонкими занавесками уже серело небо, но до будильника было ещё минут десять. Он перевёл взгляд на экран телефона и не поверил своим глазам. Он проспал почти шесть часов. Шесть часов непрерывного, глубокого сна. Организм, измотанный тремя сутками недосыпа, наконец-то взял своё, и это был не просто сон — это было восстановление. Каждая клетка тела, казалось, благодарно гудела. Он сел на кровати, потянулся, чувствуя, как приятно тянутся мышцы спины, как хрустят позвонки, разминаясь после долгого лежания. Поднялся, подошёл к зеркалу, висящему на внутренней стороне дверцы шкафа. Отражение удивило его. Тёмные круги под глазами, которые в последнее время стали его постоянными спутниками, почти исчезли, оставив лишь лёгкую синеву, которую можно было списать на игру света. Лицо выглядело отдохнувшим, даже посвежевшим. Фиолетовые пряди, которые он обычно зачёсывал назад, чтобы не лезли в глаза, сегодня лежали мягко, послушно, словно кто-то уложил их во сне. Флинс усмехнулся собственному отражению — вот что значит нормально выспаться. Он улыбнулся шире, чувствуя, как на душе становится теплее, и вышел из спальни, прикидывая, успеет ли умыться до того, как кому-нибудь понадобится. Ванная была в конце коридора, и Флинс уже сделал несколько шагов, когда услышал звук. Лёгкий топот босых ног по линолеуму. Топот был таким знакомым, таким родным, что сердце на мгновение сжалось — именно так бегал Иллуги, когда был маленьким. Но сейчас его сыну пятнадцать, он не бегает, он ходит тяжёлой, развалистой походкой подростка, который хочет казаться взрослее. Флинс повернулся на звук и замер. Коридор словно растянулся, стал длиннее, а свет из кухни сделался каким-то неестественно жёлтым, расплывчатым. В конце этого коридора стоял Иллуги. Но не тот Иллуги, которого Флинс видел полчаса назад, когда засыпал. Этот был маленьким. Совсем маленьким — наверное, лет пяти, не больше. В руках он держал самодельный бумажный самолётик, сложенный из тетрадного листа, с загнутыми вверх крыльями, как его учил когда-то сам Флинс. Макушка была вихрастой, в густых русых волосах запутался кусочек бумаги, а на коленке темнела свежая ссадина — та самая, которую Флинс мазал зелёнкой и заклеивал пластырем с медвежонком. Когда это было? Семь лет назад? Десять? — Иллуги?.. — голос Флинса прозвучал хрипло, испуганно. Он оглянулся на дверь спальни, откуда только что вышел, — дверь была открыта, в комнате горел свет, но кровать, на которой он спал, казалась пустой. Он снова посмотрел на сына. — Что происходит? Маленький Иллуги не ответил. Он разжал пальцы, и самолётик, плавно кружась, опустился на пол. Сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его глаза — те самые бледно-голубые, которые Флинс знал с первого дня жизни сына — смотрели снизу вверх, и в них не было той детской радости, с которой малыш обычно бежал к отцу. — Папа. — сказал Иллуги, и голос его был тонким, детским, но слова... слова были чужими. Он подошёл вплотную и вцепился пальцами в штанину Флинса. Пальцы были маленькими, цепкими, но холодными, неестественно холодными. Флинс опустился на корточки, чтобы видеть лицо сына. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то в ушах. — Ты худший папа из всех возможных. — сказал Иллуги, и его пухлые детские губы искривились в гримасе, которую Флинс видел на лице уже взрослого сына всего несколько часов назад. — Лучше бы у меня было две мамы, и обе бы они ушли, чем такой папа, как ты. Мальчик отпустил штанину, поднял с пола самолётик и прижал его к груди, обхватив руками. Бумажный носик смялся под пальцами, но Иллуги не замечал этого. Он смотрел куда-то мимо отца, в стену, в пустоту. — Что ты такое говоришь, Иллуги? — Флинс попытался взять сына за плечи, но пальцы прошли сквозь, словно сквозь дым. Он отдёрнул руку, глядя на неё с ужасом. — Откуда ты... кто тебе сказал такие слова? Вокруг зазвучала музыка — не мелодия, а какой-то шум, похожий на помехи радио, которое не может поймать волну. Звук накладывался на голос сына, искажал его, мешал сосредоточиться. Флинс тряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, но видение не исчезало. Маленький Иллуги стоял перед ним, сжавшись, и его голос пробивался сквозь шум чётко, как нож сквозь масло. — Я и сейчас мечтаю о твоей смерти. — сказал он, и его детское лицо вдруг стало чужим, жестоким. — Будешь лежать там, на кладбище, которое тебе всегда было важнее нас с мамой. Флинс открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдохнуть ни звука. Он смотрел, как Иллуги разворачивается и уходит, маленькая фигурка становится всё меньше и меньше, растворяется в жёлтом свете коридора. Он хотел пойти за ним, схватить, объяснить, что это неправда, что кладбище — это просто работа, просто кусок хлеба, а не жизнь, что они с мамой были для него всем, всегда были всем... Резкий толчок в плечо вырвал его из сна. Флинс вскочил, хватая ртом воздух, сердце колотилось так, что казалось, рёбра сейчас треснут. Он сидел на своей кровати, в своей спальне, весь мокрый из-за пота. Комната была обычной — полумрак, неубранное одеяло, на тумбочке стакан с водой, которую он так и не выпил. Всё было на месте. Всё было реальным. Рядом с кроватью стоял его сын. Настоящий. Пятнадцатилетний, с вечно растрёпанными волосами и бледно-голубыми глазами, которые сейчас смотрели на него с беспокойством. В руке Иллуги держал телефон Флинса — тот самый, который орал будильником, разрывая тишину спальни. — Папа, твой будильник... — Иллуги повернул экран, демонстрируя назойливо вибрирующий значок. Флинс дрожащей рукой взял телефон, выключил будильник и уронил его на одеяло. Сделал глубокий вдох, потом ещё один. Во рту пересохло, как в пустыне. Он провёл ладонью по лицу — она была мокрой от пота. — Спасибо. — выдавил он, и голос прозвучал чужим, сиплым. Он откинул одеяло, спустил ноги на пол, чувствуя, как дрожат колени. Всё это был сон. Всего лишь сон. Его сын — вот он, стоит рядом, живой, тёплый, настоящий. И он не говорит таких слов. Не мечтает о его смерти. Флинс несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять бешеный пульс. Иллуги не уходил. Он переминался с ноги на ногу, теребил край своей футболки и явно хотел что-то сказать, но не решался. Флинс заметил это краем глаза, когда наклонялся за тапочками под кроватью. — Папа. — наконец выдавил Иллуги, и в его голосе не было обычной колючей интонации. Он звучал... неуверенно. Почти робко. Флинс выпрямился и посмотрел на сына. Тот стоял, опустив голову, и на его щеках горел лёгкий румянец — то ли от смущения, то ли от напряжения. — Что? — Флинс выгнул бровь, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ещё бушевало. — Я хочу помириться с тобой. — выпалил Иллуги, и слова эти, кажется, стоили ему огромных усилий. Он сжал пальцы в кулаки, потом разжал, потом снова сжал. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел говорить тебе то, что сказал. Просто... — Он запнулся, не находя слов. — Просто оно само вырвалось. Я не хотел. Флинс смотрел на сына и чувствовал, как от сердца отлегает камень. Тяжёлый, холодный камень, который лежал там с того самого момента, как Иллуги выкрикнул эти слова в комнате. Он думал, что придётся ждать неделями, может быть, месяцами, пока подростковая гордость позволит сыну сделать первый шаг. А Иллуги стоял перед ним сейчас, смущённый, красный, и говорил то, что Флинс так хотел услышать. — И ты прости меня. — тихо сказал Флинс. — За мои слова. Я не хотел тебя обвинять, не хотел кричать. Просто... — он усмехнулся уголком губ. — Слова вырвались быстрее, чем я успел подумать. Наверное, это у нас семейное. Он протянул руку, не зная, разрешит ли сын прикоснуться к себе. Иллуги в последнее время не любил, когда его трогали, — подростковое тело было чужим и неудобным, каждое прикосновение казалось вторжением. Но сейчас он не отшатнулся. Флинс осторожно опустил ладонь на плечо сына — просто положил, не сжимая, давая возможность отстраниться, если будет нужно. Иллуги не отстранился. — Можно я кое-что спрошу? — голос Иллуги был тихим, почти шёпотом. Он всё ещё не поднимал головы. — Только обещай, что ответишь честно. — Конечно. — Флинс кивнул, чувствуя, как напряглись мышцы под его ладонью. — Это ты выгнал маму? — Иллуги поднял наконец взгляд, и Флинс увидел в его глазах не злость, не обвинение, а настоящий, неподдельный страх. — Почему? Что она сделала? Иллуги поджал губы, и Флинс заметил, как дрогнул его подбородок. Сын изо всех сил держался, чтобы не заплакать, и это зрелище было почти невыносимым. Флинс почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Все эти три дня, пока он пытался наладить быт, пока Варка не пришёл к ним со своим сыном, пока они пили чай и кричали друг на друга, Иллуги носил в себе эту мысль. Эту мерзкую, разъедающую мысль, что отец выгнал мать. Что мать ушла не сама, а по его вине. Флинс даже не сразу нашёл слова — в горле стоял такой ком, что говорить было больно. — Я не выгонял маму, Иллуги. — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Он выдохнул, собираясь с силами. — Она ушла сама. Если бы я её выгнал, она бы пыталась связаться с тобой. Писала бы, звонила, просила прощения, искала способы тебя увидеть. Но она не отвечает на твои звонки. Не читает сообщения. — Он замолчал, давая словам осесть. — Она бросила нас, Иллуги. По своему желанию. И мне... мне жаль, что я не смог её остановить. Иллуги тяжело выдохнул — так выдыхают, когда боль, которую носил в себе долгое время, наконец выходит наружу. Его лицо исказилось, губы задрожали, и он шагнул вперёд, прижимаясь к отцу. Вцепился пальцами в его плечи так сильно, что, наверное, оставит синяки, и всхлипнул — сначала тихо, потом громче. — Почему ты не ушёл? — выдохнул он в плечо отца, и слова эти были мокрыми, сбивчивыми, полными слёз. — Тебе ведь было бы легче без меня. Ты бы спал нормально, не тратил бы деньги на школу и еду, не... — Потому что ты мой сын. — перебил Флинс, чувствуя, как горячие слёзы сына капают на его голое плечо. Он обнял Иллуги — наконец-то по-настоящему, крепко, как не обнимал его, наверное, с тех пор, как тот перестал быть маленьким. — Потому что я люблю тебя. И мне не нужно никакое «легче», если это значит отдать тебя куда-то или остаться одному. Ты — всё, что у меня есть. Он нерешительно наклонился и поцеловал сына в макушку — туда, где волосы были мягкими и пахли шампунем. Иллуги не отдёрнулся. Наоборот, он прижался крепче, его плечи ходили ходуном, и он уже не пытался сдерживать слёзы. Они текли свободно, заливая плечо Флинса, делая его мокрым и липким, но ему было всё равно. — Прости. — бормотал Иллуги сквозь всхлипы. — Прости, что сказал то, что сказал. Я не хотел. Я не хотел, чтобы ты уходил. Я просто... — Тсс. — Флинс погладил его по спине, чувствуя, как подрагивают лопатки, как напряжены мышцы. — Всё уже. Я никуда не ухожу. Я здесь. Иллуги ничего не ответил, только плакал. Плакал так, как не плакал с детства, когда разбивал коленку или терял любимую игрушку. Теперь он плакал по матери, по ушедшему детству, по словам, которые сказал отцу и которые нельзя забрать обратно. А Флинс сидел, обнимая его, и чувствовал, как слёзы подступают к его собственным глазам. Слёзы потекли по щекам, горячие и солёные, и он даже не пытался их вытирать. Когда Иллуги немного успокоился, его всхлипы стали реже, дыхание выровнялось, Флинс отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Глаза у сына были красные, опухшие, щёки мокрые, но в них уже не было того отчаяния, которое Флинс видел минуту назад. Только усталость и какое-то новое, непривычное спокойствие. — Выпей воды. — сказал Флинс, кивнув на стакан на тумбочке. Иллуги шмыгнул носом и почти улыбнулся — кривовато, но искренне. — Ты опоздаешь? — На полчаса. — Флинс пожал плечами. — Не впервой. Иллуги кивнул, взял стакан и сделал несколько жадных глотков. Потом поставил стакан обратно и, помедлив, снова шагнул к отцу — обнять. Коротко, но крепко. — Я люблю тебя, пап. — сказал он в плечо. — Даже если иногда кажется, что нет. Флинс обнял его в ответ и почувствовал, как сердце наконец-то перестаёт бешено колотиться и начинает биться ровно, спокойно. Как в тот раз, когда он впервые взял Иллуги на руки, ещё в роддоме, и понял, что теперь его жизнь принадлежит этому маленькому, сморщенному, кричащему существу. — И я тебя, сынок. — ответил он. — И я тебя. Они стояли так ещё несколько секунд, а потом Иллуги отстранился, вытер лицо рукавом и, бросив короткое «я в ванную», выскользнул из спальни. Флинс остался сидеть на кровати, глядя на закрывшуюся дверь. На тумбочке стоял пустой стакан, на одеяле валялся телефон, на экране которого застыло уведомление о пропущенном будильнике. В комнате пахло потом и слезами, и чем-то ещё — чем-то светлым, что давно здесь не появлялось. Надеждой, наверное. ~~~ Варка стоял у плиты, сосредоточенно изучая упаковку замороженной пиццы, когда Флинс вошёл на кухню. Тот замер в дверях, наблюдая за этой будничной, но такой уютной картиной: высокий мужчина в чужой кухне, в домашних штанах и футболке, с лёгкой небритостью на лице, перекладывает пиццу из картонной коробки на противень. Рядом на столешнице уже красовалась готовая пицца — с тонкой корочкой, аппетитно подрумяненная, с отсутствующими двумя треугольниками. В духовке грелась вторая, и воздух уже наполнился запахом расплавленного сыра и томатного соуса. Флинс не сдержал улыбки. Где-то в груди разлилось странное, давно забытое тепло. В этой квартире, где последние дни пахло только одиночеством и несвежим кофе, сейчас пахло домом. — Как дела? — спросил он, проходя к столу и с интересом рассматривая развёрнутую упаковку. — Да вот, читаю состав пиццы. — Варка отложил коробку и повернулся к нему, уперев руки в бока. — У тебя аллергии есть какие-то? — Флинс взял графин с водой, налил себе полный стакан и сделал несколько жадных глотков. Горло после сна всё ещё саднило, и холодная вода приятно освежила. — Никаких аллергий нет, но Лоэн не любит болгарский перец. — Варка закатил глаза, и в этом жесте Флинс вдруг увидел не строгого генерала, а обычного уставшего отца, который уже сто раз ломал голову над тем, чем накормить привередливого подростка. — Это всё Кайра разбаловала его. Он практически ничего не ест. Ну, то есть ест, конечно, но только то, что ему нравится. А нравится ему, как правило, всякая ерунда. — Лоэн капризный ребёнок? — Флинс присел на стул, чувствуя, как приятно расслабляются ноги. До работы ещё есть время, можно посидеть, поговорить. Раньше он ненавидел эти предрабочие минуты — они напоминали ему, как мало времени он проводит дома. Сейчас, почему-то, было иначе. — Ага, ещё какой. — Варка выкинул пустые коробки в мусорное ведро и вернулся к столу. — Сам по себе он очень тихий, спокойный, ни с кем не спорит. Но вот еду нормальную не ест, одежду любую не наденет. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Не знаю, правильно ли так говорить, но Кайра всегда хотела девочку. И Лоэна она воспитывала, как принцессу. Понимаешь? Привык, чтобы всё было по его желанию. Я, конечно, пытался это пресекать, но пока я на службе, она делала по-своему. А теперь вот расхлёбывай. Флинс кивнул, вспоминая, как Илона тоже баловала Иллуги, когда тот был маленьким. Только у них это вылилось в другое: сын привык получать всё, что захочет, и теперь любое «нет» воспринимал как личное оскорбление. — Ты хочешь, чтобы Лоэн пошёл в военное дело? По твоим стопам? — спросил он, крутя в пальцах стакан. — Не, я не собираюсь его заставлять. — Варка сел напротив, положив руки на стол. Жест был открытым, располагающим. — Если захочет — вперёд, я и помогу, и связи подключу. Но так, он у меня ещё даже не решил, куда поступать. То на программиста учиться хотел, то вдруг решил, что будет дизайнером. Я в этом ничего не понимаю, но если ему нравится — пусть. Лишь бы человеком вырос. — Он посмотрел на Флинса. — А твой Иллуги? Уже решил, кем будет? Флинс замялся. Поставил стакан на стол, провёл пальцем по краю, собираясь с мыслями. В голове вдруг стало пусто, хотя вопрос был простым. — Понятия не имею. — признался он, чувствуя, как поднимается волна стыда. — Я, если честно, даже не знаю, в каком классе он. Кажется, в восьмом... Или в девятом? — Он поморщился, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видел дневник сына или разговаривал с его классным руководителем. — Он мне не рассказывает, а я... я как-то и не спрашивал. Всё работа, работа. Думал, успеется. А теперь вот оглядываюсь и понимаю, что не знаю о собственном сыне практически ничего. — Ты на работу уходишь? — Варка сменил тему, чувствуя, что Флинсу сейчас тяжело говорить об этом. Тот кивнул. — Я тебе собрал поесть. — Варка кивнул на ланч-бокс, стоящий на столешнице. Аккуратный, с застёжкой, рядом с ним — термос и несколько пакетиков кофе. Флинс присвистнул, подходя ближе. Он взял бокс в руки, повертел, оценивая. Контейнер был тяжёлым, наполненным. — Ого. — Он поднял глаза на Варку. — Мне даже жена такого не делала. — Слова вырвались сами собой, и он тут же почувствовал, что сказал что-то лишнее. Но Варка только улыбнулся, не показав и тени удивления или неловкости. — Расскажешь, что там? А то сейчас не хочу открывать. — Флинс поставил бокс на место, не решаясь нарушить идеальный порядок, который Варка навёл на столе. — Пицца, курица с рисом и салат. — перечислил Варка, загибая пальцы. — Ну и перекус по мелочи: пара бутербродов, яблоко, печенье. Флинс кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Последний раз, когда кто-то собирал ему еду на работу, была Илона. И это было так давно, что он уже забыл это чувство. — Через десять минут ужин ставить надо. — Варка бросил взгляд на часы, висящие над дверью. Флинс открыл холодильник, чтобы взять сироп для кофе. Он любил пить его сладким, с карамелью, особенно перед ночной сменой — это придавало бодрости и немного сладости в унылую ночь на кладбище. Его взгляд упал на полку, где стояла газировка. Несколько банок колы, лимонад, какие-то фруктовые воды. Он удивился — он не покупал этого. Илона ненавидела сладкие газированные напитки, считала их вредными для фигуры и здоровья, и в доме их никогда не водилось. — Это ты купил? — спросил он, кивнув на банки. — Ага. — Варка подвинул противень с пиццей, проверяя, достаточно ли она подрумянилась. — Дети любят газировку. Мой без неё вообще есть не может. Ну и я взял пару банок, если захочется. Флинс постоял с открытым холодильником, разглядывая яркие этикетки. Странное чувство — видеть в своём холодильнике то, что ему нравится, а не то, что одобряет жена. Илона контролировала их рацион строго: никакого фастфуда, минимум сладкого, только полезная еда. Флинс подчинялся, потому что любил её, потому что не хотел спорить. А теперь, когда её не было, он вдруг понял, что даже не знает, что ему нравится есть. Он взял карамельный сироп, закрыл холодильник. — Я поменял постельное бельё в своей спальне. — сказал он, продолжая разговор. — Можешь лечь спать туда. Кровать большая, удобная. Или если хочешь — на диване, но на кровати, наверное, лучше. — Не нужно было, я и так мог поспать. — Варка отмахнулся, но в голосе не было возражения. Он задумался на секунду, потом спросил: — Ты куришь? Флинс удивился смене темы, но ответил честно. — Редко. Раньше курил много, потом родился Иллуги, и я бросил. Но иногда, когда нервы, тянет. — Он взял бутылку с сиропом, налил немного в кружку, поставил под кофемашину. — А ты? — Бросил полгода назад. — Варка поморщился, как от зубной боли. — А вчера на нервах выкурил одну. — Он замолчал, потом добавил. — Я просто чувствую пачку в кармане штанов и виню себя. Если Лоэн узнает, он ведь расстроится. Я обещал ему перестать курить. А сам не сдержался. Флинс без слов открыл одну из верхних полок, где у него хранились всякие мелочи, и вытащил оттуда несколько леденцов в ярких обёртках. — Держи. — он протянул конфеты Варке. — Я покупал в прошлом месяце, когда особенно курить хотелось. Как захочешь — одну в рот, и желание пропадает. Мятные, крепкие, отбивают вкус табака. Варка взял конфеты, повертел в руках, разглядывая. — Спасибо. — сказал он, и в голосе было столько искренности, что Флинс на секунду смутился. — Ты мой герой, Кирилл. — И ты мой. — Флинс тихо рассмеялся, пряча глаза. Он принялся собираться: переложил ланч-бокс в тканевый пакет, туда же аккуратно поставил термос с кипятком, добавил несколько пакетиков растворимого кофе и пачку печенья — на всякий случай. Движения были размеренными, почти медитативными. Ему нравилось это чувство — когда кто-то о тебе позаботился, и ты просто принимаешь заботу, не надо ничего придумывать самому. — Нужно проверять уроки у Иллуги? — спросил Варка, пока Флинс застёгивал пакет. — Или отобрать гаджеты? Я просто хочу понять, как вы обычно вечер проводите. Флинс замер. Он открыл рот, потом закрыл. В голове было пусто. Он действительно не знал, что отвечать. Как они обычно проводят вечер? Иллуги сидит в своей комнате, Флинс — на кухне или уже на работе. Иногда они сталкиваются в коридоре, обмениваются парой ничего не значащих фраз. Всё. Вот и весь вечер. Вот и всё общение. — Я не знаю. — признался он, и ему стало стыдно. — Он сам ложится спать. Я даже не знаю, во сколько. И про гаджеты... он сидит в телефоне постоянно, но я никогда не запрещал. Илона запрещала, а я... я просто не знаю, что делать. Варка кивнул, не осуждающе, а скорее понимающе. Встал из-за стола. — Понятно. — сказал он просто. — Разберёмся. Они вышли в коридор. Флинс надел свои старые, разношенные ботинки, накинул куртку. Поправил воротник, проверил, на месте ли телефон и пропуск. — Дом полностью в твоём распоряжении. — сказал он, поворачиваясь к Варке. — Если что — звони. Я всегда на связи. Он выпрямился, поправил сумку на плече, и тут его тело сделало то, что делало на автомате каждый вечер перед уходом на работу. Он потянулся вперёд — к тому, кто стоял перед ним. К тому, кого привык целовать на прощание. К жене. Он замер на полпути. Руки уже начали подниматься к плечам, голова наклонилась, губы сложились в привычном движении — и всё это вдруг упёрлось в мужскую фигуру, в широкие плечи, в спокойный взгляд голубых глаз. Варка стоял, не двигаясь, и смотрел на него с лёгким удивлением. — Ты понюхал меня? — спросил Варка, и в его голосе зазвучали смешливые нотки. — Или что это было? Флинс почувствовал, как кровь приливает к лицу. Щёки загорелись, шея стала горячей. Он закусил нижнюю губу, лихорадочно соображая, что сказать. Признаться, что он чуть не поцеловал другого мужчину? Сказать, что на автомате, по привычке, потянулся к жене, а её нет? Или сделать вид, что так и было — просто понюхал, по-дружески, по-свойски? Глупо. Всё глупо. — Ага. — выдавил он, и голос предательски сел. — Ты хорошо пахнешь. Он сам не понял, зачем это сказал. Варка моргнул, и на его лице появилось что-то среднее между удивлением и улыбкой. — Спасибо. — сказал он, и в голосе проскользнула тёплая нотка. — Ты тоже. Флинс хотел провалиться сквозь землю. Он лихорадочно схватил сумку, поправил лямку, которая и так висела идеально, и шагнул к двери. — Хорошей смены, Кирилл. — сказал Варка, протягивая руку. Обычное мужское рукопожатие. Безопасное. Правильное. Флинс пожал её. Ладонь Варки была тёплой, сухой, сильной. Он сжал её, может быть, чуть дольше, чем нужно, и отпустил. — Удачи с детьми. — сказал он, открывая дверь. — Если что — звони. — Обязательно. Флинс шагнул за порог, в прохладную темноту подъезда. Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок. Он прислонился спиной к косяку и выдохнул — так, словно не дышал всю последнюю минуту. Сердце колотилось где-то в горле. Он потрогал губы — они всё ещё помнили это движение, этот автоматический, дурацкий порыв, который чуть не разрушил всё. Что бы подумал Варка? Что он псих? Что он пристаёт к мужчинам? Что он вообще из себя представляет? Флинс помотал головой, отгоняя мысли. Глупости. Варка — нормальный мужик, он всё понял. Улыбнулся даже. Он вздохнул, поправил сумку и пошёл вниз по лестнице. Ноги несли его привычным маршрутом, но мысли были далеко. Он вспомнил, как Варка возился с пиццей, как спрашивал про аллергии, как собрал ему еду. Вспомнил, как тот сказал: «Ты мой герой». Вспомнил тёплую ладонь, сжавшую его руку чуть дольше, чем нужно. — Не думай об этом. — сказал он себе вслух. Голос в пустом подъезде прозвучал глухо. Он вышел на улицу. Ночной воздух был прохладным и влажным, где-то вдалеке лаяли собаки, над головой висело бледное, ещё не тёмное небо. Флинс посмотрел на окна своей квартиры — там горел свет. Варка наверняка уже накрывает на стол, зовёт мальчишек ужинать. Иллуги, возможно, даже выйдет из комнаты, улыбнётся, сядет с ними. Как будто всё нормально. Как будто они обычная семья. Флинс отвернулся и пошёл к остановке. В сумке тяжело лежал ланч-бокс. Еда, приготовленная чужим человеком. Еда, которую собрали специально для него. Он вдруг подумал, что, может быть, всё это — не просто случайность. Может быть, именно для этого он и оказался в суде в тот день, именно для этого сел на ту самую скамейку, именно для этого встретил Варку. Чтобы сейчас идти на работу и знать, что дома кто-то есть. Что кто-то ждёт. Что кто-то собрал ему ужин и сказал: «Удачи». Он улыбнулся, сунул руки в карманы и ускорил шаг. Ночная смена будет длинной, но, может быть, не такой тоскливой, как раньше.