Соседи по несчастью

Никто не ставил будильники — ни Варка, ни Флинс, ни тем более мальчишки. Поэтому утро началось не с противного звонка, а с солнца — нахального, яркого, ноябрьского, которое пробилось сквозь неплотно зашторенное окно и ударило Флинсу прямо в глаза. Он поморщился, инстинктивно прикрываясь ладонью, и несколько секунд щурился, привыкая к свету. Голова была тяжёлой после вчерашнего — не от алкоголя, а от переизбытка эмоций, которые вылились в бессонницу и тревожные сны. Но когда его взгляд упал на Варку, лежащего рядом, недовольство с лица сползло, как старая краска, и вместо него расползлась тёплая, сонная улыбка. Варка спал на спине, чуть запрокинув голову, его рука всё ещё лежала на талии Флинса, а пальцы слегка подрагивали — наверное, снилось что-то хорошее. Свет падал на его лицо, высвечивая седину на висках и морщинки вокруг глаз. Флинс смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь: ещё месяц назад они были незнакомцами, сидели в коридоре суда с бумажками о разводе в руках, а теперь лежат в одной кровати. — Доброе утро. — тихо сказал Флинс, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Варка вздохнул, пошевелился, и его веки дрогнули. Он открыл глаза — мутные спросонья, но почти сразу сфокусировались на лице Флинса. И улыбнулся. — Доброе. — ответил Варка, и его голос был тёплым, чуть хриплым от сна. — Мы вчера прямо так и заснули... Он провёл рукой по своей груди, словно проверяя, не приснилось ли ему всё. Но Флинс был рядом — реальный, тёплый, с растрёпанными фиолетовыми волосами и следами от подушки на щеке. — Да... прямо так. — подтвердил Флинс. Он наклонился ближе, касаясь кончиком носа носа Варки, чувствуя его дыхание на своих губах. — Ты ведь не жалеешь о том, что сделал вчера? Я... я всё пойму. Он затаил дыхание, ожидая ответа. В голове пронеслась целая вереница сценариев: Варка скажет, что это была ошибка, что они оба были на эмоциях, что лучше забыть. Но Варка только усмехнулся — мягко, без тени сожаления. — А ты жалеешь? — спросил он, глядя прямо в глаза. — Нет. — ответил Флинс, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Мне понравилось. Варка смотрел на него, и в его взгляде читалось что-то новое — не просто дружеское расположение, а что-то большее, то, чему он пока боялся дать имя. Мысль о том, что неплохо бы почистить зубы, мелькнула и исчезла, потому что Флинс был слишком близко, его губы были приоткрыты, и отказаться от этого было выше человеческих сил. Варка наклонился и мягко прижался к губам Флинса своими. Поначалу Флинс замер — не от испуга, а от неожиданности, от того, что этот сон становится явью. Его губы были неподвижны, и Варка уже хотел отстраниться, подумав, что переборщил, но потом Флинс ответил. Неловко, неумело — как в юности, когда первый поцелуй пахнет мятной жвачкой и страхом ошибиться. Но ответил. Их губы двигались в такт, медленно, исследующе. Варка запустил пальцы в волосы Флинса, чувствуя их мягкость. Флинс положил руку на щеку Варки, погладил большим пальцем скулу, и от этого прикосновения по телу разлилась такая волна тепла, что Варка забыл, как дышать. Поняв, что этот нежный, почти целомудренный поцелуй пора заканчивать, Флинс чуть приоткрыл губы. Варка понял без слов. Он провёл языком по нижней губе мужчины, чувствуя её мягкость и лёгкую солёность, и коснулся языка Флинса. Это было уже не просто прикосновение — это было обещание, признание, шаг в неизвестность, от которого кружилась голова. Лишь когда они услышали сочный, влажный звук, оба отстранились — резко, словно их ударило током. Между их губами повисла тонкая, блестящая ниточка слюны, и они тяжело дышали, глядя друг на друга смущённо, но счастливо. — Я так последний раз целовался, наверное, в школе. — выдохнул Варка, облизывая собственные губы. Они горели, и он чувствовал на них вкус Флинса — неопределённый, но уже такой родной. Флинс улыбнулся. А потом он резко вскочил, словно его подбросило. — Школа! — воскликнул он, и в его голосе прозвучала паника. — Дети пошли? Он уже собрался выбегать из комнаты, но тут его взгляд упал на Иллуги. Парень лежал на самом краю кровати, свернувшись калачиком, и мирно спал, даже не пошевелившись, когда яркий свет упал ему на лицо. Его рот был приоткрыт, ресницы трепетали, а во сне он что-то жевал — наверное, снилась еда. — Чёрт. — выдохнул Флинс, проведя рукой по волосам. — Похоже, в школу никто не пошёл. Варка сел на кровати, потянулся, чувствуя, как приятно хрустят позвонки. Он посмотрел на спящего Иллуги и невольно улыбнулся — парень выглядел таким беззащитным, когда спал, совсем не похожим на того колючего подростка. — Мой подавно не проснулся. — сказал Варка, вставая. — Получается, ещё один выходной на этой неделе. Он взял одеяло, которое свесилось на пол, и аккуратно накрыл им Иллуги, заправив края под матрас, чтобы парень не замёрз. — Пусть спит. — добавил он, присаживаясь на край кровати. — Всё равно уже не успеет на уроки. Флинс подошёл к сыну, наклонился и осторожно убрал волосы с его лица. Иллуги что-то пробормотал во сне и повернулся на другой бок, поджав колени к животу. Флинс выпрямился и вздохнул. — Ладно... надо бы в душ сходить. — сказал он, морщась и касаясь своей спины. — Я всю ночь проспал в этой одежде. Чувствую, какой я мокрый. Футболка прилипла к телу, и он оттянул её, чтобы проветрить. Варка заметил, как блестит его кожа на свету, и на секунду задержал взгляд, но тут же отвернулся, чтобы не смущать. — А я пойду собираться на работу. — сказал он, вставая с кровати. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась лёгкая нотка сожаления — не хотелось уходить из этой комнаты, из этого утра, из этого нового мира, который они только начали строить. — Точно! — Флинс подошёл к нему, и в его глазах загорелось беспокойство. — Ты ведь опоздал? Варка рассмеялся — тихо, с хрипотцой, и этот смех разлился по комнате, согревая холодный утренний воздух. — Начальство не опаздывает. — сказал он, надевая маску генерала, но в глазах его плясали чертики. — Начальство задерживается. По уважительной причине. Он подмигнул Флинсу и вышел из комнаты, оставляя его стоять посредине с дурацкой улыбкой на лице. ~~~ Варка замер у входной двери, уже взявшись за ручку, но не открывая. Сапоги были надеты, фуражка на голове, планшет с документами — в руке. Он опаздывал, и прекрасно это знал. Но ноги не слушались, а сердце, казалось, приросло к этому порогу, за которым оставался Флинс. Флинс стоял рядом — в домашних штанах, в той самой футболке Варки, которая была ему велика, с влажными после душа волосами, которые уже начали завиваться на концах. Он смотрел на Варку, и в его глазах было что-то такое, от чего генерал, командующий сотнями людей, терял дар речи. — Что хочешь на ужин? — спросил Флинс, и голос его звучал нарочито буднично. Но Варка видел, как дрожат его пальцы, теребящие край футболки. Как он старается не смотреть в сторону, чтобы не выдать себя. Как он специально тянет время, задавая этот пустой вопрос. Варка улыбнулся — краешком губ, тепло, понимающе. — Что угодно. — ответил он, и это «что угодно» было не про еду. Это было про них. Про то, что он готов на всё. Про то, что ему всё равно, что будет на ужине, лишь бы вечером снова оказаться здесь, в этом доме, рядом с этим мужчиной. Он поднял руку — медленно, словно боясь спугнуть — и провёл пальцами по щеке Флинса. Кожа была гладкой, тёплой, чуть колючей от недавнего бритья. — Мне до сих пор не верится. — сказал он, и голос его сел. — Что я правда решился сделать то, что сделал. — И мне. — ответил Флинс, и его губы изогнулись в улыбке. В ней не было ни привычной иронии, ни усталости — только удивление и счастье. Впервые Флинс осознал, что это странное, щемящее чувство, которое возникало каждый раз, когда Варка входил в комнату, когда их взгляды встречались, когда их руки случайно касались — это и есть то, о чём пишут в книгах. То, чего он боялся и чего так долго ждал. — Давай пока что не рассказывать детям? — предложил Варка, и его рука сползла с щеки на плечо — тяжело, уверенно, как знак собственности. Флинс не отстранился. Наоборот, чуть наклонил голову, прижимаясь щекой к его запястью. — А мы... ну... что-то официальное? — спросил Флинс, и слова дались ему с трудом. Он даже не осмелился произнести это вслух, глядя в глаза — только покосился на Варку из-под ресниц, боясь спугнуть удачу, боясь, что это был сон и сейчас он проснётся. Варка кивнул — неуверенно, но твёрдо. Внутри у него всё трепетало, как у мальчишки, который впервые признаётся в любви. — Я был бы рад. — сказал он, и голос его дрогнул. — То есть... ты хочешь стать моим парнем, Кирилл? Флинс не думал ни секунды. Ответ вырвался раньше, чем он успел сообразить — будто сердце давно всё решило, а язык просто озвучил то, что было очевидно. — Хочу. — выдохнул он, и в этом коротком слове было всё: и согласие, и обещание, и страх, и надежда. — Но детям ни слова. — напомнил Варка, и его губы коснулись губ Флинса — быстро, как будто он боялся, что если задержится дольше, то уже не сможет уйти. Он развернулся, открыл дверь и шагнул на крыльцо, в холодное ноябрьское утро, где пахло снегом и мокрыми листьями. Не обернулся. Потому что если бы он обернулся, то увидел бы Флинса, стоящего на пороге, прижавшего пальцы к губам, с расширенными глазами и растрёпанными волосами — и точно не пошёл бы на работу. Дверь закрылась. Флинс остался один в прихожей, чувствуя, как внутри всё стучит, гудит, переливается. Сердце колотилось так сильно, что заглушало даже тиканье часов. Он провёл ладонью по лицу, улыбнулся — глупо, широко, не скрываясь — и пошёл на кухню. Детям нужно было приготовить завтрак. Но руки не слушались, а мысли возвращались к одному и тому же: Варка, его губы, его слова, его рука на щеке. ~~~ Солнце уже давно поднялось над крышами, но в комнате Лоэна царил полумрак — шторы были задёрнуты, свет не включали, и только узкая полоска уличного света пробивалась в щель. Лоэн лежал под одеялом, свернувшись калачиком, и делал вид, что спит, хотя давно уже не спал — просто лежал, смотрел в стену и думал. О маме. О её словах. О том, что она снова ушла, не дождавшись ответа. О том, что она назвала его чувства к Иллуги «мерзостью». В коридоре раздался голос Иллуги — громкий, нахальный, с нотками театральности. — Возьми телефон, детка! Я знаю, ты хочешь позвонить! Лоэн замер. Эта песня — их с Иллуги внутренняя шутка, дурацкий поп-трек, который они ненавидели оба, но который почему-то всегда поднимал настроение. Сейчас Иллуги орал её во всё горло, специально фальшивя, и его голос разносился по всему второму этажу. — Я слил на тебя сотня и наверх ещё сотня! — продолжал Иллуги, и Лоэн почувствовал, как уголки губ предательски тянутся вверх. Он не хотел сдаваться. Не хотел открывать дверь. Не хотел никого видеть. Но эта дурацкая песня, этот дурацкий голос, эта дурацкая настойчивость — они ломали его сопротивление, как волна ломает песчаный замок. Дверь открылась. Лоэн стоял на пороге — растрёпанный, в мятой футболке, с красными глазами и опухшими веками. Он смотрел на Иллуги, и в его взгляде не было злости — только усталость и какая-то обречённая нежность. — Ты можешь заткнуться? — спросил он, прищурившись, но в голосе не было силы. — Ты же не можешь всю жизнь просидеть в комнате. — ответил Иллуги, не обращая внимания на тон. — Мы и так школу проспали. Он потянулся вперёд, чтобы обнять, но Лоэн сделал шаг назад — резко, почти испуганно. — Не хочу обниматься. — сказал он, развернулся и ушёл в комнату. Но дверь не закрыл — и это было главным. Иллуги вошёл следом и сразу почувствовал спёртый, тяжёлый воздух. Он подошёл к окну, отдёрнул шторы, и солнечный свет хлынул в комнату, ослепляя, заставляя Лоэна зажмуриться. Иллуги открыл окно — ворвался свежий, холодный воздух, пахнущий снегом и ноябрьской прелью, и комната сразу стала другой. — Чем занимался тут? — спросил Иллуги, потягиваясь и доставая из шкафа чистую одежду — шорты, свежую футболку, носки. — Спал. — буркнул Лоэн, зарываясь лицом в подушку и натягивая одеяло на голову. Иллуги вздохнул, подошёл к кровати и навалился на Лоэна сверху — всем телом, тяжело, но не больно, обнимая его через одеяло. — Просыпайся уже. — сказал он, уткнувшись носом в макушку Лоэна. — Папа там блинчики напёк. Целую гору. Я даже не знал, что он умеет так готовить. — Я не голоден. — буркнул Лоэн, пытаясь спихнуть с себя Иллуги, но тот держался крепко. — Тогда пошли в душ. Не можешь же ты ходить грязный. — Иллуги резко стянул одеяло, обнажая Лоэна, который от неожиданности взвизгнул, а потом, не дожидаясь возражений, подхватил его под мышки и поставил на ноги. — Идём, идём, не сопротивляйся. — Я не хочу! — Лоэн пытался вырваться, но Иллуги был сильнее — не физически, а морально. Уже в ванной, пока Лоэн стоял, опустив плечи и глядя в пол, Иллуги успел стянуть с него футболку, расстегнуть шорты, стащить их вместе с носками и, включив тёплую воду, затащить под душ. Лоэн вздрогнул от неожиданности, но сопротивляться перестал — просто стоял, закрыв глаза, позволяя делать с собой всё, что захочет его парень. Иллуги взял мочалку, выдал на неё геля — с запахом мяты, который они купили вместе, — и начал мыть Лоэна. Медленно, тщательно, не пропуская ни сантиметра. Водил мочалкой по плечам, по груди, по животу, по рукам, по ногам. Не слишком грубо — он знал, что у Лоэна нежная кожа, что от сильного трения остаются красные пятна, которые потом болят. — Расскажи, почему ночью ты не впустил меня? — спросил Иллуги, намыливая спину Лоэна, водя мочалкой вдоль позвоночника. Лоэн стоял, держа руки за спиной и не поднимал глаз. — Потому что хотел побыть один. — тихо ответил он. — Для чего? — Иллуги чмокнул его, привлекая внимание, чтобы Лоэн не уходил в себя. — Не знаю. Мне было очень грустно, и я хотел посидеть один. — Лоэн поджал губы, собираясь с мыслями. Вода стекала по его лицу, смешиваясь со слезами — или с каплями из душа, Иллуги не мог разобрать. — Можно после душа мы с тобой поговорим? Я хочу спросить у тебя кое-что очень важное. Я вчера так много думал об этом... что успел придумать свои варианты и обидеться на тебя... Иллуги замер с мочалкой в руке. Внутри что-то неприятно сжалось — не страх, нет, скорее тревога. Что могло так занять Лоэна? В чём он мог провиниться? Иллуги перебирал в голове последние дни, ссоры, разговоры, но ничего не всплывало. Всё было хорошо. Или ему только казалось? — Хорошо. — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тогда давай быстрее закончим. ~~~ Тем временем на кухне Флинс заканчивал накрывать на стол. У него было хорошее настроение — даже очень хорошее, такое, что он сам себе удивлялся. Он напёк целую стопку блинчиков: тонких, золотистых, с дырочками, как любил Иллуги, и хрустящих, как любил Варка. Половину он нафаршировал сладким творогом, половину оставил просто так — к ним можно было добавить масло, мёд или сгущёнку. На плите закипало какао, и его аромат смешивался с запахом ванили и жареного теста, создавая то самое чувство домашнего уюта, которого Флинс был лишён долгие годы. Он заварил детям какао — густое, сладкое, с пенкой, — разложил на столе масло, мёд, варенье из вишни, которое они с Варкой купили на рынке в прошлые выходные. Поставил тарелки, кружки, салфетки. Всё было красиво, аккуратно, с любовью — как в тех картинках, на которые он раньше смотрел с тоской, думая, что так не бывает. А потом вымыл посуду, вытер стол, повесил полотенце сушиться и пошёл в свою комнату — менять постельное бельё, прибираться, приводить себя в порядок после вчерашнего. Он чувствовал, как внутри всё радуется, поёт, переливается. Словно весна наступила посреди ноября. Они с Варкой больше не просто соседи. Не просто друзья. Флинсу было плевать на ярлыки типа «гей». Он никогда не был гомофобом — у него были друзья-геи, коллеги, знакомые, и он всегда считал, что каждый имеет право любить того, кого хочет. Но сейчас, когда он сам оказался в этой ситуации, когда он смотрел на Варку и чувствовал, как сердце замирает, он понял: это не про ярлыки. Это про человека. Про то, как ты можешь быть собой рядом с кем-то. Про то, что даже после всех ошибок, разводов, увольнений и боли — жизнь может подарить тебе второй шанс. Телефон на тумбочке завибрировал. Флинс взял его, и, даже не глядя на экран, улыбнулся — он словно чувствовал, что это Варка. Варка Я на работе Уже скучаю по тебе Как дела у детей? Целую Флинс тихо рассмеялся — негромко, смущённо, как подросток, которому впервые написал тот, кто нравится. Он перечитал сообщение три раза, вглядываясь в каждое слово, в каждую запятую. Манера Варки писать — коротко, по-деловому, но с этими «целую» в конце — она умиляла его до глубины души. Вы Я тоже скучаю Дети в душе, завтрак на столе Вот только начал убираться Тоже целую тебя Он отправил сообщение и ещё долго сидел на краю кровати, сжимая телефон в руках, улыбаясь экрану. Чёрт, он не чувствовал себя взрослым мужчиной — отцом пятнадцатилетнего сына, бывшим сторожем, человеком, который прошёл через развод и увольнение. Ему казалось, что ему снова пятнадцать, и он сидит у домашнего телефона, ждёт, когда красивая одноклассница ответит на звонок, чтобы спросить, что задали по математике. То же волнение, та же радость, то же чувство, что мир перевернулся и стал ярче...