вилами писано, судьбой предписано

Он слышит шёпот. Из каждого уголка леса, из каждой тёмной тени, из каждого дома. Он различает слова в бушующих волнах Озера, в хныканье ребёнка в колыбели, в тревожном ржании коней. Шёпот лепечет, нарастает, плывёт, забирает в свои объятья. «Славься, Велес! Славься, Велес! Славься, Велес!» Колдун, будучи нагим, выходит на крыльцо, прямо в густой туман, окутывающий Озеро. Шёпот крепчает, мурчит, журчит, идёт навстречу, щекочет сладко. Сердце бьётся чаще: он чует чужеродный запах. «Открой же Явь, и Навь, и Правь! Да будет Солнце ярче Гнёта!» Шёпот порастает хором голосов, взывающих к небесному. Шум в ушах невыносим до боли. Он больше не ласкает, он режет слух, бьёт и давит. Колдун глотает воздух — стылый, тяжёлый от влаги, пропахший лесом. В груди жаром бьёт лихорадка. Настаёт его час. «Открыты врата, приходи, угостись, о Велес, покровитель. Благослови и защити!» Нутро ведёт колдуна к воде, к Озеру. Его поверхность, обычно гладкая, прозрачная, точно стекло, теперь бушует, бурлит, словно мечется. Будто силится выплюнуть, низвергнуть из себя гнильё. Сердце рвётся на части — туда. Колдун ступает босыми ногами на берег Озера. Он не ощущает ни холода, ни влаги, ни твёрдых камней под стопами, всматриваясь цепким взглядом в темноту. В свете тысячи звёзд, что шатром накрывают деревню, он ясно видит мужчину. Раскинутый по земле, мертвенно-бледный, одновременно восхитительный и кошмарный. Длинные чёрные волосы манят коснуться, белые одеяния не скрывают стан и мощь. И она: сладкая завеса аромата, что манит колдуна всё сильнее. Сил сопротивляться нет, да и необходимости — тоже. Настала Велесова ночь. Та самая великая ночь, что ниспосылает ему непорочные, чистые души для обряда. Колдун вновь глотает запах неизвестного. Мокрые листья ольхи, приторная живица, разбавленная горечью слёз. Чужой аромат вплетается в его, раскрывает хвоей, глушит мхом, скручивает в водоворот, рождая необузданную похоть. Колдун опускается на колени рядом с мужчиной. Теперь, при свете полной луны, он видит: лик смазан выражением печали, словно что-то его тревожит. Колдун ласково проводит по его щеке, забирает все невзгоды, даря взамен свой тёплый, заполоняющий всё вокруг запах. Мужчина вдруг шевелится, издавая стон, и раскрывает глаза. Его губы, такие манящие, розовые, почти что девственные, дрожат; от холода ли, от переживаний или от желания... Колдун вновь забирает всё плохое, усиливает своё тепло и жар, опуская ладонь ниже по телу. Мокрая одежда не мешает разглядывать: аккуратные мышцы, плоский живот, внушительно выпирающий бугорок на паху. Он жадно поглощает взглядом всё, гладит, бесстыдно рассматривает, хищно улыбается. Мужчина дёргается, его глаза почти чернеют. Невозможно приторная вязкая жидкость струится сквозь белые брюки меж его ног. Колдун больше не медлит, позволяет себе выпустить, вытолкнуть своего зверя из заточения. Столь долгое ожидание, наконец, прерывается, когда его руки, сильные, властные, сдирают с дрожащего мужчины одежду. Тело жаждет приникнуть, впитать, вдохнуть, раствориться... ...Жар. Хёнджин приходит в себя от невыносимого жара. Всё тело горит, несмотря на облепившую его мокрую одежду. В голове шум, будто его вдарили по башке накануне. Думать больно, говорить — того хуже. Всё, что поддается интерпретации прямо сейчас, — это плывущее по венам горячее вожделение. Он слышит запах: свежий, лесной, такой... притягательный, вкусный; вдыхает и падает в терпкость еловых шишек. Вокруг плотнеет туман, перекрывая обзор, но это и не нужно. Лица касается чья-то тёплая ладонь, и головная боль отступает, заменяя себя только скачущим пульсом. Хёнджин пытается разглядеть незнакомца, охватывает взглядом только силуэт. Обнажённый, похожий на эльфа, тонкий, как хрупкое деревце, он буквально разрывает его одежду и гладит промежность тёплыми ладонями. Именно от него пахнет этим дурманом, зовёт окунуться, прогуляться по лесу, отдаться греху... Между ног мокро, влажно, скользко. Так не должно быть, думает Хёнджин, и это последнее, что способен выдать его ускользающий разум. Незнакомец разворачивает его на живот, нависает сверху и щекочет спину прядками длинных волос. Всё тело просит, умоляет, жаждет; и незнакомец отвечает на безмолвный зов. Этот лесной дурман заключает в кокон, кружит голову; Хёнджин не знает, возможно, он теряет сознание, когда его силой придавливают к земле. Он утыкается в траву лицом, но это абсолютно неважно, ведь от неё пахнет дождём, сладкой прелостью. Пальцы внутри даже не ощущаются чем-то чужеродным, неестественным; тело реагирует, содрогаясь от мурашек. — Невинный, — журчит сзади низкий голос. Если бы Хёнджин хотел возразить, да даже обернуться, то ему не дали бы возможности. Его волосы грубо хватают, вынуждая поднять голову, и Хёнджин покорно следует задумке. Оглядывает открывшуюся взору ночную даль, замечая где-то меж деревьев яркие искорки огня от костров; кажется, даже слышит чьи-то приглушённые голоса. Всё это затмевает оглушительный стон — его собственный. Он чувствует в себе чужую силу, такую яростную, такую... жадную. Так бесцеремонно, ярко, жёстко; его втрахивают в землю с такой интенсивностью, что нет возможности глотнуть воздуха. Собственному телу нравится, оно поддаётся с охотой, выгибает навстречу поясницу, позволяя незнакомцу приникнуть к спине, скользнуть глубже. Всё так... естественно. Хорошо, чертовски хорошо, как никогда ещё не было. Аромат леса проникает глубоко в грудь, застревает в глотке вместе с всхлипами от эйфории. Незнакомец отстраняется, всего на секунду, разворачивает его, чтобы теперь прижиматься к груди Хёнджина и смотреть прямо в глаза, подёрнутые дымкой вожделения. — Чудовище... — хрипит Хёнджин, послушно подставляясь под касания горячих пальцев. Он не может различить в белом мутном пятне лицо, что приближается к его. Губ касается горячее и влажное: незнакомец целует жарко, пóшло, вылизывает его рот, как какое-то животное, а затем вновь проникает внутрь. И теперь всё ощущается иначе. Чужие феромоны не просто кружат, а затягивают в глубину другой вселенной, заставляя выгибаться, стонать, кричать, извиваться. И Хёнджин снова подчиняется; с каждым криком кровь будто пульсирует, разгоняет лихорадку по телу, взрывается в голове на тысячи и миллиарды осколков. Тепло прижимающегося тела бросает в дрожь. Скольжение кожи по коже сплетается с хриплыми выдохами незнакомца, его жаркое дыхание иссушает влагу на губах. Хёнджин тянется навстречу, почти что скулит в мольбе, и ему не отказывают. Маленькая ладонь умело ласкает его член. Он буквально горит от прикосновений, ноет, внутри всё кипит, настолько горячо. Хёнджин кусает губы, хныча от удовольствия; его руки хватают изящную талию, привлекая незнакомца ближе, и это выстреливает током по венам. Угол меняется, вынуждая того двигаться чувственно, медленно и аккуратно. Озеро плещет с ними в унисон, будто пытаясь скрыть их крики и стоны в буйстве стихии. Они уподобляются животным, наплевав на всё остальное, такое бесполезное и ненужное. Хёнджину хочется ещё. Он теряет трезвость мысли, пытаясь стать как никогда ближе к этому незнакомцу, и потому двигается навстречу. Разводит широко бёдра, словно вбирая в себя всё его естество и позволяет больше, глубже, сильнее. И тот принимает это подношение, вжимая себя ещё и ещё. Теперь Хёнджин может видеть красивые голубые глаза, веснушки на белом, почти фарфоровом лице. Его выражение граничит с животной похотью и внеземным блаженством. Хёнджин хватает худую спину, вспотевшую и жаркую, оставляет на ней отметки, хрипло стонет и умоляет. Внизу уже горит, плещется жидким огнём и просится наружу. Незнакомец целует его вновь, сцеловывает выдохи, забирает дыхание языком, взамен наполняя его своим ароматом. Еловые ветки, покрытые живицей, терпкость черники, еле уловимый клевер — всё мешается с его запахом мокрой листвы. Хёнджин дрожит, изливаясь на свой живот и содрогаясь в конвульсиях удовольствия. Жаркие объятия не пускают; незнакомец и не думает прекращать, качается над ним, будто измываясь, слизывает пот с шеи, опаляет дыханием подбородок. — Пожалуйста... — просит Хёнджин, чувствуя бессилие и немощность. Незнакомец в ответ лишь ускоряется; услышал ли?.. Поднимается ветер, остужает разгорячённую кожу, треплет ветви деревьев, шепчет где-то в кроне огромного дуба на другом берегу. Слух приятно баюкают приглушённые стоны над ухом, тепло разливается от кончиков пальцев ног до макушки, забирая остаток сил. Ночь, уже давно перетёкшая в рассвет, прощается с деревней и скрывается за горизонтом. Его окутывает жуткий холод, а приглушённая ранее боль возвращается, усиленная во сто крат. Дышать снова больно, открыть глаза — невозможно. Он глухо стонет, ощущая спиной твёрдую землю. Наваждение, мучившее — или ласкающее — его всего несколько часов назад, покидает тело резко, как удар под дых. Хёнджин глухо стонет, не имея сил, чтобы подняться или позвать на помощь. Удовольствие от секса слишком резко перетекло в невыносимое страдание. Его подхватывают чьи-то сильные руки, качают в воздухе, и Хёнджин обмякает, проваливаясь в чёрное неприветливое ничто. ...В его беспокойный, наполненный страхами сон аккуратно вплетается лёгкое потрескивание огня. Хёнджин выдыхает, распахивает глаза, проморгавшись от резанувшего сетчатку света над головой, и обводит взглядом пространство. Незнакомая комната с завешанными какими-то тряпками стенами. Под лопатками — твёрдое, неудобное, под затылком — жёсткая подушка. Хёнджин поднимает задубевшее тело почти со скрипом, садится на этом жалком подобии кровати. Комната плывёт перед глазами, и он мотает головой, моментально жалея об этом. Виски простреливает сильная боль, и он со стоном укладывается обратно. Взгляд обнаруживает источник огня: пышущая жаром печка в углу комнаты. До Хёнджина пока медленно, но доходит: он точно не дома. Неужели... Ещё раз оглядывается. Нет, он не припомнит, чтобы когда-либо вообще бывал в подобных местах. Просыпается голод: желудок урчит, требуя хоть что-нибудь съедобное. Хёнджин пытается снова подняться, опирается о мягкую стену, мимолётом ловя ассоциацию с психушкой; ещё и хлопковая белая рубашка с широкими рукавами усиливает это ощущение, и он натужно хихикает. Раздразнённая гортань сжимается в приступе кашля, хриплого и каркающего. Скрежещущая боль сжимает горло, и Хёнджин морщится. Дверь в комнату внезапно открывается, впуская какого-то мужчину, услышавшего его кряхтение. — Очнулся? — Его голос обеспокоенный, мягкий. — Как чувствуешь себя? Хёнджин кивает невпопад и украдкой осматривает его. Загорелый, крепко сложенный, с проступающими сквозь чёрную рубашку рельефными мышцами. Лицо обрамляют мелкие чёрные кудри. Выражение лица предельно встревоженное, а глаза не мигают, вперившись в застывшего Хёнджина. Мужчина ведёт носом, кажущимся большим на этом лице, и недоумённо мотает головой в сторону. Запах не учуял, что ли?.. — Кто... — сипит Хёнджин, осознав, что слишком долго пялится на мужчину. — Кто вы?.. — Я Чан, — отзывается всё так же мягко мужчина и осторожно садится на стул рядом с кроватью Хвана. — Ты что-нибудь помнишь? Как попал сюда? Хёнджин послушно пытается нашарить в мозгу воспоминание, но ему любезно напоминают о бессмысленности этой затеи. Он шипит от пронзившей затылок боли и хватается за волосы. Стоп... волосы?.. Внезапное спиртовое амбре аж режет глаза своей ядовитостью, и Хёнджин снова закашливается. Перед ним, определённо точно, сильный альфа. Чан следит за корчащимся Хёнджином, подобравшись, чтобы сразу же вскочить и поймать, если тот вдруг решит чего отчебучить. — Прости, я... — Чан неловко кашляет. — Да, он резковат. Не воспринимай меня как врага, ладно? А ты... Почему без запаха? — Как?.. — шепчет в изумлении Хван, уставившись в глаза напротив. Заторможенно замечает, что один глаз Чана голубой. Линза?.. — Почему?.. — Ладно, это не столь важно, — говорит успокаивающе Чан и медленно поднимается. — Тебя как зовут? — Х... Хван Хёнджин, — машинально кидает Хёнджин. — Ого, — искренне удивляется Чан. — Ты явно не из этих мест. — Да ну? — саркастично отвечает Хёнджин. Желудок вплетается в разговор трелью, такой громкой в тишине комнаты, что даже становится неловко. — О, прости, ты же голоден! — Чан тянет ему широкую мозолистую ладонь. — Идём?.. Хёнджин пробует встать. Ноги, хоть и дрожат коленками, но ещё способны держать его прямо; так что он опирается на крепкое плечо Чана и идёт следом за ним. Просветлевшее на секунду сознание настойчиво шепчет: что-то, мать твою, не так. И дело даже не в его пропавшем запахе. Чан выводит его на большую кухню. В нос ударяется приятный аромат готовящейся еды. Хёнджин так занюхивается им, что чуть не врезается в огромный обеденный стол посреди комнаты и отшатывается в сторону, толкая Чана и пугая ещё одного человека возле газовой плиты. Тот вскрикивает в недовольстве, роняя деревянную лопатку. — Вот же ж!.. — восклицает он, тряхнув кудрями, точь-в-точь, как у Чана. — Под ноги смотрите, да? — Прости, Хан-на, — улыбается ему Чан и неуклюже хлопает по спине. Тот недовольно дует щёки, притворно замахиваясь на него лопаткой. — Тут... Это... — Хёнджин, — подсказывает Хван, однако парень даже не проявляет интереса. — Угу. Умойся сначала, потом за стол, — ворчливо говорит он, помешивая в кастрюльке что-то, распространяющее такой заманчивый дымок. — Хён. Покажи. Чан повинуется, указывая ладонью Хёнджину на небольшой закуток с раковиной и жестяным ведром рядом на табурете. Всё ещё не веря в происходящее, тот шлёпает босыми ногами по ковру и случайно мажет взглядом по висящему на стене зеркалу. Дыхание спирает в глотке, когда он понимает, что за несостыковка мучила всё его существо с момента пробуждения. Отражение, уставившееся на него в ответ в полнейшем замешательстве, мало напоминает его собственное. Лицо, на первый взгляд принадлежащее ему, неуловимо другое, непривычное. Чёрные длинные волосы — он сроду такие не отращивал! Он ощупывает губы — обычно обкусанные, в ранках от чужих укусов и своих нервных заедов, теперь пухлые, упругие, будто неестественные. Пальцем ведёт по брови — шрама как не бывало, теперь это ровная полоска из волосков. Любимый пирсинг не просто отсутствует, там нет даже намёка на прокол. Ничего. — Это не я! — истерически взвизгивает Хван, случайно задевая ведро и разливая воду по полу. — Это не я!