вилами писано, судьбой предписано

— Да, вот так, — журчит Хёнджин, держа за волосы очередного омегу. — М, глубже, детка. Ему так лень придумывать что-то серьёзное, искать то самое, своё. Какой в этом смысл, если есть целая толпа горячих омег, готовых отдаться за пару косячков и стакан пива? Он может себе позволить вертеть этим миром так, как ему хочется. Омега давится слюной, и Хвану в момент становится скучно. Он отталкивает его и натягивает брюки, грозным рыком посылая его из комнаты. Для усиления эффекта играет своими феромонами, и те глушат бедного парня, заставляя чуть ли не корчиться от отвращения. Хван усмехается. Терпкий вяжущий орех — ещё не нашлось ни одного омеги, способного выдержать его запах. Слабаки, просто мусор, так думает он, откидываясь на кресле и закуривая вишнёвую сигарету. Сладкий ликёр вплетается в его ореховую смесь, и это даже нравится ему. Вновь улыбнувшись, Хван тянется к клавиатуре, чтобы переключить клубные камеры. Он чувствует ненавязчивое приближение гона, поэтому хочет поразвлечься, растянуть удовольствие. Ну, и пару-тройку омег, если получится. Он выдыхает дым, наблюдая за мельтешащими возле сцены людьми. Скучные, серые, пришедшие лишь затем, чтобы сбросить накопленные за рабочие дни сгустки напряжения. Всё это не интересует Хёнджина; ему нужны эмоции, яркие, поглощающие, чтобы башку взрывало, раз за разом, затягивая в водоворот страсти и похоти. Дверь в подсобку хлопает, и внутрь заходит охранник, знакомый Хёнджина, Усок. Он кидает осуждающий взгляд на явно чувствующего себя хозяином жизни Хёнджина: развалившийся на кресле, с сигаретой в пальцах, ноги в тяжёлых ботинках закинуты прямо на стол. Сам он нагло ухмыляется, даже не пытаясь казаться хоть сколько-нибудь пристыжённым. — Ты закончил? — раздражённо спрашивает Усок. — Тот омега сбежал, я видел. — Ага, — флегматично отзывается Хёнджин и проводит ладонью по бритой голове. — Скукота. Усок закатывает глаза. Его цветочный запах колеблется, будто этот альфа чего-то боится. Правильно делает, думает Хёнджин, поднимаясь с кресла и хватая кожанку. Окурок тушится прямо о стол, нарочно рядом с пепельницей, но он знает: ему ничего за это не будет. Усок только морщится, отодвигаясь, чтобы пропустить Хвана к выходу. Хёнджин попадает в эпицентр чужого веселья. Смешение разных запахов кружит голову, но в самом хуёвом смысле: его тянет блевать от того, насколько это всё несочетаемо и коряво. Иногда он думает, неужели он один чувствует эту ядерную смесь на танцполе, в других скоплениях людей? Невозможно же. Мысли вечно путаются, улепётывая со всех ног и прячась в пещерке под черепком, посылают сигналы в желудок и в спинной мозг, чтобы в копчике неприятно кололось отвращение. Он продвигается к диванчикам, чтобы просто посидеть вдали ото всех и пропустить пару стаканов горячительного. Телефон в кармане настойчиво жужжит, но ему лень смотреть, кто это. И так понятно, что мать. Или отец, одна срань. Грёбаные родители не просто надоели, они заебали своими наставлениями, угрозами, обещаниями лишить сына всего на свете, если тот не возьмётся за голову. Буквально на миллисекунду откуда-то из глубины подсознания робко скребётся десятилетний Хёнджин, обиженно дует губки и тянет маленькие ручки к Хёнджину сегодняшнему. Мол, помоги мне выбраться, мы же одно целое! Как ты мог забыть своё настоящее «я»? Хёнджин смело посылает этого мелкого на хуй. Его прошлого больше нет. Существует только оно, настоящее, полное разврата, игр, запрещёнки и алкоголя. И... это ему нравится? Как ни крути. Телефон не прекращает вибрировать, и Хван зло хватает его, скрипнув зубами. На экране высвечивается контакт главного юриста компании отца, и внутри него всё холодеет. Нет... — Господин Хван? — доносится с того конца отстранённое. — Я не мог до вас дозвониться... — Что там? Я занят, — резко обрывает Хёнджин. Он уже догадывается, в чём дело, и по бритому затылку бегут мурашки ужаса. — Ну? — Ваше дело... Тот омега подал в суд. Сердце гулко бахает в грудь, заставляя Хёнджина скрючиться на диване. Воздух вдруг становится тяжёлым, так, что его не протолкнуть в глотку. Он задыхается. — И? — хрипит он на остатке кислорода в лёгких. — Что делать? — В вашем случае — надеяться, что судья скостит вам срок из-за вашего отца. Но только если он вступится за вас. Хёнджин кусает губы, осознавая, что ему пизда. Отец ни за что не будет защищать его в суде за надругательство над омегой. Никогда. Телефон вновь прыгает в руке, и Хёнджин отвечает уже машинально, в голове пролистывая варианты, как избежать трагичных последствий для себя самого. Теперь на том конце разоряется отец. — Ты — позор нашей семьи, Хван Хёнджин! — кричит мужчина, не скрывая очевидной злости. — Как ты мог довести всё до такого?! — Пап... — Я лишаю тебя любой финансовой поддержки, — не слушая жалкие возражения, твёрдо продолжает мужчина. Его тяжёлая, давящая аура доносится до Хвана даже через телефон. — Твои счета заблокированы с сегодняшнего дня. Никаких выкрутасов. Сиди дома и не отсвечивай до суда. Кусок мрази. Отец выплёвывает последнюю фразу и отключается. Хёнджину вдруг становится... горько? И противно. Он полностью уверен, что тот омега был вовсе не против их шалости. Хёнджин отчётливо помнит, как он извивался под ним и стонал точно не от боли. Даже несмотря на количество запрещёнки в венах и алкоголя в желудке, он помнил всё довольно отчётливо, в мельчайших подробностях. Как и то, что омега пах... вишней. Ему кажется, он догадывается о причине этой ситуации. Омега влюбился, но не получил взаимности. И хоть Хван ясно дал понять, что для него это не больше, чем секс на одну ночь, тот не отставал и продолжал преследовать его в клубах, ища ответы и ласку. Пришлось показать ему наглядно. Только вот... как докажешь это судье? Хёнджин кусает губы. Желание пить пропадает мгновенно, а внутри диким зверем мечется страх. Что, если его посадят?.. Да нет, его наверняка посадят. Судя по последнему разговору, папаша сделает всё, чтобы так и случилось. Хван резко подскакивает с места и быстрыми шагами покидает клуб. Оказавшись на свежем воздухе и глубоко вдохнув пропитанный выбросами кислород, он снова закуривает. Его пальцы трясутся, едва держат болтающуюся сигарету, но ему необходимо успокоить нервы. Лучше чем-то покрепче, но без денег ни один дилер не пустит его на порог. Хван бродит взад-вперёд перед входом в клуб. Кишки крутит от нервозности и тревоги, а в горле встаёт сухой комок, так что даже любимый запах вишни вызывает отвращение и тошноту. Он сплёвывает на землю, тупым взглядом уставившись вдаль, на освещённый огоньками мост. Машины вереницей педантично, друг за другом, покидают город, вызывая завистливый выдох Хёнджина. Вдруг его простреливает мысль. Ему просто нужно сбежать. Уехать, улететь, неважно. Пока не начался суд, у него есть время. Хёнджин откидывает сигарету, напяливает кожанку и прыгает в свою тачку. Ему всегда было поебать на правила, а уж сейчас — тем более, и даже полбутылки виски внутри него не остановят его от задуманного. Он выжимает сцепление и выруливает на дорогу. Да, необходимо уехать. Но сначала нужны деньги. Будучи безработным нахлебником на шее у родителей-юристов, он думает, что безбедная жизнь ему обеспечена. Конечно, бесконечное жужжание отца о долге перед ним и наставления матери найти работу можно было бы перетерпеть, отмахнуться, как от назойливых мух. Они всегда ворчат, сердятся, ругаются, а потом резко отстают на время. Правда, обычно после обещаний от Хвана пойти в фирму его друга на собеседование или устроиться временно разнорабочим. Когда-нибудь... когда-нибудь потом. Хёнджин останавливается на красный, вцепившись в руль, как в спасательный круг. В голове вновь настойчиво скребёт похороненный им заживо ребёнок. Ребёнок, что так любил музыку и рисовать. Ребёнок, что тянулся к прекрасному, как мотылёк к свету. Ребёнок, чьи мечты бесцеремонно и жестоко разбили, выбросив все его рисунки прямо из окна в кабинете. «Ты будешь юристом и точка!». Искажённое злобой лицо отца и хлёсткая пощёчина; мать, сидевшая рядом в кресле с непроницаемым лицом, которая ни слова не сказала и лишь указала сыну на его комнату. Хван скрипит зубами. К глазам подбираются слёзы, горячие, больше злые, но он упорно мотает головой. В пизду их всех. Это они виноваты, что он стал таким. Машина визжит тормозами, и он срывается с места, не дождавшись пару секунд, пока светофор изменит цвет. Он врывается в квартиру родителей. Сейчас здесь никого, и она напоминает Хёнджину холодное и тёмное логово маньяков, что утром улыбаются своим клиентам, а вечером порют друг друга по спинам и кричат в экстазе от взаимной боли. Пиздец. Хван не включает свет, подсвечивает себе фонариком на телефоне и шарит везде, куда падает его ладонь. Комоды со всякой дребеденью, вазы с хрен пойми какой эпохи, прикроватные тумбочки с запасом смазок, презервативов и игрушек. Книжный шкаф, доверху набитый учебниками по юриспруденции и криминалистике, где раньше прекрасно стояли книги сказок, а рядом валялись детские раскраски. Полупустой холодильник с банкой колы и парой заказанных накануне сэндвичей; их Хёнджин забирает с собой. На ночь глядя искать себе пропитание лениво. Его взгляд цепляет закрытый кабинет отца. Хван вскрывает замок на раз; и лучше родичам не знать, где он этому научился. Он осторожно вползает в комнату, ожидая, в порядке бреда, какие-нибудь защитные лазеры из стен или смертоносные ловушки, как в приключенческих фильмах. Нет, это всё тот же самый кабинет из его воспоминаний десятилетней давности. Убитый стол, протёртое кресло, замасленная лампа, кнопки которой Хёнджин брезгливо касается кончиком пальца. Залезает в ящик, но не обнаруживает там ничего интересного: сплошь юридические бумаги, договоры, снова презики... Боже. Какие эти альфы озабоченные извращенцы. Хёнджин усмехается от иронии. Он сам недалеко ушёл от своего отца. Правда, в отличие от своего консервативного старика, он предпочитает мужчин. Даже несмотря на всеобщую, можно сказать, всемирную толерантность, Корея до сих пор плюётся ядом в таких, как он. И это невзирая на природную приспособленность к подобному виду связей?! Серьёзно? Он разворачивается к сейфу, так любезно отсвечивающему среди корешков фальшивых книг в шкафу. С лёгкостью разгадав шифр — день появления отца на свет — Хёнджин радостно вытаскивает наружу небольшую пачку денег и папку. Последнее его, конечно, мало интересует, но что-то внутри интуитивно толкает заглянуть. Первым на глаза попадается какое-то письмо, его Хёнджин откладывает. Следующий документ заинтересовывает его больше, ведь на самом верху розовой бумажки красуется такое заманчивое слово «Завещание». — Ну-ка... Так. — Он перехватывает папку поудобнее, чтобы свет от лампы попадал на строчки. — Я, бла-бла-бла, в здравом уме твёрдой памяти... завещаю... Дом?! В деревне?! Хван Хёнджин? Он не верит своим глазам и перечитывает ещё раз. Нет, всё верно. Этот документ чёрным по розовому ясно говорит, что его прабабка завещала ему свой дом в деревне где-то в пизде на гвозде. Хван задумывается: он никогда не видел ни бабушку, ни дедушку, что уж говорить про прабабушку. Неужели... — Кем бы ты ни была, ба, — обращается Хёнджин в воздух, задрав голову, но, спохватившись, поспешно опускает глаза в пол. — Извини, ты же из клана Хванов, ты не можешь быть на небесах. Так, о чём я. Спасибо, бабуль. Выручаешь. Его настроение в разы поднимается, и в душе теперь цветёт воодушевление, а не страх. Если всё получится и он сможет продать этот дурацкий дом, то на вырученные деньги свалит из страны. Хотя бы временно. Он захлопывает папку, решая оставить её прямо на столе. Пусть этот старый козёл видит, что ему всё известно. Довольно дебильно с их стороны прятать такие вещи на видном месте, особенно после случившегося десять лет назад. Вытащив одну банкноту из пачки, Хёнджин сжимает её в руке до состояния комочка и небрежно кидает на стол. Подавись. Он закидывает еду и деньги в конфискованную из гардероба матери сумку от «Луи Виттон». Не обеднеет, у неё этих брендовых цацек хоть жопой жуй. Притормаживает рядом с сервантом, где стоит их общая фотография. Когда-то счастливые, в почти уже позабытое им время, родители обнимают его, ещё невинного бету с огоньком и желанием жить в глазах. Тогда этот тринадцатилетний ребёнок жаждал делать лучше окружающий мир. А теперь... теперь разрушает свой собственный. Фоторамка улетает на пол стеклом вниз, разлетаясь на кусочки. Хёнджин кидает сумку в машину и набирает номер. Трясучка не даёт попадать по клавишам, но он упорно стирает, набирает, стирает, набирает. Мучительно долго слушает гудки на том конце, нервно жуя губы и оглядываясь в поисках невольных свидетелей. Наконец, на его настойчивые звонки отвечает заспанный голос: — Алё? — Хён, спишь? — скорее из вежливости уточняет Хван и сразу переходит к делу. — Мне нужен Вайт. — Чел, ты время видел? Какого хуя?.. — Да-да, я тебе двойную кассу плачу. Достанешь? — Хрен с тобой. Адрес знаешь. Хёнджин довольно улыбается и садится за руль. Если повезёт, он успеет до рассвета попасть в эту хуем накрытую деревню и хотя бы оценить масштабы ситуации. Кто его знает, сколько лет там стоит эта залупа; может, от неё уже совсем ничего не осталось, кроме гнилых досок и кучки шифера. Знакомые ворота уже приветливо распахнуты; загородная резиденция его личного дилера всегда веселит Хёнджина. Сколько раз подростком его забирал отсюда отец или помощники из фирмы... и всё равно он сюда возвращался раз за разом. Сначала за алкоголем, как все впервые забухавшие детишки. Затем — за вечеринками до утра в толпе голых мужских тел. Потом, став гораздо старше, за приятной компанией на ночь. Да боже, он в этом доме девственности лишился! Сейчас же его толкает не просто потребность, а необходимость. Сбросить пар и оголить нервы, успокоить начинающийся гон. Эта срань, как всегда, вылезает не вовремя и херит все планы. И если раньше Хёнджин только бы схватился за возможность провести ночь с пользой, жёстко вбивая в кровать очередного омежку, то сейчас приколы собственного тела его только бесят. Ебучий случай. Он въезжает во двор и паркуется, замечая, что хозяин дома уже ждёт на пороге, в домашнем халате, растрёпанный, как после хорошего перепихона. Хёнджин не считает его другом, так, скорее полезным знакомым; альфам в принципе сложно дружить. А этот ещё и воняет дешёвым парфюмом с крайне пошлой древесной нотой. — Хёнджин, только потому что ты мой друг, — говорит ему хозяин, Ёсан. — Проходи. У меня для тебя сюрприз. — Пизди больше, — хмыкает Хван, следуя за ним внутрь. — Потому что я тебе плачу, вот почему. — Упустим этот нюанс, — нервно улыбается Ёсан и открывает дверь в комнату рядом с лестницей на второй этаж. — Развлекайся. Хёнджин суёт ему несколько купюр и заходит внутрь комнаты, погружённой в блядский красный неон. На кожаном диване его ждёт обнажённый парень, но Хвану он интересен в последнюю очередь. Его внимание привлекает небольшой пакетик на столе рядом, и он, улыбнувшись, плюхается рядом с омегой, сразу высыпает содержимое на поверхность, формируя аккуратные дорожки. Парень протягивает ему свёрнутую купюру, и Хван делает глубокий вдох, засасывая в себя эту гадость. Гадость, что мгновенно впитывается в слизистые и разносит невероятный кайф по телу. Инстинкты обостряются разом, и он чует запах омеги. Вишнёвая водка. Чертяка Ёсан, всё-таки, знает его слишком хорошо. Хёнджин глазами показывает на свою ширинку, и омега без лишних слов опускается на колени. Этот парень довольно красив, даже по меркам прихотливого Хвана. Его круглые глазки кажутся невинными, но пухлые губки обхватывают член со знанием дела, почти что профессионально. Его маленькая ладонь ложится на яички, мягко сжимает нежную кожу, дразнит там лёгкими поглаживаниями. Пожалуй, стоит задержаться здесь на часик. Наркотик расслабляет всё сильнее, а от ласк омеги внизу перед глазами плывут цветные мошки. Напряжённые вены проступают на его руках, когда он хватает хрупкое тело парня и усаживает на себя, сразу проникая в него. Теперь все проблемы окончательно отходят на второй план, наконец выпустив его животное из спячки. Омега скачет на нём так, словно это их последний день на земле; и в целом, Хёнджин даже не против, пока он чувствует, как узко и приятно внутри этого блондинчика. — Слезь, — приказывает Хёнджин, смакуя во рту вишнёвый запах. — Открой рот. Омега так послушно подчиняется, высовывая язык, что Хван кончает мгновенно. Отдышавшись, снова тянется к купюре и вновь вдыхает порошок в себя. Так охуительно хорошо, что хочется никуда не уходить и забыться здесь на всю ночь с этим в принципе приятным омегой. Но увы. Он поднимает вспотевшую задницу, натягивает брюки и молча выходит из комнаты. Как и десятки, сотни раз до этого. Из его послужного списка можно смело составлять пособие для демонов в аду. — Не останешься? — удивляется Ёсан, сидевший в гостиной в объятиях другого омеги. — Ночь только начинается. — Хён, мне надо по делам смотаться, — отвечает Хёнджин и протягивает ему ещё пару купюр. — Чаевые за приятный приём. — Ты уверен? — звучит обеспокоенное в его спину. — Ты под наркотой. — Поебать. Дело особой важности. — Будь осторожен, — искренне говорит Ёсан. — Хеллоуин наступил. — Я не верю в эту срань, — улыбается ему Хёнджин и выходит. Теперь он чувствует себя лучше. Руки больше не трясутся, в голове удивительно легко и пусто, а признаки гона чуть успокоились и залегли на дно. Что ж, пора в путь. Хёнджин мчит по шоссе, выжимая всю предельную скорость и мощь из своей ласточки. В салоне орёт рок, воняет вишнёвыми сигаретами и спиртом. Не изменяя своим традициям, он бухает прямо за рулём дорогущий отцовский коньяк, ибо ощущает вседозволенность вне города и бетонных коробок сильнее, чем когда-либо. Тёмные очертания леса приближаются, и Хван снижает скорость машинально, по наитию. Зудящая тревога снова карабкается по черепу. Непроглядная темень впереди нервирует, ослепляет чернотой, будто говоря: беги отсюда, придурок. Но Хёнджин не привык отступать просто так, поэтому смело давит педаль газа. Шины скрипят по мокрому асфальту, унося Хёнджина дальше, глубже в зияющую тьму. Дорога заметно ухудшается в качестве и количестве; Хвану кажется, что он едва вмещается габаритами в эту узенькую тропинку, а его зад подскакивает на каждой колдоёбине. Промучившись от силы минут пять, он глушит машину и вылезает наружу, силой хлопнув дверью. В нос ударяется запах мокрой травы, такой непривычный, природный и естественный. Хёнджин замирает на мгновение, захлёбывается воздухом. Он настолько чистый, что даже не верится. Это... точно не сон? Хёнджин включает фонарик, и его тусклый свет выхватывает покосившийся указатель с нечитаемыми символами. — О. Хрен пойми что, хрен пойми где. Хёнджин язвит чисто для себя, для самоуспокоения, храбрится, чтобы грёбаная тревожка хоть немного отпустила. Он оглядывается на оставленную машину, мимолётом думает, не влететь ли в кусты на ней, но отбрасывает эту идею сразу же. Ещё больших пиздов от отца за угробленную тачку получать совсем ни к чему. Он глубоко вдыхает, порывисто выдыхает и осторожно ступает на совсем еле заметную тропинку между деревьями и кустами. Под ногой хрустит веточка, и Хван рефлекторно пригибается к земле, как волк, вышедший на охоту. Ну, или запуганный хорёк, прячущийся от более крупного хищника. Самым страшным участком оказывается только этот незамысловатый проход в деревню, куда минутой позже попадает Хёнджин, преодолев пару чёрных кустов, напоминающих мешки с трупами. Он оглядывает местность, замечает буквально три дома на отшибе, лужу, служащую когда-то озером, и покосившийся деревянный забор между ними. Да уж. Если это полноценная деревня, то как же скучно жилось здесь этим бедолагам. Дома выглядят заброшенными, и Хёнджин даже не хочет к ним приближаться. Если судить по письму, найденному в той же папке с завещанием, дом прабабки находится сильно дальше, за вереницей деревьев, но Хёнджин не видит просвета между ними. Полная луна, нависшая над псевдо-озером, не достаёт своим светом до того лесочка, а фонарик просто поглощается глухой темнотой. По затылку скребут мурашки; а может, то просто холод, которым тянет от воды. Поросший высокой травой холм с домами не внушает доверия, но Хван решает рискнуть. Может, он сможет тут как-то заночевать?.. А утром уже отправится на поиски того самого дома. С другой стороны, если он сейчас не найдёт его, то какой покупатель вообще сунется в такую даль, где даже и цивилизации толком нет?.. Да и не похуй ли? На каждый товар найдётся свой навар, уж Хёнджин знает это, как никто другой. Он с трудом заставляет свои ноги идти вперёд, к заброшенным и уже кое-где осевшим в землю домам. Будь он хотя бы не под наркотой, возможно, и думать бы забыл лезть в эту клоаку. Но решительность альфы, упрямство характера и подпитанный бухлом Вайт в венах уже за ручку ведут его навстречу к полной и безвозвратной хуйне. Он медленно приближается к первой избе и осторожно светит в разбитое окно. На первый взгляд — никого, только запах отсыревшего дерева и совсем чуть-чуть — плесени. Хёнджин выдыхает с облегчением, как вдруг слышит чужаков. Кислый мускус. И ещё один — горький шоколад. Из-за дома с двух сторон к нему приближаются двое, и оба стопроцентные, доминантные альфы. Блять?.. — Опа, кого сюда занесло, — хриплым голосом говорит первый, с запахом мускуса. Он выглядит так, будто подрался со стаей диких волков, и расклад оказался явно не в пользу последних. — Городской альфа... — Давно у нас таких гостей не было, — вторит ему соратник, покручивая в руке что-то блестящее, Хёнджин не уверен, возможно, цепь. — Ты чё тут забыл, паинька? — Мать твоя паинька, понял? — смело выкрикивает ему Хёнджин, а сердце улепётывает в пятки. Зря он это затеял. Альфы громко смеются, и в окружающей тишине их смех, грубый, жёсткий, кажется угрозой совсем не в метафорическом смысле. Их феромоны, терпкие, невыносимые, глушат мозги, заставляют задыхаться, а сердце замирать в глотке тяжким комом. Так вот что ощущают омеги рядом с ним... — Дерзкий малый, — усмехается первый, медленно двигаясь в сторону Хвана. — Не будь ты альфой, мы бы развлеклись. — Ну, раз ты бесполезен, гони всё, что есть ценное, — подхватывает второй. — Из ценного у меня только моя жизнь, — сипит Хёнджин, придавленный запахами. Как назло, в паху крутит болезненными спазмами, предвещая скорый гон. Ещё не хватало... — Красавчик, ты допиздишься, мы и её заберём. — Теперь в голосе альфы нет даже притворного радушия. — Карманы выворачивай. — Стой-стой, — останавливает своего подельника кислый. — У него гон начинается. Принюхайся. — Хм. И правда. — Альфа ухмыляется, одним прыжком оказывается рядом с уже согнутым пополам Хёнджином и хватает его за задницу. — Хочешь, чтобы мы тебе помогли, красавчик? — Да я лучше сдохну, чем приму твою помощь, — выплёвывает ему в лицо Хван. — Так мы сейчас устроим, раз так хочешь. Кислятина уже оседает на языке, окончательно повергая ослабевшего Хвана. Он падает на землю к их ногам, тут же получая сильный пинок под дых. Дыхание резко спирает, а в грудь скрежещет боль, дикая, невыносимая, подгоняемая начинающейся ломкой. Он хватает воздух ртом, проталкивая внутрь только тошнотворный запах мускуса. — Красавчик, следующий будет в голову, — раздаётся над ним. — Отдавай всё, с чем пришёл. — Окружён, но не сломлен, — выдаёт Хван, маньячно хихикает и рывком поднимается на ноги. Его феромоны усиливаются, он их чувствует и тянет носом, чтобы вытеснить из глотки этот сраный мускус. — Хуй вам, ребятки. — Ах ты, падла городская, — ласково тянет альфа с запахом шоколада, прищуривается и разглядывает Хёнджина, шатающегося в неком подобии боевой стойки. — Ты же тут загнёшься без омежки... Лучше отступи. Отдай всё, что есть, и вали. Пока я добрый. — А я по жизни злая сука, так что сходи на хуй, — язвит Хёнджин. Альфа мгновенно звереет и кидается на Хвана, хватая его за шею и таща за собой к озеру. Тот пытается брыкаться, но слабость и шаткость ориентации блокирует все возможности. Ёбаный гон, как всегда, решает заколотить последний гвоздь в крышку будущего гроба Хёнджина. — Раз так цепляешься за свои цацки, то и сдохнешь по-королевски. — Эй, может, не надо так-то?.. — пытается воззвать к совести друга второй альфа. — Ты посмотри на его состояние, с ним делай чё хочешь... — Легко отделается, — рычит тот и оборачивает цепь вокруг шеи обмякшего Хёнджина. — Такого искать не станут. — Чувак, не вздумай его убивать! Эй! Ты что делаешь?! Хёнджин не слышит. Грязная вода больно ударяет по голове, заливается в рот, в глаза, в нос, в уши. Он уже не чувствует чужих рук, давления железа на гортань; он просто становится частью этого озера. Лёгкие обжигает вонью застоявшейся тины, в голове больно пищит пульс, сердце неровно заходится в панике. «Какая славная смерть, — думает он, дёргая конечностями из последних сил. — Сдохнуть от рук каких-то бомжей». Он мог бы подумать, а что было бы, скажи он правду тем двоим. Мол, так и так, ехал к бабке дом отжать, заблудился, простите и приютите. Но уже слишком, катастрофически поздно. Он кричит, барахтается, бьёт руками по воде, пинает воздух, но тщетно. Непреклонный альфа топит его, как какую-то шавку, нассавшую в его говнодавы. Когда вода проникает в глотку, Хван теряет сознание, сразу становясь ничем. Хван Хёнджин умирает.