вилами писано, судьбой предписано

— С ума сошёл? Я же не успею... Хёнджин просыпается от шушуканий за стенкой. Хан спорит с кем-то, судя по звонкому голосу, настырно требующему, с Чонином. Хван смачно зевает и переворачивается на живот. Как и всегда, что-то будит его непривычно рано. Непривычно для его прошлого мира, где он мог дрыхнуть до победного, да так, что хоть из пушки шмаляй — хрен встанет. Сейчас же он просыпается чётко, как по часам, где-то в восемь-девять утра. Тогда, когда весь остальной дом уже на ногах и шебуршит по своим делам. Хёнджин глядит в пол, заботливо прикрытый руками Чана одним из своих ковров пёстрых оттенков грязно-буро-коричневого. По светлой окантовке ползёт какой-то жучок, и Хёнджин кривит лицо, отворачиваясь к стене. И тут же вскрикивает, наткнувшись взглядом на застывшего у его подушки паука. На кухне затихают голоса, и Хан вздыхает. Протяжно, долго, словно вкладывая в этот вздох смирение с каждодневными приключениями Язвы. И Хёнджин не может его обвинять в этом. Весна, так рано зашедшая в эту деревню, преподнесла всем неебическое количество работы. Сынмин теперь почти не вылезает со скотного двора, готовя коровник и остальные сараи к теплу, а Чан вместе с Ханом снарядили самого Хвана убирать всякую дрянь с огорода, пока его не затопило стремительно тающим снегом. И каждый божий день на протяжении двух недель Хёнджин умудрялся влипать в какие-то истории. Сначала буквально, вляпавшись в забытую мелкими зимой кучу навоза, теперь оттаявшую и покрывшую довольно большой участок земли на заднем дворе. Хёнджин мучается с ней полтора дня и меняет примерно трое штанов, которые приходится стирать руками отдельно от других вещей. Он никогда не забудет запах хозяйственного мыла, буквально въевшийся в его нежные ручки. Затем он шатается по двору, выискивая не убранный с осени мусор, и случайно проваливается в бывшую выгребную яму. Естественно, с последующими уборками и стирками, а также ментальным восстановлением после позора. Хихикающий Хан начинает раздражать, а ехидную улыбку Минхо хочется стереть. Желательно кулаком, но Хёнджин здраво оценивает свои шансы и просто молча глушит обиду внутри. Через день он натыкается на вылезшую из леса белку и, науськанный Сынмином, решает её поймать и хотя бы накормить. Испуганный зверёк поначалу позволяет Хвану приблизиться, а затем одним прытким движением взбирается ему на плечо и исчезает где-то на крыше сарая, напоследок обгадив его рубашку. Чонин хихикает и называет Хвана навозной мухой, ищущей всякое говно на свою голову. Когда наконец наступает воскресенье, Хёнджин уходит шататься по деревне и рассматривать уже зеленеющие ветви деревьев. Он, конечно, не считает себя спецом в ботанике и всяких биологических процессах, но чересчур стремительно просыпающаяся природа кажется ему неестественной. Обычно все цветения начинаются примерно с середины апреля, разве нет?.. Едва проклюнувшиеся травинки, несомненно, радуют его, ведь это означает приближение лета. Но... не слишком ли всё торопится очнуться от зимней спячки?.. Где-то на периферии обоняния он чувствует навязчивый запах леса. Вероятно, Феликс всё так же мучается от приливов нарастающей мании, но на этот раз не спешит покидать свою избу. Тот день в начале месяца был последним, когда они виделись и разговаривали. И безумно долго, чувственно целовались, прячась чуть ли не за каждым деревом. Феликс очевидно сдерживал себя от желания вжать Хёнджина во что-нибудь и бесстыдно трахнуть, а тот просто кусал губы, дразнясь и провоцируя колдуна. Яркие картинки их неспешной прогулки вдоль Озера заставляют что-то внутри сладко заныть, и Хёнджин не может сдержать довольной улыбки, глядя на несущиеся вдаль по воде глыбы льда... Хёнджин окончательно просыпается, разгоняя остатки воспоминаний о прошедших неделях марта. Он быстро приводит себя в порядок, глотает завтрак под молчаливым взглядом всё ещё хлопочущего на кухне Хана и выходит во двор, бредя на звук знакомых цыганских бранных выражений. В воздухе, прогретом весенним теплом, стоит запах моторного масла и чего-то сладкого, вероятно, уже зацвётшего раньше времени. Он выруливает к гаражу и застаёт Чана полуголым, покрытым каплями пота и тяжёлым шлейфом перегоревшего хлеба. Барон колупается во внутренностях разъёбанного зимой трактора, хмурится, сплёвывает на землю и замечает Хёнджина лишь тогда, когда тот подходит почти вплотную. — Чан?.. — Язва, уйди лучше, — предостерегает раздражённый Чан, пиная колесо. — Классно покатались, да? Эта дрянь теперь не фурычит. — Он ещё работал, когда... — пытается возразить Хёнджин чисто из упрямства. — Я тебя прошу, свали, — практически рычит Чан, и его феромоны оплетаются крепким алкоголем, что буквально режет глаза. Хёнджин зажмуривается, отшатываясь, но упорно не уходит. — Его к весне готовить пора, а ощущение, что к могиле... — Так, — решительно говорит Хёнджин, справившись наконец с головокружением. — Отойди, я посмотрю. — Да что ты понимаешь... Хёнджин просто отодвигает Чана, чтобы глянуть на вывороченный двигатель. Конечно, он снова только играет в умного, не понимая в устройстве трактора ровным счётом нихрена. И всё же, внутреннее чутьё подсказывает ему, что делать дальше. — Да бесполезно, — машет на него рукой Чан, отходя в сторону и наблюдая, как Хёнджин с кряхтением забирается в кабину. — Она даже не заводится... — Она? — усмехается Хёнджин. — У тебя трактор девочка? — Девочка, ага, — фыркает в ответ Чан. — Колымага, а не девочка. Трактор, словно оскорбившись на обзывательство, чихает, дёрнувшись всем корпусом, и затихает. Хёнджин хмурится, оставив попытки завести двигатель, и высовывается из окна. — Фильтр менял? Чан недоумённо приподнимает бровь, а затем ехидно уточняет: — Какой из? — Да любой, — обрывает Хван и выпрыгивает из кабины. — Судя по чёрному дыму из выхлопки, воздушному пизда. Да и я заметил, что хреново реагируют педали. Короче, думаю, дело в фильтре. Запасной есть? — Ты кто такой и куда дел Хёнджина? — в притворном ужасе вскрикивает Чан, однако его глаза смеются. — Да, где-то в сарае валялся. И это, вы мне сарай разнесли. Не думай, что я забыл. Чинить все втроём будете. — Давай сначала с трактором твоим закончим, ладно? — добродушно предлагает Хёнджин, уже предвкушая любимое ковыряние в запчастях машины... ...— Хёндж, откуда тачка? — присвистывает какой-то альфа постарше, отхлёбывая дешёвого пива. — Ещё и такая пиздатая. — Родичи задарили, — горделиво выпячивает грудь Хёнджин. Отросшие и осветлённые пару недель назад волосы мешают обзору, но упорно не забирает их, чтобы казаться более дерзким, что, в общем-то, ему вполне удаётся. Испачканная в масле рубашка и старые драные джинсы возвышают его самого в своих же глазах до ранга крутого плохого парня. Взгляды заинтересованных омег лишь подстёгивают это ощущение, и Хёнджин улыбается, вновь скрываясь под капотом. — Дорогая, сука, раритетная, и ломается не хуже омеги-девственника на вечеринке... — Хуя выдал, — ржёт второй альфа, подмигивая сидящему рядом омеге. — Нравится тебе там колупаться? — Ага, — отзывается Хван, мыслями уходя в размышления о двигателях и подшипниках. — Раз отец не даёт творческой свободы, хоть так... В гараж входит небольшая компания, приветственно всем кивая, и их главарь, невысокий бета в очках, направляется прямиком к Хёнджину, расплываясь в широкой и искренней улыбке. — Уджи! — Хёнджин раскидывает руки для объятий, запоздало отпрянув. — Прости. Я грязный и вонючий, как свинья. Проходи. Вечеринка вся твоя. Парень хлопает Хвана по плечу и отходит дальше, к небольшому помосту со сваленными в кучу инструментами. Безошибочно одним движением он выдирает гитару и подключает её к колонке. Все присутствующие замолкают, теперь обратив внимание на готовящегося к выступлению певцу. Хёнджин слушает знакомые мелодии вполуха, виляя задом в такт ритму. Он никогда не сомневался в этом коротышке с безупречным музыкальным слухом, и потому Уджи стал частым гостем на его мини-вечеринках в гараже. А умотавший в командировку на две недели отец предоставил прекрасную возможность зависать здесь с приятелями до утра, пока матушка управляла фирмой самостоятельно и заявлялась домой чуть ли не позже самого Хёнджина. Конечно, он подозревает, что мать занимается далеко не только работой, но... Ему плевать. Как и им обоим на его жизнь. При воспоминании о родичах у Хёнджина резко портится настроение, и он, стянув рубашку, плюхается на диван. Не сводивший с него глаз весь вечер омега тут же придвигается ближе, но Хвану даже это сейчас не нужно. Он аккуратно отпихивает от себя надувшего губы парня и тянется за бутылкой пива, моментально пристывая задницей к подушке и холодея. У входа в гараж стоит разозлённый отец. Он сжимает в руке телефон, а его помятый пиджак свидетельствует о том, что он даже не бывал дома и с самолёта помчался прямиком сюда. Вот дерьмо... Музыка тотчас же стихает. Кто-то из парней неуверенно скулит «Мистер Хван?», а Хёнджин сглатывает сухой комок. Ему пизда. Сначала за посиделки в гараже вместо учёбы, потом — за покрашенные волосы. И уж в последнюю очередь за колупание в собственной машине и распитие алкоголя. А вообще, какого хуя? Ему уже восемнадцать, он имеет право пить хотя бы пиво... Отец одним шагом пересекает комнату и дёргает за руку вскрикнувшего Хёнджина. Не слушая его вялые оправдания и тихие перешёптывания за спинами, он тянет сына наружу и буквально закидывает на заднее сиденье своей машины, как какую-то нашкодившую шавку. Хёнджин больно ударяется плечом, но разумно выбирает молчать. Охранник на водительском монотонно просит пристегнуться и медленно выруливает с территории. Всё, что остаётся Хёнджину, это унылым взглядом провожать застывших товарищей в гараже возле его тачки. — Позорище! — кричит отец, едва они оказываются за дверьми дома. — Это что за вид?! Что за посиделки ты там устраиваешь, пока меня нет? Где твоя мать? Хёнджин хочется огрызнуться, что та кувыркается в постели с другими, но решает не лезть в их отношения и не подливать масла в огонь. Отец шагает из угла в угол, сверкая покрасневшими от бешенства глазами и распространяя горький кофейный запах со сгоревшей карамелью. В ответ на это Хван играючи усиливает свой феромон, и терпкий орех заставляет сильного альфу поперхнуться. — Ты меня своей вонью не души, — угрожающе доносится от него. — Неси ножницы. — Что?.. — Внутри Хёнджина всё холодеет от ужаса. — Неси. Ножницы. На негнущихся ногах Хёнджин подходит к комоду возле выхода в коридор и машинально шарит в верхнем ящике, где мать хранит бесполезные предметы для шитья. Так, мишура, чтобы похвастаться перед подружками своим невъебенным талантом пиздеть. Пальцы нащупывают холодную сталь, и Хван выуживает небольшие ножницы, которые тут же выхватывает отец. — Завтра же пойдёшь в парикмахерскую и сделаешь нормальную стрижку, — зло цедит он, обрезая рваным движением клок волос, что так бережно отращивал Хёнджин. — И перекрасишься в естественный цвет. Хёнджин только и может, что глотать жгучие слёзы, раздирающие глотку отчаянием и безысходностью. Вот всегда так... Никакого самовыражения. Лишь желание подстроить, подмять под себя и навязать никому нахуй не сдавшиеся стандарты и пресловутые семейные бизнесы. Отец швыряет ножницы на стол и уходит к себе, всё ещё ругаясь в воздух и сотрясая его своим феромоном. Хёнджин тоже удаляется в спальню и, не включая свет, бредёт в ванную, чтобы оценить масштабы катастрофы. Он выглядит бледнее обычного, а неровная прядь у лица и вовсе вгоняет в уныние. А какого хуя?.. Он ныряет в тумбочку под раковиной и достаёт машинку. Почти непользованная, тяжёлая, она вызывает где-то глубоко внутри желание включить её в розетку, набрать ванну и... Хёнджин мотает головой, прогоняя и эти ужасные мысли, и покатившуюся по щеке одинокую слезинку. Что ж, как будет угодно отцу... В раковину потихоньку падают светлые волоски, а Хёнджин улыбается жуткой кривой улыбкой. Как скажешь, пап... Будет тебе «нормальный» сын... ...— Язва? — выводит Хёнджина из размышлений обеспокоенный голос. — Ты чего завис? Хван трясёт головой. Эти ненужные воспоминания слишком часто навещают его сознание. Словно знаменуя непрошенную тоску по своему миру... Он засучивает рукава и слабо улыбается подошедшему Чану, принёсшему всё, что нужно для починки трактора: фильтр, перчатки, уплотнительные кольца и пару ключей. — Придётся запачкаться, — с хитрой улыбкой говорит Чан, на что Хёнджин отрешённо мугукает. — Ты чего нерадостный такой... Да чему тут радоваться... Он уже и забыл, что сегодня его день рождения, оттого и неудивительно, почему и остальные ни словом не обмолвились об этом. Может, и к лучшему, он всё равно не привык справлять праздники. Хёнджин выдыхает, заталкивая куда-то поглубже ощущение тоски, и бодро командует: — Вскрывай, товарищ тракторист. Так и быть, пожертвую своими ручками ради благого дела. — Не паясничай, тебе ещё сарай чинить, бедовый, — хмыкает Чан, и они оба принимаются за работу. Хёнджин вновь чувствует знакомый запах леса, втягивает его носом и чуть ли не задыхается от сладости феромонов. Феликс что, осмелился выползти из своей холостяцкой берлоги?.. Он вертит головой, оглядываясь, но не замечает поблизости никого, кроме вспотевшего Чана и приближающегося к ним Чонина. — Чего делаете? — скорее из вежливости интересуется он, нервно подскакивая на месте. Хёнджин мгновенно настораживается: он уже успел выучить все признаки, по которым ясно, что эта нечисть задумала нечто, о чём взрослым знать необязательно. — Язва, ты долго?.. — Я в этом не участвую, — тут же отзывается Хван, утирая пот со лба и пачкая его маслом. — Ай, блять. — Да я же ничего... — растерянно тянет Чонин и сразу переводит тему: — Дядя Хан с Минхо баню затопили. Идёте? Чан смотрит на него с таким видом, будто тот сказанул что-то из разряда «А вы знали, что коровы дают молоко?», и фыркает. Хёнджин хлопает его по мокрому плечу, так же пачкая кожу, и уворачивается, чтобы не получить ответку. Чонин хихикает, наблюдая за ними, и торопится исчезнуть, бросив напоследок: — Язва, только никуда не уходи. Ты... Не договорив, русал убегает в дом, оставив после себя черничный шлейф, и Чан щурит глаза. Он захлопывает крышку сбоку трактора и залезает в кабину, чтобы проверить, увенчались ли успехом их труды. Хёнджин замирает в ожидании, затаив дыхание. Раздавшееся урчание мотора приятно ласкает слух, и он облегчённо выдыхает. Не растерял ещё сноровку, получается... — Не думал, что когда-нибудь скажу это, Хёнджин, — говорит заметно повеселевший Чан, спрыгивая на землю. — Но у тебя талант. — Какой? — машинально отзывается Хёнджин. — Ломать, а потом чинить? Да я мастер-ломастер. Чан смеётся, да так заразительно, что Хван подхватывает. Тревожащее глотку ощущение отпускает на это краткое мгновение единения с чужим по крови человеком, который теперь кажется ему самым родным на свете... ...— Не ходите, дети, по лесу гулять! — весело кричит в стену из деревьев Хёнджин. Он знает, что эти два драных чёртика затаились в самой глубине чащи. — Кто не спрятался, я не виноват! Он сам не понимает, почему поддался на уговоры и двинулся вслед за хитро улыбающимся Чонином, позвавшим его куда-то за собой. Он уверен, что где-то там, вне пределов его видимости, за спиной Русалки хихикал Чертила, подначивая на эту глупейшую авантюру. Впрочем, Хёнджин осознаёт ясно и чётко, что проводить время с ними ему даже нравится. Из ближайших сверстников мало кто удостаивает его своим вниманием. Хан теперь старается избегать Хвана, отделываясь дежурными фразами, а его ревнивый охранитель Минхо и вовсе пугает до чёртиков. Чего доброго, отвернёшься — напихает лопухов за щеку. А эти мелкие... Ну, с ними хоть весело. Пребывая в своих мыслях, Хван не сразу замечает, что забрёл куда-то сильно не туда. Вокруг стоит такая тишина, что барабанные перепонки пищат от её звона. Тёмные очертания леса впереди не внушают игривости, а наоборот, навевают жути. Он передёргивается. В лёгкой рубашке прохладно, ещё и воздух залезает под неё, скребясь там тихим страхом. — Ребят?.. — кидает в пустоту Хёнджин, не получая ответа. Эти черти его обманули. По кронам деревьев шуршит ветер. Он усиливается с каждой секундой, пригибает ветви ниже, почти к самой земле, треплет волосы Хёнджина. Теперь его охватывает настоящий ужас. Он заблудился. Ни сзади, ни спереди — выхода нет. Непроглядная глухота зелени, уже яркой, несмотря на начало весны, выстроенные, как солдатики, стволы. Только и ждут приказа. — Эй?.. — делает ещё попытку Хван, и в ответ доносится лишь свист и отдалённый крик какой-то лесной птицы. Ветер вновь шелестит листвой, бередит сердце испуганного Хёнджина. Здесь он полностью во власти природы. Непредсказуемой. Загадочной. Опасной. Совсем как Феликс. При воспоминании о колдуне в животе приятно стонет, и Хёнджин пугается уже всерьёз. Снова мания? Да сколько можно?! — Это, блять, уже не смешно! — грозно кричит он в воздух, стараясь казаться храбрым хотя бы в своих глазах. — Выходите, чертилы сраные! Хватит с меня! Слова крикливым эхом разносятся по лесу, и на долю мгновения всё стихает. Где-то справа шевелится ветка, и Хёнджин отшатывается, а шелест бежит дальше, в глубину. Повинуясь наитию, Хван медленно бредёт вслед за невидимым указателем. Он хочет думать, что его ведут на выход, но уже скоро понимает обратное. Обоняния касается просто ядерный запах чужих феромонов. Сладкая трава с еловыми ветвями, оплетёнными терпкой вишней. Альфа в мании. И сейчас он движется прямёхонько в его ловушку. Хёнджин подрывается с места и бежит в другую сторону, в спину стонет ветер, треплет рубашку, кусает затылок. Деревья возвышаются над ним, перешёптываются, словно насмехаясь, изгаляясь перед инстинктом. Внутренний голос твердит, нет, истерически визжит, что здесь опасно, нельзя находиться; налитое тяжестью тело начинает сопротивление. Собственные гормоны тянут его назад, на запах, буквально вплавляющий себя в грудь. — Отстань! — верещит Хёнджин, спотыкаясь о ветви и кочки. Он может физически ощущать присутствие Феликса. В шуме ветра за спиной, в шорохе листвы, в перекличке птиц. И Хёнджин уверен: Феликс знает, где он. В животе растекается тягучее, томное тепло. Всё сильнее пахнет еловыми ветвями, и это уже невозможно игнорировать. Хёнджин замирает посреди небольшого холма, всматриваясь в происходящее за горизонтом. Кажется, он убежал ещё дальше от выхода. Он вслушивается в окружающие звуки. Лес будто успокоился, решив отпустить его. Хван переводит дыхание, пытается усмирить колотящееся где-то в глотке сердце. Тревожный страх надоедливо свербит на подкорке, напоминая, как сильно он зависим от своих инстинктов. До слуха доносится далёкий шёпот, словно прорастающий сквозь землю вместе с молодой травой. Передышка была всего лишь частью игры, и Хёнджин понимает это слишком поздно. Он вновь срывается с места. Обречённое осознание уже готовится упасть в голову начавшего уставать Хёнджина. Ему не противостоять собственным желаниям. Всё его существо тянется обратно, в глубину шуршащих голосов леса; здравый смысл заставляет задыхаться, хватать ртом пропитанный сладостью воздух и бежать дальше. Он — как маленькая лесная мышка под прицелом заприметившей её совы. Как червяк, пытающийся прогрызть твёрдую землю и спрятаться в прохладном торфе от синички. Как текущий омега, скрывающийся от альфы в гоне. Животное схлёстывается с разумным внутри Хвана. Он хватается за живот, сжимает налитый горячим пах. Щёки невыносимо горят, а ветер всё взывает повернуть, отдаться течению природы и впустить её в себя. Нельзя. Нельзя. Нельзя! Нервная система напрягается в струну, едва лес снова стихает. Неужели Феликсу надоело играться с ним в кошки-мышки? Хёнджин вслушивается в окружающие звуки. Еле слышно колеблется листва, лёгкий ветерок переливается с ветви на ветвь. Хёнджин нерешительно поворачивает назад, в другую сторону от шебуршаний, продирается сквозь заросли кустарника. Над головой единично взвизгивает птичка, сразу же исчезая в тишине. Запах сладкой травы вдруг душит обоняние, буквально сбивая с ног, и Хёнджин не сдерживает громкий вскрик. Секундная пауза обрывается жёстким порывом ветра, ударившим прямо в лицо упавшего на землю Хвана. — Ты издеваешься? — зло скрипит Хёнджин и вскакивает на ноги, тут же получая наказание. Его накрывает мощнейшее желание. Такое, что скручивает кишки, а в висках плещется горячим кровь. Надо избавиться, да... скрыться... Хёнджин снова бежит, спотыкается, заплетается ногами, но сопротивляется зовущему его инстинкту всё меньше. Дикий страх, смешанный с похотью, будоражит тело предвкушением. Бежать. Бежать. Бежать. Он — альфа. Всегда им был. И будет. Это он должен охотиться за жертвой, чтобы вгрызться в её плоть и испить все соки. Он — альфа. И прямо сейчас, ощущая чужое присутствие за спиной, всё, чего он хочет, это чтобы его взяли здесь, грубо, ненасытно и жёстко. Хёнджин бежит уже из последних сил. Рубашка липнет к вспотевшей спине, в волосах гуляет холодок. Впереди лишь нескончаемая вереница из деревьев, сзади — манящий в свои объятия колдун. Внутри — намешанное чёрт-те что из жидкого огня, страха и восторга. — Попался, — журчит низко за спиной, и его хватают сильные руки, таща за собой. — Довольно пряток. Хёнджин просто обмякает, послушно переставляет ступни и бредёт вслед за Феликсом. Теперь он чует всю палитру ароматов колдуна и его бушующей мании. Он сам — и есть лес, со всеми его оттенками и составляющими. И еловая ветвь в смоле, и мох на столетнем дереве, и вяжущая кислинка брусники, и брызжущий соком лопух. Дыхание забирается, сжёвывается, разумных мыслей не остаётся. Всё, что имеет значение, это дрожащий от нетерпения Феликс, втащивший его в свою избушку в глубине леса и без церемоний кинувший прямо на пол, в ворох подушек и одеял. Здесь, в четырёх стенах, феромоны Феликса становятся резче, сильнее, отчётливее. Хёнджин втягивает носом его терпкий запах пота, на отдалении осознания замечая свой. Мокрая листва. Свежая трава. Кора орехового дерева. Феликс нависает над ним, стягивает рубашку и нетерпеливо цепляет его взмокшую, пытаясь стянуть. Хёнджин хватает его за руки, всматривается в глаза. За зрачками едва ли заметно хоть какое-то движение мысли, кроме животного желания обладать. Хван раздевается сам и обнимает дрожащую спину, вплавляясь в грудную клетку теплом своей. Феликс цедит нетерпеливый стон, путаясь в своих и чужих штанах; он растрёпан, его щёки горят, а дыхание прерывается на вдохе. Кажется, он уже едва может сдерживаться, и Хёнджин, подавляя оставшиеся зачатки разума, ложится на живот, прогибаясь в пояснице. Предлагая себя всего, намокшего до последней стадии блядского омеги. — Хороший мальчик, — шепчет Феликс, нависая над ним. Его ладонь ползёт вверх по лопаткам, резко хватает шею сзади и утыкает Хёнджина лицом в подушки, зарывая в них громкий стон. — Ох... Ему сносит голову, и Хёнджин чувствует это внутри себя, всхлипывая. Налитый, горячий, твёрдый как никогда, он двигается с такой яростью и бешенством, что сравнение с животным кажется попросту неудачным. Это куда сильнее и могущественнее. Хёнджин кричит, кричит что есть сил, но это крик не боли, а невероятного, за гранью позволительного, наслаждения. Феликс стонет, тянется к нему, забирает дыхание в свой влажный рот, заставляя просто нечеловечески изогнуться. Его горячий язык гуляет по обкусанным губам, обжигает, делая до безумия хорошо. Хёнджин кончает, обильно, прямо на подушки, но ему мало; и Феликс даёт, берёт ещё. Он разворачивает уже полностью вспотевшего Хвана, ложится сверху и как-то нежно, почти целомудренно касается губ. И тем сильнее ощущается контраст с той яростью, с какой он вновь врывается в него, но теперь двигаясь медленнее, мягче, как на волнах. Хёнджин хватает его талию ногами, прижимает ближе, и соприкосновение тел тревожит кожу искрой электричества. Стёкла окон запотевают изнутри. Воздух в комнате, наполненной звуками шлепков, выдохами и стонами, загустевает, как кисель; здесь невыносимо жарко. Но Хвану... нравится. Нравится красивое лицо с застывшим выражением томной неги, нравятся хриплые выдохи себе на ухо, нравится, какой он мокрый в руках этого... этого... — Заткнись, — выстанывает Феликс и припадает к шее губами. Рука Хёнджина машинально ложится на его затылок, пальцами перебирает мягкие, пахнущие вишней прядки. Приятные мурашки от губ Феликса бегут по телу вниз, но Хван вдруг вскрикивает от дикой боли. Феликс вгрызается в кожу зубами, впрыскивает в него свой яд, тут же бросившийся по кровотоку в голову. Это невыносимо больно, одновременно жарко и сладко. Сердце бьётся в грудь так сильно, что кажется, ещё чуть-чуть — и он подохнет прямо здесь, под вцепившимся в него Феликсом. Он пытается сдвинуться и, если не сбросить с себя тело, то хотя бы заставить расцепить зубы — тщетно. Феликс даже перестаёт двигаться, замерев, как какая-то псина на случке. Внутри всё горит от ощущения заполненности и целостности. Словно они были рождены из обломков двух вселенных когда-то давно, чтобы встретиться и соединиться вновь, спустя годы разлуки. Феликс наконец выпускает его из тисков и облизывается, стирая капли крови языком. Укус жжётся и ноет, требует внимания, но Феликс обхватывает руки потянувшегося к этому месту Хёнджина ладонями, соединяет в замок и закидывает себе на шею. И силой дёргается внутрь. Хёнджин вновь не сдерживает крик. Он не понимает, что происходит, почему там так пульсирует, заставляя все ощущения бродить по грани жизни и смерти. Хёнджин снова изливается, пачкая их обоих, и задыхается от переизбытка абсолютно всего. Феликс жадно целует его, легко выскальзывая изнутри вместе с закапавшей жидкостью. Собирает губами пот со лба уставшего и вымотанного Хвана, гладит живот, скользит по бедру вниз. Его горячечное дыхание потихоньку восстанавливается. — С днём рождения, Хёнджин, — хрипло говорит Феликс, но Хёнджин посылает его на хуй. Пока что только взглядом. Между шеей и плечом горит метка. Теперь он понимает, кусочки паззла в голове складываются в одно. Он окончательно перевоплотился из альфы в омегу... Хёнджин слабо улыбается, следя за замершим Феликсом, порывается что-то сказать, но сразу же срубается в сладкий сон без сновидений. Он очухивается резко, со странным ощущением боли в животе. Обведя взглядом комнату, Хван узнаёт спальню колдуна, и жаркие воспоминания о произошедшем вспыхивают в голове ярким всполохом невыразимого удовольствия, смешанного со стыдом. Нет... Не может быть! Внезапная злость окончательно пробуждает Хёнджина, и он сбрасывает тяжёлое одеяло с тела. За окном всё ещё властвует день, но это нисколечки не радует. Его лишили того, чем он мог прикрываться и хотя бы внешне ощущать уверенность. Омега. Блядский омега... Он с трудом натягивает одежду на одеревеневшее тело. Задница ощутимо побаливает, посылая электрические импульсы в позвоночник. Он не уверен, но, кажется, помнит, что почувствовал в моменте узел внутри. Боже, ну и стыд... Хёнджин выходит на крыльцо, крадясь, как спиздивший сосиску кот. Однако никто не останавливает его: дом колдуна пустует. Хван облегчённо выдыхает и аккуратно присаживается на ступеньку, принюхиваясь к теплу в воздухе. Весна разгорается всё сильнее, отмечая начало природных изменений. И не только их... Где-то совсем рядом раздаётся треск сучьев, заливистая брань, и на полянку перед домом выпрыгивает Чонин, чем-то явно раздосадованный. Он не сразу замечает застывшего на крыльце Хёнджина и потому пугается, услышав его лёгкий выдох. Русал отшатывается, словив потерянный взгляд Хвана, и осторожно присаживается рядом. На какое-то мгновение повисает тишина. — Ты как? — тихо уточняет Чонин, морща нос. Он не мог не заметить изменившийся запах Хёнджина, и оттого понятно его любопытство. — Куда пропал? Мы тебя там... ждали... — Угу... — фыркает обессиленно Хёнджин и цепляется взглядом за валяющуюся на земле шишку. — Сами заманили в ловушку, а колдун... — Да нет же! — возражает горячо Чонин, оборачиваясь к Хёнджину, но, наткнувшись на понуро опустившуюся голову Хвана, добавляет тише: — Ты вообще не должен был в лес идти. — А какого... — Батя подгадил! — взрывается Чонин. — Вечно всю малину портит, блин! Раздражает, сил нет! Сына то, сына сё, заколебал! Хёнджин горько усмехается, погружаясь в мысли и болезненные воспоминания. Пока русал ворчит на Батю, он думает о своей семье. Так не к месту появившиеся в голове картинки разрушают всю его сущность до основания, разбирают по кирпичикам, разбрасывают по дороге, чтобы заблудшие путники шли и пинали эти кусочки, как комки грязи. Интересно, как там его отец? Ругается на партнёров, смачно матерясь в трубку? Или дерёт жену прямо на рабочем столе, заткнув ей рот кляпом из своего галстука? А мать?.. Выбирает очередную цацку в интернет-магазине, томным голосом выпрашивая новую бесполезную хрень у мужа? Или остаётся допоздна на работе, решая какие-то срочные задачи? Чонин продолжает ругаться на Чана, размахивая руками, а Хёнджин чувствует больную тоску в груди. Хотел бы он иметь такого отца, как Чан... Да, заебавший всех наставлениями и поручениями по дому, но... — Он тебя любит, — говорит еле слышно Хёнджин, и Чонин захлопывает рот. — Таким, какой ты есть, Русалка. Без каких-то условий. Горькое, неприятное, неотвратимое осознание обрушивается на голову. Хватит уже бегать от самого себя, Хван Хёнджин. Ты никакой не альфа, даже не омега. Ты исчадие, отброс общества, ебучее исключение из правил, которое не должно существовать. Ты и не должен был существовать. Твоя никчёмная мать не хотела тебя. ...— Надо было сделать аборт, пока не стало поздно... Оглушающий удар по столу и громкий выкрик отца пугают подслушивающего Хёнджина, но он не может перестать слушать перепалку родителей. — Женщина, прополощи рот с мылом за такие мерзкие слова! — Хёнджин явственно представляет, как желваки на лице отца заходятся в ярости, а сам он, красный от злости, ослабляет галстук и сжимает кулаки. — Он наш наследник! — В гробу видала такого наследника! — верещит явно глотнувшая лишний бокал вина мать. — Ему тринадцать, а он уже определился! Где это видано?! — Самое главное, что он стал альфой, — уже спокойнее отзывается отец и прокашливается. — Раннее определение — тоже определение. — Я всегда хотела дочку... — вдруг выдаёт мать еле слышно. — У меня была целая свора братьев, и это... — Да мне плевать, что ты там хотела! — снова распаляется отец, и Хёнджин отшатывается, пятясь к выходу из коридора. — У нашего бизнеса будет наследник. Так что закрой свой рот и... Хёнджин больше не слушает и не слышит. Тяжёлый, мучительно больной комок падает в живот невыносимой печалью. Кажется, ему не суждено стать любимым сыном в собственной семье...