вилами писано, судьбой предписано

— Отец, это переходит все границы! — Голос Чана дрожит, пока он сам наливается праведным гневом. — Прекрати сейчас же! Он успел. В самую последнюю секунду. Рука отца уже взметнулась вверх. Перед ним замер пятилетний Хан, съёжившись от страха, а из уст отца льются жестокие слова. Убийца... Выблядок... Отродье... Внутри Чана что-то бунтует, силится прорваться сквозь навязанное почитание и благоговейный ужас перед бароном. В тот миг, когда он ловит полный отчаяния взгляд брата, в груди надламывается то, что раньше заставляло молчать, наблюдать и не вмешиваться. Дети не должны страдать от слепой агрессии взрослых. Руки, созданные защищать и направлять, не имеют права причинять боль тем, кто слабее. Тем, кто беззащитен. — Щенок, ты как с отцом разговариваешь? — нагло, пьяно усмехается Кан, грузно оседая в кресле. — Ты же ничего не знаешь... ...Чан подскакивает на кровати, сбрасывая с мокрого тела тяжёлое, душащее одеяло. Он ошалело осматривает комнату, уже освещаемую еле заметными проблесками рассвета, и сглатывает ком в горле. Давно ему кошмары не снились... Он медленно поднимается на дрожащие ноги и плетётся к плотной тёмной шторе, чтобы впустить в спальню больше света, и, выглянув в окно, изумлённо ахает. Зима, едва начавшаяся с таким трудом, передала бразды правления весне, обнажив землю и теперь окропляя её весело журчащими ручейками. Чан встревоженно следит за тем, как яркое солнце пожирает своими лучами оставшиеся снежные проталины, превращая их в грязную воду и отправляя в далёкий путь по огороду и пастбищу. — Ой, как бы землю не размыло, — бормочет про себя Чан и натягивает майку с шортами, прежде чем выйти в коридор. Дом ещё спит; часы показывают всего шесть утра, и Чан широко зевает. Проблемы со сном одолевают его всю жизнь, так что он привык вставать ни свет ни заря. Но будить остальных он считает неправильным, и потому в сенях накидывает на плечи тулуп, суёт ноги в калоши и выходит на крыльцо. Улица встречает его запахами тепла и доносящимися откуда-то издалека навозными шлейфами из коровника. В воздухе отчётливо ощущается присутствие весны; и хоть Чан обеспокоен её ранним наступлением, всё же, ему радостно на душе. Это значит одно: он сможет видеть Бина гораздо чаще, чем зимой... Яркие воспоминания об их ночи неделей назад сладко оттягивает живот, и Чан расплывается в блаженной улыбке. Он и не задумывался раньше, насколько сильно привязан к своему омеге. И ему совершенно плевать, что тот не является его наречённым. Чан ощущает это так же остро, как и то, что его наречённый ему и даром не нужен. Он усаживается на мокрую ступеньку, устремляя взор вдаль, в голубое небо с расплескавшимся по нему жёлтым пятном солнечных лучей. Ужасный ночной кошмар, преследующий его вот уже столько лет, вновь взбирается в воспоминания, и Чан позволяет болезненным картинкам прошлого пробраться в сознание. Это... нужно принять... ...Кан отмахивается от укоризненных взглядов примчавшейся за Ханом Сыльги и манит Чана пальцем к себе. Несмотря на жгучую, яростную ненависть к отцу прямо сейчас, Чан подчиняется. Он уже не маленький, и трюк с яростным хлопаньем двери не сработает. И потому он садится напротив кресла, напряжённо выпрямив спину и застыв в немой позе. Кан вздыхает, делая очередной глоток раздирающей горло жидкости, и начинает тихо говорить: — В нашем роду, мой дорогой Чан, наречённость — всё равно, что наказание. Та песня, что ты слышишь каждый праздник, тому подтверждение. — О чём ты?.. — выдыхает Чан, усилием воли остужая внутренний огонь. Глаза отца щурятся, цепко впериваясь в его лицо. — Цыганка Юна, утопившаяся от неразделённой любви, наслала на весь наш род проклятие, — глухо выдаёт отец, смотря куда-то сквозь сына. — Будь проклят; ни счастья, ни вечной любви... Лишь горечь утраты в разбитой груди. Чан замирает, сглатывая первые искорки страха. Невероятно печальная песня, которую распевают в таборе вот уже несколько поколений, греясь у костра и раскладывая карты на будущее... Так что, получается, это наследие истинного зла?.. — Наш предок Дан здорово разгневал эту... — Кан выдыхается и делает глоток из бутылки в его дрожащей руке. — Связался с альфой, будь она неладна!.. Из-за неё в Озере появились русалки. Ты знаешь, скольких они пожрали заживо, а? Наша деревня едва стоит на ногах! Чан угрюмо опускает голову, не решаясь сказать свою правду. Холь пришла в упадок отнюдь не из-за прибывающей нечисти. Его отец... Сойдя с ума от горя, он попросту забыл, как держать всё в своих руках. Как... быть бароном. Люди давно утратили надежду на защиту под крылом главного альфы деревни, некогда считавшегося их опорой. А человеческая скорбь по Ану лишь подлила масла в огонь. От стенаний, усиленных стократ, Дуб заискрился чёрной магией, что и привлекла нехристь в деревню. А отдав маленького Хана на попечение Бёль и Ханыля, у которых и без того на руках свой сынишка, Кан лишь усложнил положение дел. Кугуар не успевал очищать священное дерево от всё сильнее распаляющейся тёмной силы. — Так... нельзя, отец, — тихо-тихо, на грани слышимости, шепчет Чан, пуще прежнего поникнув головой. — Хан... Он... — Он напоминает мне о нём, — резко обрывает Кан и топает ногой. — Ему не место в этом доме. В моём доме. Отец сжимает губы до бледной полоски и откидывается на кресло, тяжело выдыхая. До Чана доносится запах крепкого алкоголя и мускуса. Отец всегда пах смолистым деревом, вяжущей корой, но последние годы дух его альфы почти не проявляет себя, запрятавшись за спиртовыми парами и горечью многолетнего траура по своему наречённому — Ану, папе Чана и Хана. Но сейчас Чан чует собственный шлейф, с отчаянием осознавая, что ему суждено пойти по стопам отца. Близится его определение, и запах спирта накрепко вплетается в бушующие феромоны, давая подсказку на будущий пол. Как же иначе, он, несомненно, будет альфой. Альфой, что пропах отцовским самогоном с еле заметным привкусом ржаных булок, которые так любил делать папа... Чан отвлекается от болезненных воспоминаний, заслышав копошение в сенях. Он оборачивается, цепляя взглядом сонное лицо Хана, и слабо улыбается ему. Как бы то ни было, он ни за что не позволит случившемуся повториться снова. Тяжёлое чувство вины перед Ханом, прошедшее вместе с ним сквозь года, лежит несмываемым отпечатком на душе. И пожалуй, это единственное, что он хотел бы изменить, если бы мог вернуться назад во времени... — Чан? — низким со сна голосом зовёт Хан, выпорхнув из туалета. — Ты чего не спишь?.. Хан выходит на крыльцо, кутаясь в рубашку брата, явно наброшенную впопыхах, и застывает от удивления, взглянув на открывшийся глазам пейзаж. — Охренеть... — выдыхает он, принюхиваясь. — Ты тоже видишь это?.. — Это плохо, — задумчиво отзывается Чан. — Ты помнишь хоть раз, когда весна приходила так резко? За одну ночь?.. — Как и зима, — вторит ему Хан, присаживаясь рядом. — Чертовщина какая-то... — Нас ждёт что-то необычное, — говорит Чан, прислушиваясь к журчанию воды. — Знать бы, хорошее или плохое... — Всё Язва виноват, — хмыкает Хан. — С его появлением эта поебень началась. — Да даже если и так, он ведь ничего с этим сделать не может, — мягко возражает Чан. — Вот пусть дальше по хозяйству помогает, — мстительно улыбается Хан, состроив жуткое выражение лица. Словно он собирается сотворить какую-то пакость. — Зиму, считай, отдохнул. Будет огород к посевам готовить. — Да был бы смысл, — обеспокоенно вставляет Чан, вновь смотря на дорогу. — Коль земля просохнуть не успеет, плакали наши посевы... Хан шмыгает носом, тут же утирая влагу с кончика рукавом. Чан встревоженно глядит на него, но не задаёт вопросов. Братишка уже достаточно взрослый, чтобы так сильно опекать его, однако Хан досадливо выдыхает: — Кажись, простудился. В полнолуние под Дубом прохладно стало... — Прохладно?.. — недоверчиво уточняет Чан, оборачиваясь на него. — Никогда такого не было... — Ага, — соглашается Хан, сильнее кутаясь в пропахшую спиртом рубаху. — То и странно. Благо, Минхо меня долго отогревал, прежде чем... — Хан-а, — предупреждающе тянет Чан. — То, что он твой наречённый, не избавляет его от вероятности быть ударенным в нос. — Да угомонись ты, — морщится Хан, прикладывает ладонь ко лбу и вздыхает. — Ну, точно. Лоб горячий. — Иди в дом, — глухо говорит Чан. Зубы невольно скрипят, едва в сознание падают воспоминания о первом разе брата четыре года назад. — Не усугубляй. — Вечно гонишь, — с лёгкой укоризной в голосе отзывается Хан, но не двигается с места. И Чан понимает его: ему самому слишком лениво, чтобы подыматься. — Я с тобой и так редко время провожу. Всё на кухне да у Минхо. Я ж скучаю. Чан моментом плавится от нежности и, не сдержав порыва, тянется обнять брата. И на удивление, тот не брыкается, давая схватить себя в жаркие объятия. Его холодный, мокрый нос утыкается Чану в шею, но ему плевать. Он уже и забыл, когда последний раз обнимал свою кровинку вот так просто, не потому, что они долго не виделись... — Хан-а... — тихо зовёт Чан. — Каково это — иметь наречённого? Хан мотает головой, упираясь в плечо брата, и его феромоны приглушаются, будто накрывшись одеялом и успокоившись. Через метку Чан может чуять незримое присутствие его альфы, напоминающее о себе совсем лёгким молочным шлейфом. И всё равно ему сложно представить, как это, носить под кожей частичку чужого запаха, закреплённую где-то внутри, на инстинктивном уровне. — Это бремя, — наконец доносится от Хана глухо, и Чан замирает. Неужели его братишку тяготит наречённость?.. — Ты чуешь настроение своей половинки, примерно знаешь, где он, когда у него мания, когда он разозлён или возбуждён... Невыносимо. — Хан-а... — Хуже всего то, что ты не можешь сопротивляться. После метки ты становишься повторюшкой; куда он, туда и ты. Если он раздражён, то и ты, как тень, начинаешь беситься с хуйни. Это... странно. Чан только сильнее обнимает притихшего Хана, ощущая под пальцами его пульс, неровно бьющий в грудину. Если бы он мог помочь, повлиять... Но тут же с неизбежностью приходит и осознание: у Хана свой альфа, закрепивший за ним право на владение. И как бы ужасно это ни звучало, другому альфе вмешиваться в этот нерушимый союз нельзя. Всё равно что плюнуть в колодец или пошатнуть природную силу... — А ты, — внезапно усмехается Хан, — так и не нашёл своего. — Да и не больно-то надо, — отзывается Чан. — Я люблю своего омегу. Другого не хочу. — Это и удивительно, — задумчиво говорит Хан. — Вы не помеченные, не наречённые... И всё равно выбрали друг друга. Я восхищаюсь тобой, пшал. Без шуток. Ни инстинкты, ни судьба не помешали вам быть вместе. — Хан-а, прости меня, — вдруг говорит Чан тихо. Уголки глаз горячит подбирающейся влагой, и Чан, как может, сдерживает слёзы. — За всё. За отца, за детство... За то, что не смог... — Чанни. — Хан поворачивает на него своё лицо, сразу становясь серьёзным и собранным. — Я не держу зла. Ни на тебя, ни на отца. Правда. Раз судьба так предписала, то... Кто мы такие, чтобы ей сопротивляться? Чан всхлипывает и, бросив взгляд на внимательно рассматривающего его Хана, отпускает себя. Горечь невысказанных извинений, томительно волнующееся в груди чувство вины, оплетённое толикой облегчения, тоска по утерянным дням вместе — всё скручивается в кишках больным узлом, резко прошибая током по нервам. Чан рыдает, спрятав лицо в ладонях, но Хан тянется к нему и кладёт его голову себе на плечо, легонько похлопывая по спине. — Всё будет хорошо, брат, — шепчет он, смотря пустым взглядом в вереницу деревьев за домами напротив. — Поплачь. Побудь слабым хотя бы раз, грозный барон. Чан улыбается сквозь слёзы, цепляясь за руку Хана. И всё же его младший брат оказался мудрее многих взрослых... Невыразимая лёгкость падает в душу вместе с гордостью за то, какой же его Хан замечательный. А некоторые несносные коты и в упор этого не замечают... ...Дом просыпается ближе к полудню. Первым на кухню, окутанную приятными запахами готовящейся в печи запеканки, выползает чёрт. Сынмин устало садится на табурет, ударившись коленкой о край стола, но даже не ойкнув от мимолётной боли. Хан следит за ним недоверчивым взглядом, замечает яркие синяки под его глазами и вполне дружелюбно интересуется: — Не спал, что ли, Чертила? — Угу, — машет головой тот. Он чувствует собственный запах горелости, и он ему совершенно не нравится. Что-то происходит, и это ощущается прямо в воздухе, однако вываливать внутренние переживания Сынмин считает непозволительным. — Не спалось... — Глянь, что на улице творится, — сразу же переводит тему Хан и кивает на окно. — Порядок деревни продолжает лететь по одному месту... Сынмин ради приличия смотрит в окно, но не заостряет на этом внимания. Голову забивают мысли, тревожащие его уже вот несколько дней. Русалка с той несчастной ночи на чердаке избегает его, не заводит разговоров и отказывается делать домашнюю работу, если рядом находится Сынмин. Сбегает, не смотрит в глаза, только что в плечо своим не пихает. — Пойду к бабуле, — кидает в тишину Сынмин и поднимается, пропустив мимо ушей просьбу Хана хотя бы выпить чаю. Уличный воздух обдаёт теплом, от которого Сынмин уже успел отвыкнуть за два долгих месяца зимы. Он глубоко вздыхает полной грудью, нащупывая где-то там, за гранью осязаемого, присутствие весеннего солнца. Только это всё равно не помогает пролить хоть какого-то света на внутренние терзания чёрта. Он медленно бредёт по каше из грязи и снега по выученной наизусть дороге. Он заходит в дом Минхо без стука: знает, что бабуля всегда рада его видеть. Сынмин проходит мимо замершего на кухне с чашкой чая в руке Минхо и держит путь прямиком в спальню бабули. Сидящая на кровати старушка, заслышав тихий скрип двери, откладывает книгу и выжидательно смотрит на застывшего на пороге чёрта. Не спрашивает, не говорит; её лицо спокойно и сосредоточенно. Будто она и так знает, что происходит внутри потихоньку чернеющей души Чертёнка, и потому не задаёт ненужных вопросов. Сынмин на выдохе падает на пол рядом с кроватью и осторожно укладывает голову на её колени. — Миро санакуно, — шепчет бабуля, шебурша тёплыми пальцами в его волосах. — Ту ровэс.Легче станет. — Бабуля... — сипло выдаёт Сынмин, не в силах сдерживать брызжущую влагу из глаз. Кажется, он уже даже забыл, каково это — поддаваться человеческим эмоциям, отпускать себя и не прятаться в самых тёмных углах Подземья, чтобы не засмеяли. — Тяжко... — Я знаю, мой мальчик, — успокаивающе говорит Сыльги, и Сынмин ей верит. Горячие слёзы падают на колени бабули. — Не надо слов. Мэ занав са. Сынмин плачет, глухо всхлипывая и выпуская из себя накопленное напряжение. Он уже не думает о том, как вернуться домой и предстать перед судом за то, что задержался с искушением. Все мысли, как и неделю до этого дня, занимал лишь несносный русал, разбередивший внутри вулканчики, подбросивший дровишек в огонь и теперь делающий вид, что чёрта попросту не существует. Сынмин понимает где-то на подсознании, что временно перестаёт быть чистокровной, отдалённой от людского нечистью. Сейчас он ощущает себя живым, хоть и разломленным надвое, но человеком. Приземлённым и утонувшим в собственной печали. Бабуля гладит его голову, вгоняя в сонливость, и толком не спавший всю ночь Сынмин ощущает странное спокойствие. Он сам не осознаёт, в какой момент прикрывает глаза и проваливается в дремоту. В комнату заглядывает Минхо. — А я говорил... — шепчет он. Бабуля недовольно шикает на него, хмуря свои кустистые брови, и он добавляет ещё тише, практически одними губами: — Что делать будем, бабуль? — Отнеси его в спальню. Настрадался, бедняга, — отвечает бабуля и зорко следит за тем, как Минхо без особых усилий подхватывает на руки заснувшего Чертёнка и уносит в бывшую комнату Хана. — Судьба возьмёт своё. Надо только потерпеть ещё чуть-чуть... ...Сынмин ощущает слепую благодарность к бабуле, что разрешила ему остаться в свободной комнате столько, сколько потребуется. Он не посчитал нужным предупредить хоть кого-то в баронском доме; смысл, если Минхо обитает там почти постоянно?.. Он помогает бабуле с домашними делами, улыбается, притворяется, что всё хорошо, но по ночам кусает подушку и не может справиться с мыслями. Их... слишком много... Непривычно, до головной боли и удушья из-за вставшего в глотке нервозного комка. Бабуля же, в свою очередь, притворяется, что верит Чертёнку, и с милой улыбкой подсыпает ему ромашку в чай. Та самая сушёная трава, добытая у Феликса много лет назад, совсем скоро даёт эффект. И уже на третьи сутки Сынмин спит сладким сном, обняв одеяло и вытянув ногу на пол. Бабуля прикрывает дверь и удаляется на кухню, предпочтя оставить вопросительный взгляд Минхо, вернувшегося от Чана, без ответа. Сам же предупредил, что именно так всё и случится, чего теперь брови кривить? В пропахшей ромашкой комнате едва слышно потрескивает печь. В углу за тумбой шуршит чем-то кот, учуявший мышь или кого-то ещё, кто рискнул пробраться за пропитанием в заманчиво пахнущий дом. Бабуля еле усаживается на стул, складывая руки на столе, и манит увязавшегося за ней Минхо пальчиком. В тёплом, даже жарком воздухе кухни она отчётливо чует рвущиеся из внука вопросы и, кивнув, словно даёт добро на любопытство. — Бабуль... — выпаливает торопливо Минхо, не успев коснуться задницей сиденья. — А гадалки могут видеть собственную судьбу? — Набутка, — незамедлительно отзывается бабуля, скребя пальцем по столу. — Обычно так не делают, чтоб её не гневить... А что ты узнать хотел, мой мальчик? — Да там... — морщится Минхо, явно намекая на своё нежелание говорить правду. — Не понимаю кой-чего... — У вас всё понятно, миро чаворо, — с укоризной говорит бабуля, уставившись проницательными глазами прямо в лицо внука. — Ты слишком глупый, чтобы додуматься до очевидного. — Я?! — вполголоса шипит Минхо. Из-под стола пулей вылетает мышь-полёвка, за которой тотчас же устремляется раздразнённый кот. — Ишь, на вас похожи, — хихикает бабуля, проследив взглядом за умчавшимися животными. — Хан-а от тебя, как эта мышь, улизнуть пытается. А ты всё бежишь следом, в затылок дышишь... Только и думаешь сожрать. — Бабуль, ну ты что говоришь, — вдруг смущается Минхо и шаркает ногой по полу. — Я ведь его... В сенях скрипит дверь, и за порог заглядывает обеспокоенный Чонин. Он обмахивается рукой, пытаясь восстановить дыхание, и выглядит так, будто бежал сюда сломя голову. Бабуля тепло улыбается и зазывающе машет ему, приглашая присоединяться к чаепитию. Однако русал лишь торопливо бросает приветствие и исчезает в спальне Хана, где сейчас сладко дрыхнет Чертёнок. Минхо уже подрывается его остановить, но грозный шик бабули заставляет его передумать. — Пущай сами разберутся, миро чаворо, — строго говорит она. — А ты, глупый мой мальчик, не в свою судьбу гляди, а на своего наречённого. Может, однажды и додумаешься... ...Чонин врывается в окутанную безмятежной сонливостью спальню и замирает на пороге, забыв, что собирался сказать. Сынмин, развалившись по кровати, спит, нахмурившись; словно даже во сне его беспокоят какие-то тревожные мысли и не дают морщинке меж бровей исчезнуть. Чонин машинально шагает вперёд и осторожно тянет палец ко лбу чёрта, чтобы разгладить эту треклятую морщинку самому. Глаза вдруг резко распахиваются, и Чонин, слабо вскрикнув, падает прямиком на сонное тело Сынмина вслед за потянувшими его руками. Пару секунд они глазеют друг на друга, осознавая случившееся, и Сынмин настойчиво отпихивает от себя русала, садясь и упираясь спиной в стену у кровати. — Чего припёрся, Русалка? — хрипло спрашивает Сынмин, кутаясь в одеяло. Хорошо хоть додумался шорты перед сном натянуть... — С утра-то пораньше... — Возвращайся, — глухо выдыхает Чонин, опуская голову. Сынмин замирает. Он что, спит и видит сон, в котором баронский сын, причина этой треклятой бессонницы, просит его, чёрта, вернуться?.. Он мотает головой, будто пытаясь прогнать наваждение, но его оголённой груди внезапно касается дрожащая рука. Сынмин медленно поднимает взгляд, едва не отшатываясь от непозволительно близко подползшего к нему Чонина. — Я... Мне... Сынмин сглатывает комок вдруг потяжелевшей слюны, вслушиваясь, превращая тело в напряжённую, натянутую до предела нить. Последующие слова падают в его голову звенящей каплей, оглушившей не только слух, но и обоняние вместе со зрением. — Когда ты рядом... Я... не знаю, если ты и правда не пользуешься своими способностями, то... Думаю, ты мне нравишься. Чонин выдаёт это на одном дыхании и отворачивается, краснея так сильно, что его волосы кажутся бледнее в сравнении с лицом. Сынмин же ощущает, как собственное сердце бьётся всё быстрее и быстрее, колотя в грудь со всей силы и стреляя вспышками по венам взамен на попытки вдохнуть. — Русалка... Ты... — хочет сказать Сынмин, но заходится в кашле. — Заткнись, — сконфуженно бормочет Чонин, не решаясь обернуться. — Просто молчи, Чертила. Сынмин понимает, каких усилий стоило русалу произнести такое, да ещё и кому. Настоящему искусителю из самых недр Подземья. Впрочем, чёрт не соврал, когда сказал, что не делает ничего для соблазнения. Наоборот, он пытается утолкать эту гадкую натуру куда подальше, чтобы не бередила мозг и не оседала на языке всяческими пошлостями, коими пользуются черти в своих целях. Сынмин же не хочет так. Он подползает к Чонину и, решившись, обхватывает его руками со спины. Чонин вздрагивает, ощутив тепло горячего тела, но не спешит отстраняться. Подбородок ложится на его надплечье, и щекотное дыхание оседает на шее сбоку, заставив Чонина захихикать. — Не считай это признанием в любви и всё такое, ладно? — тихо просит он, взглянув на их сплетенные на его животе ладони. — Просто... — Ага, — отзывается Сынмин и с сожалением выпускает из объятий уже заёрзавшего русала. — Пошли наружу, — тут же переводит тему Чонин, постепенно остывая лицом. — Тепло пришло. — Зачем? — лениво бросает чёрт и потягивается, с хрустом выпрямляя руки. — Подснежники искать пойдём, — саркастично отзывается русал и, напоследок обернувшись, тихо добавляет: — Соскучился. Они покидают дом бабули Сыльги через час. Чонин нетерпеливо вздыхает, пока Сынмин, растягивая удовольствие, умывается, приводит себя в порядок и завтракает под ехидными взглядами и смешками Минхо. Чонин отказывается даже от воды, с облегчением выдыхая уже на улице. Сынмин с удивлением понимает, что русал прав: тепло, действительно, пришло. На земле почти не осталось снега. Он полностью сошёл, явив взору тёмную, перегноенную траву и отмёрзшую грязь, в которую оба пытаются не угодить, лавируя между ямами и ухабистыми кочками. В воздухе застыл тёплый ветер, всё ещё борющийся со сдающимся зимним, колким. Чёрт глубоко вдыхает эту невероятную смесь, стараясь не ловить носом чужой притягательный запах кислой ягоды. Оба неспешно топают в сторону Озера. Кажется, у Чонина сработала старая привычка, а Сынмин... он просто плетётся следом, всё ещё перекатывая утреннее воспоминание кусочком сахара на языке. Ему впервые признались в симпатии, и это даже не потому, что он чёрт. Он пока не понимает, как распоряжаться этой информацией, но про себя решает придумать что-нибудь позже. — Стой, — внезапно кидает Чонин, пригнувшись к земле и вынудив Сынмина сделать так же. — Видишь?.. Чёрт переводит взгляд туда, куда указывает русал, и хмыкает. Между деревьями, на самой кромке леса стоит Язва, выискивающий что-то среди ещё не растаявших сугробов. Чонин, медленно крадучись вдоль по берегу Озера, продвигается ближе, чтобы рассмотреть получше, что же такое ищет под снегом Хёнджин. — Он у дяди Хана утащил кусок сырого мяса, — бросает Чонин, пристально следя за передвижениями Хвана. — Зачем?.. И в то же мгновение появляется причина этого странного поведения. Хёнджин радостно улыбается и, присев на корточки, протягивает полоску сырой курятины сидящей на земле птице. Сынмин не уверен, но, кажется, это ворон. Тот резво хватает клювом угощение и, хрипло гаркнув, вразвалочку удаляется в сторону леса, оставляя Хёнджина одного. Ну, или он так думает. Зоркий взгляд чёрта замечает лёгкое движение за деревом позади Язвы, и Сынмин различает в тёмной тени знакомую фигуру. Колдун внимательно следит за действиями Хёнджина, а тот ни сном ни духом, продолжает пинать грязь и что-то высматривать под ногами. Сынмин пытается ткнуть Чонина в бок, чтобы указать на это, но Хёнджин падает на колени, шарит по снегу рукой и с довольной улыбкой тянет на себя стебелёк подснежника. — Я чую твой запах, альфа, — внезапно доносится весёлый голос, и Хёнджин резко подрывается за дерево, вжимая в него застигнутого врасплох колдуна. — Шпионишь? Феликс щурит глаза, не в силах отвести взгляда от лучащегося удовольствием лица Хвана, но всё же отталкивает его от себя. Хёнджин хмыкает и протягивает ему найденный подснежник, вынуждая вновь упереться спиной в ствол. — В романтика поиграть решил? — бормочет Феликс, однако принимает цветок. Вместо ответа Хёнджин обнимает его лицо ладонью и, прильнув ближе, целует. Осторожно, медленно, будто спрашивая разрешения, и Феликс просто позволяет, вцепляясь пальцами в спину Хвана. Не знай Сынмин, что колдун альфа, подумал бы, что альфа Хёнджин пытается соблазнить омегу Феликса. Но... — Чё творят... — тянет притихший Чонин и прокашливается. — Туда нам надо, там подснежники есть. — А зачем они? — спрашивает Сынмин, но послушно подбирается вслед за русалом ближе к целующейся парочке. — Тебе подарю, чтобы из дома больше не сбегал, — кидает Чонин. — Тогда и поцелуйчик жду, — хмыкает Сынмин и уворачивается от подзатыльника. — Да ну чё ты... — Ещё один подъёб — и я скину тебя в овраг, — предупреждает русал и разминает пальцы, словно взаправду готовясь устроить взбучку чёрту. — У меня день рождения должен быть... — слышат оба отчётливо, теперь стоя за голыми кустами практически вплотную к дереву, где зажимаются Хёнджин с Феликсом. — В конце месяца. — Подарок хочешь? — спрашивает колдун. — Да чёрт его знает, чего я хочу, — выдыхает Хёнджин. — Неправда, нихрена я не знаю, — шепчет Сынмин возмущённо, на что Чонин грозно шикает. — В моей семье никогда не отмечали моё рождение, — продолжает Хёнджин, теперь поникнув головой и рассматривая носки галош. — А так хотелось всегда, знаешь, чтобы ровно в полночь друзья завалились ко мне домой, с воздушными шариками, с тортом... Только что друзей у меня особо не было. Полезные знакомства, не более того. — Сам виноват, — говорит тихо Феликс, но в голосе не слышно ни капли злорадства. Наоборот, его тон звучит сочувствующе. Хёнджин горько усмехается и машет головой в сторону реки. — Пошли весной подышим, Колдун. А то заплесневеешь в своей избушке, в собственных-то феромонах... Чонин сдвигается чуть ближе, чтобы услышать последнюю фразу, но запинается за остатки трухлявого пня и летит прямиком в объятия Сынмина, неаккуратно толкая и вжимая его спину в то же дерево. Сынмин нервно хихикает, уставившись в ошалелые глаза напротив. — Повторим? — игриво ведёт он бровью, но Чонин от души шлёпает его по вцепившейся в талию ладони и отскакивает. — Давай хоть немного цветов соберём, — доносится от него удаляющееся, и Сынмин с неохотой отлепляет тело от жёсткой коры. — Дядя обрадуется. Он любит первые подснежники на кухне ставить...