Часть 4
28 марта 2026 г., 04:11
***
Когда за ними закрылась дверь спальни, Сынмин нежно притянул Исыля к себе — медленно, бережно, словно проверяя, не рассыплется ли этот момент от одного резкого движения. В комнате горел только тусклый свет ночников, окрашивая кожу Исыля в цвет топленого молока. Сынмин обхватил его лицо ладонями. Его пальцы, обычно такие жесткие, теперь едва касались скул омеги. — Ты дрожишь, — прошептал Сынмин, и в его голосе не было приказа, только бесконечная, щемящая тревога. — Исыль… если ты делаешь это только ради условий… если ты заставляешь себя… Омега не дал ему закончить. Он накрыл ладони Сынмина своими, прижимая их к своим щекам, закрывая глаза. — Я не заставляю себя, Альфа. Я просто… учусь чувствовать. Сынмин выдохнул, и этот выдох был полон облегчения. Он начал раздевать его — не с жадностью собственника, а с благоговением. Каждое прикосновение было как клятва. Он целовал его плечи, острые ключицы, задерживаясь на каждом шраме, который Исыль пытался скрыть. Когда они наконец оказались на простынях, Сынмин навис над ним, упираясь локтями по обе стороны от головы Исыля. Он не спешил. Он просто смотрел. — Ты такой красивый, что мне страшно дышать, — выдохнул Альфа. — Ты как редкий текст, Исыль. Я боюсь пропустить хоть одно слово. Он касался его губами так нежно, словно Исыль был сделан из тончайшего хрусталя. Его руки медленно скользили по телу омеги, изучая каждый изгиб, каждый нерв. Сынмин ловил каждый вздох Исыля, подстраивая свой ритм под его рваное дыхание. В этом не было борьбы за власть — была только попытка стать единым целым. Ким Сынмин был удивительно терпелив. Он ждал, пока Исыль сам потянется навстречу, пока его тело начнет плавиться в его руках. Когда Альфа наконец вошел в него, это было не вторжение, а возвращение домой. Сынмин замер на мгновение, вглядываясь в лицо Исыля, ища в нем не боль, а согласие. — Я здесь… — прошептал Исыль, вплетая пальцы в волосы Сынмина и притягивая его для глубокого, бесконечного поцелуя. — Сынмин-и… пожалуйста… Сынмин двигался плавно, осторожно, наполняя Исыля своей силой так мягко, что у омеги перехватывало дыхание. Это была страсть, обернутая в нежность. Альфа шептал его имя — снова и снова, как молитву, зарываясь лицом в его шею, впитывая его аромат. Он хотел отдать Исылю всё — свою преданность, свою защиту, свою жизнь. И в этом резонансе, в этой невероятной чуткости Сынмина, Исыль вдруг почувствовал то, чего не было в планах Со Джуна. Он почувствовал, что за этой стальной броней Ким Сынмина бьется сердце, которое теперь целиком принадлежит ему. Когда всё закончилось, Альфа не отстранился. Он укрыл их обоих одеялом, прижимая Исыля к своей груди, бережно поглаживая его по волосам. — Спи, любовь моя, — прошептал он в макушку омеги. — Я никуда не уйду. Я буду здесь, пока ты не проснешься. Сынмин уснул первым, баюкая Исыля в своих руках. И только тогда Исыль открыл глаза. Его тело горело от нежности этого мужчины, но разум… разум уже начал обратный отсчет. Сынмин спал, по-хозяйски прижимая Исыля к себе. Его рука тяжелым, теплым замком лежала на талии омеги. В этой спальне сейчас было так много жизни и покоя, что Исылю на мгновение захотелось просто… остаться. Сдаться. Поверить, что этот Альфа — его спасение не только физическое, но и душевное. Исыль лежал абсолютно неподвижно, глядя в потолок, на котором плясали тени от ветвей деревьев за окном. Сынмин спал рядом, его тяжелая рука собственнически покоилась на животе омеги, а мерное, глубокое дыхание Альфы согревало плечо Исыля. В этой спальне всё еще стоял запах их близости — густой, мускусный, пугающе живой. «Эта ночь была другой», — констатировал Исыль, и его внутренний голос, обычно холодный и отстраненный, на этот раз дрогнул. Он привык к Сынмину-хищнику. Сынмину-заказчику. Он знал, как маневрировать между его вспышками гнева и холодным безразличием. Но сегодняшний Сынмин… этот Альфа, который касался его так, словно Исыль был святыней, а не «приобретением», — он путал все карты. Исыль чувствовал, как внутри него всё восстает против этой новой, опасной мягкости. Его мозг работал в сумасшедшем режиме, пытаясь классифицировать произошедшее. «Он готов принять мои правила. Он впустил меня в свою зону комфорта… Он отдается мне так же, как я отдаюсь ему». Исыля накрыл настоящий раздрай. С одной стороны — его гордость профайлера, его «сталь», которая требовала сохранять дистанцию и видеть в Сынмине лишь объект для манипуляции ради выживания. Он до смерти боялся этой зависимости. Не от денег Клана, не от статуса. Он боялся зависимости от этого тепла. От того, как его собственное тело, предательски расслабленное, теперь ждало каждого прикосновения этого мужчины. «Если я привыкну к этой нежности, я стану уязвим? Я перестану видеть ложь? Я стану просто… омегой?». Но с другой стороны… что-то дикое, древнее и абсолютно чуждое его логике шептало ему на ухо совсем другое. Исыль повернул голову, всматриваясь в расслабленное лицо спящего Альфы. В лунном свете Сынмин казался менее опасным, почти трогательным в своей беззащитности сна. И чертовски …красивым. Исыль ощутил странный импульс — прижаться к нему снова. Не ради «биологического импульса» или «шанса из тысячи», а просто потому, что рядом с ним мир впервые за долгие годы перестал казаться полем боя. «Словно мы истинные…?» — эта мысль обожгла его, как раскаленное железо. Исыль ненавидел концепцию «истинных пар». Он считал это сказкой для слабых, биологической ловушкой, оправдывающей отсутствие воли. Но то, как его пульс подстраивался под ритм Сынмина, то, как его кожа буквально пела под пальцами Альфы — это невозможно было объяснить только химией или расчетом Со Джуна. — Ты не должен был быть таким, Ким Сынмин, — прошептал Исыль едва слышно. — Ты должен был оставаться Синей Бородой. С тобой-монстром мне было бы проще. А с тобой-человеком… я не знаю, что делать. Он осторожно накрыл ладонь Сынмина своей. Его пальцы едва заметно дрожали.И это пугало его больше всего. Потому что теперь, если Сынмин упадет — Исыль упадет вместе с ним. Не потому что он — часть сделки. А потому что он, кажется, впервые в жизни принадлежит. Утро просочилось в спальню сквозь тяжелые шторы тонкими полосками серого света. Исыль открыл глаза, чувствуя непривычную, сладкую тяжесть во всем теле. Сынмина рядом не было, но постель всё еще хранила его запах — терпкий, мускусный, пугающе живой. Исыль повернул голову на половину Альфы и замер. На белоснежной накрахмаленной подушке Сынмина лежала одинокая веточка чайной розы. Не вычурный букет от флориста, а простая, почти дикая веточка с несколькими нежно-розовыми лепестками и парой острых шипов. Казалось, Сынмин сам сорвал её в саду перед уходом, боясь разбудить омегу. Исыль медленно протянул руку и коснулся прохладных лепестков. Словно электрический ток прошел от кончиков пальцев прямо к сердцу. Роза пахла дождем, свежестью и… Ким Сынмином. «Он оставил её мне…» — эта мысль прозвучала в голове Исыля оглушающе громко. Снизу донеслись голоса. Глухой рокот Сынмина и чей-то еще — уверенный, полетный. Чон Чэ Ра. Исыль сел на кровать, сжимая в руке веточку розы. Один из шипов больно впился в палец, отрезвляя. — Ты не должен был быть таким, Сынмин-и, — прошептал Исыль, глядя на каплю крови на своем пальце. Встал, накинул халат и, повинуясь какому-то странному предчувствию, вышел на балюстраду, пряча веточку в складках халата. Он не собирался шпионить, он просто хотел увидеть «своего» Альфу в его привычной среде, чтобы вернуть себе контроль. Внизу, в малой гостиной, Сынмин и Чэ Ра стояли у камина. Сынмин выглядел безупречно, в костюме, который подчеркивал его монументальность. В его позе было то самое напряжение охотника, которое Исыль уже научился считывать. — …Пак клянется, что это эксклюзив, Сынмин, — донесся до Исыля голос Чэ Ра. — Если мы подпишем сегодня в «Журавле», Клан Ким закроет за собой весь сектор. Это не просто деньги, это власть, о которой даже твой отец не мечтал. Сынмин молчал, глядя на огонь. — Ты проверил их в Монако, Чэ Ра? Я не привык доверять тем, кого не видел в деле. — Абсолютно чисто. Они готовы на любые твои условия, лишь бы Клан Ким вошел в долю как гарант технологий. Исыль замер, вцепившись пальцами в карман халата, сжимая розу. «Альтаир»? Пак и Кан? Названия и имена пролетали мимо, но почему тогда где- то, глубоко под ребрами, стало тревожно? Он увидел, как Сынмин кивнул Чону. Решение было принято. Исыль потянул руку в складки халата и вытащил веточку розы. «Он загорелся…» — констатировал Исыль, глядя на розу. — «Его эго Альфы требует новых побед. И если он сейчас совершит ошибку, этот шип, который он мне подарил, вонзится в нас обоих». Неуверенность внутри Исыля на мгновение исчезла, сменившись холодной, кристальной ясностью. Нежность ночи еще пульсировала в его венах, а аромат розы дурманил голову, но мозг уже начал выстраивать контратаку. Если Сынмин «купил» эту ложь, значит, Исыль должен найти способ её разрушить. Не ради контракта. А ради того, чтобы этот Альфа, который оставляет розы на подушке, не оказался в капкане. Исыль развернулся и, не дожидаясь, пока Альфы закончат завтрак, направился в комнату, где стоял его ноутбук. Ему нужно было подтверждение того, что его интуиция профайлера всё еще острее, чем его новая зависимость. Сынмин уехал в офис пораньше, полный азарта и предвкушения вечерней встречи, даже не подозревая, что его «идеальный омега» провел свой личный аудит, вскрывая гнилое нутро его сделки. Исыль стоял у окна, провожая взглядом лимузин Альфы. Кабинет встретил его запахом дорогого табака и тишиной. Исыль сел в кресло Сынмина, казалось, оно еще хранило тепло Альфы. Щелчок монитора. Синеватый свет залил лицо омеги, подчеркивая острые скулы. Он открыл фото. Господа Пак и Кан. — Ну же, покажите мне свои скелеты… — прошептал Исыль, увеличивая снимок до максимума. Его взгляд замер на запястье Пака. Часы. Едва заметный блик на циферблате, специфическая форма ушек корпуса. Исыль начал методично вбивать запросы в закрытые базы данных, к которым у него остался доступ еще со времен «Института Прикладного Анализа». Пальцы летали по клавиатуре. Запрос: Patek Philippe, Nautilus, limited edition, Blue Enamel. Результат: Выпущено 10 экземпляров для членов Yacht Club de Monaco в честь 150-летия. Исыль прищурился. Он начал «копать» сам клуб. И вот оно — то, что пропустила служба безопасности Кима. Поверхностный аудит видел только фасад, но Исыль искал глубже. Мелкая заметка в европейском финансовом вестнике: «Счета Monaco Heritage Trust заморожены в рамках расследования дела о фальсификации активов». Среди бенефициаров траста — подставная фирма, через которую Пак и Кан пытались прогнать деньги Сынмина. — Попались, — Исыль откинулся на спинку кресла, ухмыляясь в экран. — Вы решили сыграть с «Синей Бородой», не зная, что за его спиной стоит тот, кто сам пишет правила игры. Он закрыл все вкладки, стер историю посещений и выключил монитор. В его голове уже сложился сценарий встречи в «Черном Журавле». Он не скажет Сынмину правду сейчас. Нет. Он позволит Альфе войти в этот зал в полной уверенности в своей мощи. А потом, когда Пак и Кан будут уверены, что джекпот у них в кармане, Исыль просто… «случайно» поправит рукав и заметит деталь, которая обрушит их мир. Его пальцы всё еще помнили холод клавиш и ту ледяную ярость, которая охватила его, когда он сопоставил счета «Альтаира» с реальными архивами Монако. Сынмина не просто хотели обмануть — его хотели списать. Подставить под удар Интерпола, сделав «козлом отпущения» в деле о международном мошенничестве. Исыль взял свой телефон. — Алло, Чэ Ра-щи? — голос Исыля был лишен домашних интонаций. Это был голос того самого парня из «Сент-Освальда», который взломал сервер ректора в восемь лет. На том конце возникла пауза. Чон Чэ Ра явно не ожидал звонка от омеги Кима в восемь утра. — Исыль? Что-то случилось? Сынмин уже в пути… — Забудь про Сынмина на минуту, — перебил Исыль, и от его тона у Чона по спине пробежал холодок. — Слушай внимательно и не перебивай. Я нарыл кое-что об «Альтаире». Глубоководная добыча — это ширма. Пак и Кан — смертники, за которыми стоит европейский траст с замороженными активами. Они хотят втянуть Клан Ким в транзакцию, которая активирует красный бюллетень Интерпола. — Откуда ты… — начал было Чэ Ра, но Исыль не дал ему закончить. — Неважно. Просто знай: сегодня в «Черном Журавле» Сынмину готовят не контракт, а петлю. Чэ Ра-щи, ты называешь себя его другом и гарантом. Так вот — не отходи от него ни на шаг. Никаких раздельных комнат, никаких «секретных протоколов» без свидетелей. Следи за его руками и за тем, что он подписывает, что пьет. Я приеду к вечеру, и мы разыграем это шоу до конца. Но до этого момента… жизнь Ким Сынмина — это твоя личная ответственность. Ты меня понял? Чэ Ра сглотнул. Он почувствовал, как воздух вокруг него наэлектризовался. Тихий «литератор» только что отдал ему приказ, и Чон, Глава могущественного Клана, инстинктивно выпрямился, словно стоял перед вышестоящим офицером. — Понял, Исыль. Я буду его тенью. Но ты уверен в цифрах? — Я уверен в людях, Чэ Ра. А люди в «Альтаире» пахнут дерьмом. До вечера. Исыль сбросил вызов. Он чувствовал, как внутри него просыпается тот самый Доминант, которого он так долго прятал, и который боролся с тем, чтобы не стать обычным бетой. Он не просто спасал Сынмина. Он спасал свой Сюжет. И в этом сюжете никто не имел права убивать Главного Героя раньше, чем Исыль поставит свою финальную точку.***
Вечерний Сеул задыхался в неоновом мареве. Закрытый клуб «Black Heron» встретил Исыля тяжелыми дверями из темного дуба и тишиной, которая бывает только там, где ворочают миллиардами. Исыль вышел из машины. На нем был жемчужно-серый костюм — безупречный, холодный, делающий его похожим на статуэтку. Но под этим шелком билось сердце хищника, который уже расставил свои капканы. В петлицу пиджака, вместо платка, он вставил ту самую веточку розы. Она высохла, но шипы всё еще были острыми. Зал закрытого клуба «Black Heron» дышал тяжелым антиквариатом и запахом элитного спиртного. Сынмин был в приподнятом настроении: на кону стоял контракт с консорциумом «Альтаир» — проект по глубоководной добыче, который обещал Клану Ким статус монополиста на десятилетие. Омега вошел в зал. Сынмин сидел во главе стола, по правую руку — Чэ Ра, напряженный, как натянутая струна. Напротив — Пак и Кан. Они улыбались. Они уже чувствовали вкус победы. — А вот и мой омега, — Сынмин поднялся, и в его глазах при виде Исыля вспыхнула та самая нежность, от которой у Исыля подгибались колени. — Ты вовремя, милый. Мы как раз собирались ставить подписи. Напротив сидели господа Пак и Кан — безупречные альфы в костюмах стоимостью в годовой бюджет провинции. Чон Чэ Ра, как гарант сделки, расположился чуть в стороне, внимательно наблюдая за процессом через свои неизменные очки. Исыль сел по правую руку от Сынмина. Он не вникал в цифры на планшетах. Его рука, тонкая и теплая, почти всё время покоилась на предплечье Сынмина, чуть выше манжеты. Он лениво перебирал пальцами ткань пиджака, словно просто наслаждался близостью своего Альфы. — Условия более чем прозрачны, господин Ким, — Пак мягко пододвинул папку. — Логистика за нами, ваши только технологии и политический ресурс. Сынмин уже занес ручку над документом. Он видел в этом проекте свой триумф. Но в этот момент пальцы Исыля на его руке внезапно замерли. Это не было резким движением, но Сынмин, уже привыкший к постоянному ритму прикосновений омеги, мгновенно считал сигнал «стоп». — Сынмин-и… — негромко, почти капризно произнес Исыль, не глядя на партнеров. — Ты помнишь ту главу в моем новом романе? Где главный герой находит сокровище, но оно оказывается фальшивкой, потому что мастер использовал примесь кадмия в золоте? Сынмин слегка нахмурился, глядя на омегу. — Исыль, дорогой, сейчас не время для литературы… — Но это так забавно, — Исыль наконец поднял глаза на господина Пака и улыбнулся своей самой «светлой» улыбкой. — Господин Пак, у вас такие интересные часы. Редкая модель «Patek Philippe»? Кажется, лимитированная серия для членов яхт-клуба в Монако? Пак на мгновение замялся, его кадык едва заметно дернулся. — Да, господин Ким. Подарок партнеров. — Удивительно, — Исыль снова повернулся к Сынмину, нежно поглаживая его ладонь. — Я сегодня читал отчет об этом клубе. Они обанкротились три месяца назад из-за махинаций с фиктивными активами. Говорят, их счета были заморожены из-за «примеси кадмия» в уставном капитале. Сынмин-и, представляешь, какая ирония? Внешне — золото, а внутри — пустота. Прямо как в твоем проекте глубоководной добычи… Там ведь тоже всё держится на «лимитированном» доверии? В зале повисла ледяная тишина. Чэ Ра замер, его взгляд за стеклами очков стал острым, как скальпель. Он увидел, как у господина Кана побелели костяшки пальцев, сжимающих папку. Сынмин медленно отложил ручку. Фраза про «кадмий» и «Монако» была слишком точной, чтобы быть случайной. Исыль не сказал «тебя обманывают». Он просто нарисовал метафору, которая мгновенно подсветила гниль в структуре сделки. — Вы что-то хотели добавить, господин Пак? — голос Сынмина стал тихим и опасным. — Про замороженные счета яхт-клуба и ваших «партнеров»? Пак начал что-то лепетать про «досадное недоразумение», но Сынмин его уже не слушал. Он смотрел на контракт и видел в нем ту самую яму, о которой Исыль предупреждал его все эти дни своей внезапной тактильностью. Сынмин захлопнул папку. — Встреча окончена. Мои юристы свяжутся с вами… если у них останется желание тратить время на банкротов. Когда «партнеры» почти выбежали из зала, Сынмин обернулся к Исылю. Тот снова расслабился, его голова коснулась плеча Альфы. — Ты спас нам триста миллиардов вон, — Сынмин прижал его к себе, вдыхая его запах. — Как ты понял? Про Монако и счета? — Просто интуиция Автора, Сынмин-и, — прошептал Исыль, прикрывая глаза. — Я просто не хотел, чтобы в твоей биографии была такая скучная и грязная глава. Ты ведь сам догадался, что их уверенность была слишком… искусственной. Сынмин самодовольно кивнул. Он был уверен, что именно его острый ум и вовремя замеченная заминка Пака спасли сделку, а Исыль лишь «удачно пошутил». Чон Чэ Ра, наблюдавший за этой сценой, медленно поднялся. Он подошел к паре и посмотрел на Исыля с нескрываемым восхищением, смешанным с ужасом. — Виртуозно, Исыль, — негромко произнес Чэ Ра. — Ты только что показал нам мастер-класс по «деконструкции авторитета» прямо на живом материале. Сынмин, береги своего омегу. Такого «чтения между строк» я не видел даже у министра разведки. Сынмин лишь крепче сжал талию Исыля. — Он — мой талисман, Чэ Ра. Мой единственный Омега. Исыль молчал, его пальцы снова начали ритмично перебирать ткань пиджака Альфы. Он не спасал деньги Кима. Он спасал свой единственный ресурс. Ему нужно было, чтобы Сынмин был сильным, спокойным и… полностью сосредоточенным на нем сегодня ночью. И завтра. И в ближайшие месяцы. Ведь каждая такая победа Кима, «срежиссированная» Исылем, делала Альфу более пылким и щедрым на ту самую энергию, в которой так нуждалось тело Доминанта. Лимузин плавно тронулся от входа в «Black Heron». В салоне пахло дорогим парфюмом Сынмина и той самой чайной розой, которая словно щит, прикрывала Альфу в сегодняшней встрече. Ким прижал омегу к себе, его дыхание было тяжелым и торжествующим. Он не мог наглядеться на Исыля, словно тот за один вечер превратился из изящной статуэтки в живой, пульсирующий источник удачи. — Завтра же пересмотрим твои лимиты по счетам, — выдохнул Сынмин в макушку омеги. — И Со Джуну… я распоряжусь, чтобы клиника получила грант. Ты заслужил всё, что захочешь, Исыль. Исыль лишь плотнее прижался к его плечу, продолжая свой ритмичный перебор ткани пиджака. «Гранты, счета…» — пронеслось в его голове. — «Мне не нужны твои деньги, Сынмин-и. Мне нужен ты — весь, без остатка. Сильный, верящий в себя и бесконечно преданный нашему общему сюжету». Сынмин, почувствовав этот согласный, почти покорный жест омеги, еще крепче перехватил его за талию. Он склонился к самому уху Исыля, обжигая кожу своим дыханием. — И это еще не всё, Омега… — прошептал он, и от вибрации его низкого голоса у Исыля по спине пробежала волна жара. — Сегодня ночью я подарю тебе такое блаженство, Исыль… которого достойны лишь короли или боги. Ты станешь моим единственным храмом. Исыль вздрогнул. Эти слова, сказанные с такой первобытной уверенностью, ударили прямо в цель. Его «процессор» на мгновение замер, уступая место чистой, незамутненной химии. Он чувствовал, как Сынмин буквально транслирует свою мощь, свою благодарность и свою жажду. «Короли или боги…» — повторил Исыль про себя, закрывая глаза. Он понимал: Сынмин сейчас верит в свою божественность, потому что Исыль сам подарил ему этот трон сегодня в «Журавле». И теперь Альфа готов вознести его на этот трон вместе с собой. Исыль чувствовал, как его тело, годами дремавшее в стерильном покое, теперь откликается на этот шепот каждой клеткой. Это была та самая энергия, тот самый ресурс, ради которого он срежиссировал этот вечер. Сынмин хотел дарить блаженство, а Исыль был готов его поглощать, превращая в свою новую жизнь. Когда машина затормозила у дома, Сынмин не стал дожидаться, пока водитель откроет дверь. Он рывком потянул Исыля на себя, поднимая на руки, выходя вместе с ним в прохладу ночи, но не отпуская ни на секунду. Предвкушение этой ночи висело в воздухе, густое и пряное, как аромат той самой розы. Дверь спальни захлопнулась, отсекая весь мир — с его интригами, Монако и «Альтаиром». В комнате царил густой сумрак, разбавленный лишь лунным светом, который серебрил смятые простыни. Сынмин не стал зажигать свет. Он прижал Исыля к двери, и омега почувствовал спиной холод дерева, а грудью — обжигающий жар Альфы. Сынмин тяжело дышал, его ладони легли на талию Исыля, сминая шелк халата так, словно хотел сорвать его вместе с кожей. — Ты сегодня совершил чудо, — прорычал Сынмин, зарываясь лицом в изгиб шеи Исыля. — Ты спас мой мир, Исыль… И теперь я хочу разрушить твой. Чтобы построить его заново. Он подхватил омегу под бедра, заставляя того обвить его талию ногами. Исыль вскрикнул — коротко, гортанно, — вцепляясь пальцами в плечи Сынмина. Это не была «сделка». Это был отклик. Тот самый, о котором Исыль читал в учебниках по высшей биологии, но никогда не верил, что он существует. Сынмин опустил его на кровать и навис сверху, загоняя в ловушку своих рук. В его взгляде не было приказа — в нем было обожание, смешанное с диким, первобытным голодом. — Смотри на меня, — приказал Альфа, и Исыль подчинился. Сынмин начал медленно, почти мучительно нежно раздевать его. Каждое прикосновение было как удар тока. Он целовал его запястья, внутреннюю сторону локтей, задерживаясь на пульсе, который колотился как сумасшедший. Когда Сынмин спустился ниже, к животу Исыля, омега выгнулся, судорожно вдыхая воздух. — Сынмин-и… — выдохнул он, и его голос сорвался. — Ты обещал… блаженство… — Я обещал тебе всё, — ответил Альфа, поднимаясь и впиваясь в его губы глубоким, властным поцелуем. В эту ночь Сынмин действительно был богом своего микрокосма. Он не просто брал — он возносил. Каждое его движение было выверено так, чтобы Исыль чувствовал себя единственным центром вселенной. Альфа шептал ему такие слова, от которых у Исыля плавился мозг: о его красоте, о его уме, о том, что Ким Сынмин теперь принадлежит этому омеге больше, чем самому себе. Исыль тонул. Его мозг выдал финальную ошибку и отключился. Остались только вспышки света под веками, тяжелое дыхание Сынмина и невероятная, запредельная тактильность, которая превращала каждое касание в электрический разряд. — Сцепку! Дай мне свой узел, Альфа! Когда наступил пик, Исыль закричал, впиваясь ногтями в спину Альфы, чувствуя, как мощная волна энергии Сынмина буквально затапливает его, заполняя каждую пустоту, каждую трещинку в его израненной душе. Это было то самое «1 из 1000». Это было возрождение. Они лежали в тишине, переплетенные руками и ногами, ожидая, пока спадет узел. Сынмин бережно укрыл Исыля одеялом, продолжая целовать его в висок, в плечо, в пальцы. — Теперь ты веришь? — прошептал Сынмин, прижимая его к своей груди. — Теперь ты понимаешь, что ты для меня значишь? Исыль молчал. Он слушал, как бьется сердце Сынмина — ровно, мощно, уверенно. Он чувствовал, как его собственное тело гудит от переизбытка этой чужой, но ставшей такой необходимой силы. «Я верю…» — подумал Исыль, засыпая. — «Я верю, что я создал монстра, который любит меня больше жизни. И это самое опасное и прекрасное, что я когда-либо писал». Утро после очередной «божественной» ночи выдалось солнечным и тихим. В особняке царило непривычное затишье — слуги, наученные опытом, передвигались тенью, зная, что Ким Сынмин ненавидит утренний шум. Исыль проснулся первым. Он лежал, вслушиваясь в ровное, глубокое дыхание Сынмина. В лучах солнца, пробивающихся сквозь шторы, лицо Сынмина казалось расслабленным, почти молодым. В его позе не было привычного напряжения, готовности к атаке. «Короли или боги…» — пронеслось в голове Исыля. — «Ты сдержал обещание, Сынмин-и. Ты действительно вознес меня. Но что это принесет нам обоим?». Исыль осторожно высвободился из объятий и встал. Его тело гудело от переизбытка энергии Сынмина. Он чувствовал себя сильнее, живее, чем когда-либо за последние годы. Это был тот самый резонанс, который Со Джун называл «шансом из тысячи». Исыль спустился вниз. В малой столовой, где обычно завтракали дети, стояла непривычная тишина. Джунни сидел, уткнувшись в тарелку, а Сокджин напряженно смотрел на дверь. — Доброе утро, — мягко произнес Исыль, проходя к столу. — Доброе утро, омма, — хором ответили дети. Джунни поднял глаза, и в них Исыль увидел тень беспокойства. В этот момент дверь открылась, и вошел Сынмин. Он был в домашнем, без пиджака, в расстегнутой на вороте рубашке. Дети инстинктивно выпрямились. Сынмин прошел к столу, но не сел на свое обычное место во главе. Он подошел к Джунни и… положил руку ему на плечо. — Как спалось, чемпион? — голос Сынмина был непривычно мягким, лишенным командных ноток. — Кошмары не снились? Джунни замер, его глаза округлились. Он медленно покачал головой. — Нет, аппа… — Хорошо, — Сынмин слегка сжал плечо сына. — Если что-то приснится, приходи ко мне. Договорились? Сокджин, наблюдавший за этой сценой, перевел взгляд на Исыля. В его глазах читался немой вопрос: «Что происходит?». Исыль лишь улыбнулся и кивнул. Пару дней спустя, Сынмин уехал в офис, но вернулся раньше обычного. Исыль сидел в большой гостиной, читая книгу. Сынмин вошел, и Исыль увидел, как его взгляд мгновенно потеплел при виде омеги. — Ты рано, — Исыль отложил книгу. Сынмин подошел к нему и сел рядом на диван, не сохраняя привычную дистанцию. Он взял руку Исыля и начал медленно перебирать его пальцы. — Не смог сосредоточиться, — признался Альфа. — В офисе всё казалось таким плоским и скучным, без тебя. Он притянул Исыля к себе, вжимаясь лицом в его плечо. — У тебя такой запах… — прошептал Сынмин. — Словно ты — это и есть жизнь. Они сидели так несколько минут в полной тишине. Сынмин просто наслаждался близостью Исыля, его теплом, его дыханием. В этом не было страсти — была только потребность быть рядом.***
В доме Кимов всегда всё было по расписанию: уроки, обеды, тренировки. Но сегодня расписание дало сбой. На огромном диване, заваленном подушками, сидел Исыль, а по бокам к нему прижались дети. Джунни практически залез к нему на колени, а Сокджин, обычно такой колючий и отстраненный, положил голову Исылю на плечо. На экране шел какой-то старый мультфильм — история о потерянном олененке. Сынмин хотел было войти и спросить, почему Джун еще не на занятиях с репетитором, но слова застряли в горле. Исыль не просто смотрел. Он тихо, почти беззвучно плакал. Слезы катились по его щекам, и он даже не пытался их вытирать, обнимая детей за плечи. Джунни всхлипывал в унисон, а Исыль нежно гладил его по голове, шепча что-то успокаивающее. Альфа почувствовал странный укол в груди. Это не была слабость омеги. Это была эмпатия, которая в этом доме считалась дефицитом. Исыль, который мог вскрыть финансовую пирамиду за пять минут, плакал над судьбой рисованного олененка вместе с его сыновьями. В этот момент он не был «Автором», он был Оммой. Спустя час Сынмин столкнулся с другой гранью этого «нового Исыля». В библиотеке шел урок Сокджина. Учитель Ю — старый, педантичный бета, которого Сынмин ценил за строгость — в очередной раз отчитывал мальчика за «недостаточную глубину анализа текста». — Ким Сокджин, твой ответ поверхностен. Клан Ким не может позволить себе посредственности в мышлении. Ты должен… — Он должен чувствовать текст, а не препарировать его по вашим мертвым лекалам, господин Ли. Голос Исыля прорезал тишину библиотеки как лезвие. Он вошел в комнату, и Сынмин, наблюдавший из коридора, увидел, как выпрямилась спина омеги. В его взгляде не было и тени недавних слез из-за мультфильма — там была холодная, доминантная ярость. — Простите, молодой господин Ким, но методика преподавания… — начал было учитель, но Исыль перебил его взмахом руки. — Ваша методика воспитывает исполнителей, а не лидеров. Вы давите на ребенка, ожидая от него «глубины», но сами боитесь заглянуть дальше методички. Сокджин ответил верно, просто его ответ не уложился в вашу узкую схему «правильного». Если вы еще раз позволите себе предвзятый тон в отношении моего… — Исыль на секунду замялся, но закончил твердо, — в отношении моего сына, мы найдем того, кто умеет ценить талант, а не послушание. Учитель Ю побледнел и поклонился так низко, что едва не треснулся лбом о стол. Сокджин смотрел на Исыля с таким обожанием, что Сынмину стало почти завидно. Мальчик впервые за все годы почувствовал, что за его спиной стоит Защитник. Вечером, когда они остались одни, Сынмин притянул Исыля к себе, вглядываясь в его лицо. — Ты сегодня «нагнул» лучшего учителя Сеула. И проплакал два часа над мультиком. Исыль, что с тобой происходит? Ты кажешься… слишком живым. Это меня немного пугает. Исыль коснулся ладонью щеки Альфы, его пальцы привычно и мягко прошлись по коже. — Разве ты не этого хотел, Глава Ким? Ты хотел наследника. Но чтобы родить жизнь, я сам должен стать живым. Я просто… открываю окна в этом доме. Тебе не кажется, что здесь слишком долго было нечем дышать? За ужином Сынмин снова удивил всех. Повар, господин Ли, который служил в семье Кимов уже тридцать лет, приготовил любимое блюдо Сынмина — говядину в кисло-сладком соусе. Когда повар вошел, чтобы убрать тарелки, Сынмин поднял руку. — Господин Ли, — произнес Альфа, глядя на повара. — Ужин был превосходным. Мясо таяло во рту. Спасибо вам. Господин Ли замер, его лицо вытянулось от удивления. Он привык, что Ким Сынмин воспринимает его кулинарные шедевры как должное, в лучшем случае — кивает в знак одобрения. Но чтобы Сынмин поблагодарил его… вслух… в присутствии омеги и детей… — Спасибо, господин Ким, — повар поклонился так низко, что едва не коснулся лбом пола. — Что это сейчас было, — не поднимая глаз от тарелки, и скрывая легкую улыбку, произнес Исыль. — Где мой Синяя Борода? В глазах омеги плясали чертики. — Ты действительно меняешься сам и меняешь всех вокруг себя, в том числе и меня, омега, — улыбнулся по мальчишески Альфа. — Я всегда думал, что сила — это власть и контроль. Но теперь я понимаю, что настоящая сила — это… вот это. Это тепло. Это доверие. Это ты. Он повернулся к Исылю и заглянул в его глаза. — Я никогда больше не отпущу твою руку, — проговорил Сынмин. — Ты — мой Автор. Мой единственный Сюжет.***
В особняке Кимов наступил май — время, когда сад взрывается ароматами, а на кухне господин Ли начинает готовить свои знаменитые сезонные блюда. Исыль сидел в малой столовой, пытаясь сосредоточиться на отчетах службы безопасности. После «Альтаира» Сынмин доверил ему первичный аудит новых контрагентов, и Исыль наслаждался этой интеллектуальной игрой. Но сегодня цифры плыли перед глазами. Внутри него было странное ощущение — словно он проглотил тяжелый, горячий камень, который тянул его вниз. Дверь на кухню приоткрылась, и вошел помощник повара с огромным серебряным подносом. — Господин Ли передал, что сегодня на обед — свежайший сибас в лимонном маринаде. Только из порта! Запах рыбы — морской, йодистый, густой — заполнил столовую мгновенно. Исыль замер. Его желудок совершил кульбит, достойный олимпийского гимнаста. Горло сдавило спазмом, а лицо в секунду приобрело оттенок дорогого фарфора — зеленовато-белого. — Уберите… — выдохнул Исыль, прикрывая рот ладонью. — Простите, господин Исыль? — помощник застыл в недоумении. — Это же ваше любимое… — Уберите это немедленно! — голос Исыля сорвался на высокий, почти панический регистр. — И откройте окна. Живо! Помощник, перепуганный до смерти, почти выбежал из комнаты. Исыль откинулся на спинку стула, судорожно глотая воздух. Его сердце колотилось где-то в районе ушей. В углу столовой, за маленьким столиком для рисования, застыли Джунни и Сокджин. Они наблюдали за этой сценой в абсолютной тишине. Джунни переглянулся со старшим братом. — Омма, тебе плохо? — тихо спросил Джунни, подходя к Исылю и осторожно трогая его за руку. — Всё в порядке, милый, — Исыль попытался улыбнуться, но его губы дрожали. — Просто… кажется, я вчера переутомился. Солнечный удар или что-то в этом роде. Сокджин не подошел. Он остался сидеть, медленно откладывая карандаш. Его взгляд — холодный, аналитический, точь-в-точь как у Бо Мена — сканировал Исыля. Мальчик заметил, как Исыль неосознанно поправил пояс домашних брюк, словно они стали ему тесны, и как он с отвращением отодвинул от себя чашку с утренним кофе, который раньше обожал. — Джун-и, принеси Исылю стакан холодной воды с лимоном. Без сахара, — скомандовал Сокджин. Когда младший убежал, Сокджин встал и подошел к Исылю. Он не стал сюсюкать. Он просто встал рядом, глядя на омегу с каким-то странным, почти взрослым пониманием. — Тебя тошнит от рыбы, — констатировал Сокджин. — И от одеколона аппы вчера в машине. Я видел, как ты открыл окно. — Сокджин-а, я просто приболел… — начал было Исыль. — Ха Джун тоже так «болел» перед тем, как родился Джунни, — отрезал мальчик. — Я помню. Он тогда постоянно ел лимоны… Ты просто злишься на свой организм, потому что он тебя не слушается. Исыль замер, и стакан с водой замер в нескольких сантиметрах от его губ. Слова Сокджина ударили точнее любого медицинского теста. Мальчик, переживший рождение младшего брата и видевший состояние Ха Джуна, считал симптомы мгновенно. «Ха Джун… лимоны… Джунни…» — мозг Исыля начал лихорадочно выстраивать цепочку. — «Март. Та ночь. Узел. ». — Не говори отцу, — Исыль поставил стакан на стол. Его голос был тихим, но в нем прорезалась та самая сталь, которую Сокджин уважал. — Пожалуйста, Джин-а. Это… это только предположение. Я должен сначала убедиться. Мне срочно нужно к своему аппе, в клинику… В кабинете Со Джуна пахло стерильностью и… переменами. Профессор сидел за столом, вглядываясь в монитор так пристально, словно пытался взломать код самой судьбы. Исыль сидел напротив, внешне спокойный, но его пальцы под столом судорожно сжимали край халата. — Исыль… — Со Джун поднял глаза. В них не было привычного скепсиса. Было почти благоговейное потрясение. — Ты помнишь, я говорил про «шанс из тысячи»? Про то, что биология Доминантов — это зона аномалий? Исыль кивнул, чувствуя, как сердце начинает глухо стучать в горле. — Так вот, — Со Джун развернул монитор к омеге. На экране светился график гормонального фона, и кривая уходила в крутое пике вверх. — Твой организм не просто выдал ошибку. Он переписал программу. Доктор сделал паузу, его голос стал непривычно мягким: — Исыль, ты беременен. Срок небольшой, около трех недель. Та сцепка… она сработала как детонатор. Твое тело приняло Сынмина не как «заказчика», а как истинного Альфу. Вы зачали наследника. В кабинете повисла звенящая тишина. Исыль смотрел на экран, и буквы расплывались перед глазами. «Три недели…» — пронеслось в его голове. — «Значит, этот месяц счастья… он был уже не на двоих. Он был на троих». — Как… как это возможно так быстро? — прошептал Исыль, касаясь своего живота. Он всё еще был плоским, но теперь казался ему самым важным местом во вселенной. — Резонанс Доминанта, — Со Джун пожал плечами. — Когда два поля соприкасаются, одно из которых, доминирующее, в момент абсолютного доверия и страсти, биология отступает. Вы буквально «заставили» жизнь зародиться. Но послушай меня, Исыль. Ким Сынмин… он еще не знает? — Нет. Я хотел дождаться результатов. — Его инстинкты сейчас взорвутся, — Со Джун подался вперед. — Он и так ходит вокруг тебя как прирученный хищник. Когда он узнает, что ты носишь его ребенка, он закроет тебя в золотой клетке. Он станет твоей тенью. Твоя власть над ним станет абсолютной, но и его зависимость от тебя — тоже. Ты готов к такому уровню «Сюжета»? Исыль медленно поднялся. Он чувствовал, как внутри него разливается холодная, кристальная ясность. «Сталь» никуда не делась, она просто обрела новую цель. — Я готов, аппа, — произнес Исыль, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставил Сынмина выбрать именно его. — Я обещал ему наследника. А он обещал мне верность. Исыль вышел из кабинета Со Джуна медленно, фиксируя каждое ощущение. Его походка изменилась — в ней появилась мягкая, почти кошачья осторожность. Он больше не был один. Под его ребрами пульсировала крошечная искра жизни, которая уже начала переписывать его ДНК. Каково было его удивление, увидев Сынмина, который ждал в конце коридора с испугом на лице. Завидев Исыля, он мгновенно выпрямился, и в его глазах вспыхнула та самая тревога, смешанная с немым вопросом. Тот призрачный, озоново-молочный запах, который он почувствовал в столовой, здесь, в стерильном воздухе клиники, стал еще отчетливее. — Исыль? — Сынмин сделал шаг навстречу, его руки инстинктивно потянулись к омеге, но он замер, словно боясь спугнуть что-то невидимое. — Что сказал Со Джун? Это… отравление? Или просто переутомление? Исыль посмотрел на него. На этого могущественного Альфу, который сейчас выглядел почти растерянным. Его «Синяя Борода» был готов воевать со всем миром, но он был абсолютно безоружен перед этой новой, призрачной нежностью своего омеги. — Это не болезнь, Сынмин-и, — Исыль подошел вплотную и положил ладонь на грудь Альфы, прямо над его бешено бьющимся сердцем. — Помнишь, ты обещал мне блаженство, которого достойны боги? Сынмин сглотнул, кивая. Его ноздри дрогнули, улавливая тот самый «запах чистого листа». — Твое обещание исполнилось быстрее, чем мы могли представить, — Исыль улыбнулся, и в этой улыбке было столько света и коварства одновременно, что Сынмин на мгновение перестал дышать. — Я беременен, Альфа. Мир для Ким Сынмина перестал существовать. Стены клиники, охрана в дверях, гул города за окном — всё исчезло. Остался только этот хрупкий омега с глазами Доминанта и тайна, пульсирующая между ними. Сынмин медленно, словно во сне, опустил взгляд на живот Исыля. Его рука, огромная и тяжелая, дрогнула, когда он коснулся ткани пальто омеги. Он не решался нажать, он просто… слушал. Своим инстинктом, своей кровью, своим древним «Я». — Ребенок… — выдохнул Сынмин. Его голос надломился. — Мой… наш… Он внезапно осознал всё: и ту странную тактильность Исыля в последние дни, и его раздражение на запахи, и тот неуловимый аромат, который он не мог классифицировать. Это был запах продолжения. Запах его Клана, обретающего плоть. Сынмин нежно притянул Исыля к себе, пряча лицо в его шее. Он не просто обнимал — он замыкал его в себе, создавая ту самую «золотую клетку», о которой предупреждал Со Джун. — Ты никуда не пойдешь без меня, — прорычал Сынмин в кожу Исыля, и в этом рыке была такая концентрация собственничества, что у любого другого омеги подкосились бы колени. — Никаких машин без брони. Никаких встреч. Ты — моя жизнь. Вы оба — моя жизнь. Исыль обнял его в ответ, чувствуя, как внутри него разливается покой. Он знал: Со Джун прав. Зависимость Сынмина стала абсолютной. Но Исыль не боялся этой клетки. Потому что ключи от неё теперь были вшиты в его собственную кожу. — Я рожу сына, я обещал, — прошептал Исыль, гладя Альфу по жестким волосам. — А ты обещал мне верность. Пора начинать новую главу, Глава Ким. Главу, в которой мы будем встречать Новый год не вчетвером…***
Сеул за окном всё так же переливался огнями, как и в марте, но внутри Сынмина сменились все полюса. Он сидел в том же кресле в Черном Журавле, но теперь не вертел стакан с виски в попытке заглушить скуку или злость. Он смотрел на свои ладони, которые еще утром бережно касались плеч Исыля. Чэ Ра, как и тогда, сидел напротив. Он молчал долго, изучая лицо друга, которое больше не напоминало застывшую маску. — Что происходит, Сынмин? — тихо спросил Чэ Ра, пригубив напиток. Альфа Ким выглядел …счастливым и смущенным. — Хочу рассказать тебе новость, дружище, — Чэ Ра выпрямился в кресле и замер. — Я скоро стану снова отцом! — Что, прости? — Чон даже подался чуть вперед, надеясь, что неправильно расслышал сказанное Кимом. — Мы говорим об одном и том… омеге? Сынмин кивнул. — Здесь же, в марте… Ты пил чистый виски и называл Исыля «экспонатом». Ты говорил, что тебе плевать на его прошлое, на его книжки и на него самого. Сынмин вздохнул. Эти воспоминания отозвались в нем физической болью, словно ему напомнили о совершенном преступлении. — Помню, — голос Сынмина был хриплым, лишенным прежней стальной самоуверенности. — Я говорил, что хочу его обрюхатить, отобрать ребенка и вышвырнуть вон. Я называл его «сказочником» и смеялся над тем, что он мнит себя стратегом. — Э, нет, дорогой! Ты говорил, что он тебя бесит! Сынмин поднял глаза на друга, и Чэ Ра увидел в них не опасный огонь охотника, а глубокое, почти религиозное потрясение. — Боже, Чэ Ра… Какой же я был идиот. Я смотрел на шедевр и видел только тело для своих нужд. Ты спрашивал, мщу ли я ему? Тогда я думал, что просто беру свое: уход Бо Мена, смерть Ха Джуна… Меня тогда трясло от того, что омеги кидают такого Альфу как я! — Что же изменилось, Ким? — А теперь я понимаю, что если бы он ушел тогда… я бы просто перестал существовать. Сынмин подался вперед, но не для того, чтобы заявить о своей власти, а чтобы поделиться открытием, которое его переродило. — Он «сказочник», Чон. Он — мой космос. Сынмин сделал глоток, но на этот раз медленно, смакуя, словно саму жизнь. — В марте я хотел «закрыть дверь» сам. А теперь я молюсь, чтобы эта дверь никогда не закрылась между нами. Тот «экспонат», за которым мне было «интересно наблюдать», стал моим богом. И теперь, когда он носит нашего ребенка… я чувствую, что это я — его «приобретение». И я чертовски счастлив быть им. Чэ Ра смотрел на друга с нескрываемым изумлением. Тот циник, который обещал, что «скучно не будет», исчез. Перед ним сидел мужчина, который наконец-то нашел то, что нельзя купить или отобрать силой. Чэ Ра медленно поставил стакан на стол. Его взгляд стал острым.Он не был наивным романтиком — он был дельцом, который помнит каждое слово, сказанное в пылу игры. — Погоди, Сынмин, — Чон прищурился, и в его голосе прорезался холод. — Я чего-то не понимаю. Я слишком хорошо помню ваш «диалог» на твоем дне рождения. Исыль тогда не выглядел как покорная овечка. Он четко сказал: если он и родит сына, то только как свое продолжение. Только для себя. Он буквально выставил тебе ультиматум перед нами. Чэ Ра подался вперед, вглядываясь в расслабленное, почти сияющее лицо друга. — А сейчас ты сидишь здесь, таешь от счастья и говоришь о «чуде». Что изменилось? Ты сломал его? Или он нашел способ обвести тебя вокруг пальца так изящно, что ты даже не заметил петли на своей шее? Сынмин не обиделся. Он лишь шире улыбнулся — той самой улыбкой человека, который знает секрет, недоступный остальным. — Мы пришли к компромиссу, Чэ Ра, — негромко произнес Ким, и в его голосе зазвучала такая уверенность, от которой у Чона пошли мурашки по коже. — Компромисс? С Исылем? — недоверчиво хмыкнул Чон. — И какова цена? — Цена проста и бесконечна одновременно, — Сынмин посмотрел другу прямо в глаза. — Я принадлежу только ему. Весь. Без остатка. Моя жизнь, мои активы, мое дыхание — всё это теперь в его руках. Взамен он дарит мне сына. Альфочку. Свое продолжение, которое станет моим наследником. Сынмин сделал небольшую паузу, смакуя каждое слово: — Моя верность, Чэ Ра, теперь — краеугольный камень нашей счастливой жизни. Он не «отдает» мне ребенка. Он впускает меня в свою вселенную на правах единственного бога-защитника. Я больше не хочу его «вышвыривать», Чони. Я хочу быть тем фундаментом, на котором он построит свой новый мир. Чэ Ра долго молчал, переваривая услышанное. Он видел перед собой не «Синюю Бороду», который запер супруга в подвале, а великого правителя, который добровольно отдал ключи от королевства тому, кого полюбил. — То есть… ты купил свое счастье ценой собственной свободы? — тихо спросил Чэ Ра. — Нет, — отрезал Сынмин. — Я обрел свободу, перестав бороться с тем, кто сильнее меня духом. Исыль — мой, Чэ Ра. И если он решил, что наш сын будет его продолжением, я сделаю всё, чтобы это продолжение имело самую лучшую защиту в мире. Чэ Ра откинулся на спинку дивана и залпом допил виски. Чон долго крутил в пальцах пустой стакан, глядя на то, как блики от городских огней танцуют на стекле. Он молчал, переваривая слова друга о «компромиссе» и «принадлежности». А потом он поднял глаза на Сынмина, и в них не было и тени прежней иронии. Только холодная, пугающая серьезность. — Знаешь, Сынмин… — медленно произнес Чэ Ра. — Я смотрю на тебя, и у меня складывается пазл, который мне чертовски не дает покоя… Сынмин прищурился, чувствуя, как внутри него снова начинает вибрировать та самая струна напряжения. — О чем ты, Чони? — О том, что никакие «компромиссы» и «сделки» не работают так быстро, — Чэ Ра подался вперед, понизив голос. — Ты дельфийский оракул, Ким? Нет. Ты — жесткий Альфа. А Исыль —***
Разговор с Чэ Ра в «Черном Журавле» оставил в горле Сынмина сухость, которую не мог залить никакой виски. Слова друга про «диагноз: истинность» и про то, что Исыль теперь его единственная ахиллесова пята, жгли изнутри. Сынмин ехал домой, сжимая руль до белизны в костяшках. Ему нужно было улетать через месяц — дела в Европе требовали его личного присутствия, но мысль о том, чтобы оставить Исыля одного, казалась физически болезненной. Он вошел в особняк бесшумно, сбросил пальто на руки охраннику и поднялся на второй этаж. В спальне горел только слабый ночник. Сынмин замер в дверях, и его сердце, обычно холодное и расчетливое, пропустило удар. Исыль спал. Он не просто перебрался на сторону Альфы — он буквально «свил гнездо» из вещей Сынмина. На нем была его темно-синяя шелковая пижама, которая была ему безнадежно велика, оголяя ключицу, а в руках он крепко сжимал подушку Сынмина, уткнувшись в неё носом. Сынмин подошел ближе, и в ту же секунду его накрыло запахом. Его личная статистика дала сбой. Бо Мён, когда носил Сокджина, пах шелком и морозной свежестью — Сынмин поэтому и воспринимал Джина альфой. Ха Джун с Намджуном источал океан и резкий лимонграсс — кислый, бодрящий запах воина. Сынмин привык: если Альфа в утробе — жди льда или цитруса. Но Исыль... Его базовое жженое антикварное дерево сейчас словно утонуло в чем-то густом и тягучем. Это был аромат темного, засахарившегося меда. Без грамма льда. Без капли кислоты. Сынмин присел на край кровати, боясь пошевелиться. Он осторожно коснулся кончиками пальцев щеки Исыля. — Ты пахнешь как десерт, мой Автор... — едва слышно прошептал Сынмин. — Где же твой металл? Где твоя сталь? Он вдохнул этот сладкий, древесный туман и почувствовал, как его собственная Альфа-природа расслабляется, теряя бдительность. В его голове, привыкшей к четким схемам, сложился единственный логичный (и чертовски ошибочный) вывод: «Значит, не Альфа. Значит, на этот раз природа решила надо мной посмеяться...У меня будет омега?» Сынмин замер, его рука все еще лежала на животе Исыля, прикрытом шелком пижамы. Внутри него сейчас штормило. «Как же так?» — билась мысль в его висках. — «Я же обещал Клану... я сам себе обещал еще одного воина. Еще один стальной клинок в мою коллекцию. Я ждал этого холода, этой резкости, как у Джина и Намджуна. А здесь... только этот обволакивающий, сладкий уд». Он смотрел на спящего Исыля, и в его душе поднималась волна протеста. Ему хотелось встряхнуть этот застывший воздух, найти хоть каплю соли или металла в этом аромате. Он ведь Альфа! Он не должен хотеть «принцессу», он должен хотеть наследника престола! Но потом он перевел взгляд на лицо Исыля. На то, как тот, даже во сне, не выпускает его подушку. На то, как его Исыль — тот самый наглый профайлер в розовом костюме, который не побоялся темноты, — сейчас выглядит таким... его. Собственным. Истинным. И торг внутри Сынмина закончился тихой, безоговорочной капитуляцией. «Черт с ним, с Кланом», — подумал Сынмин, и его пальцы непроизвольно смягчились. — «Пусть будет омега. Если это будет крошечная копия этого сумасшедшего Автора... если у него будут его глаза и его бесстрашие... я сожгу этот мир, чтобы он просто улыбнулся. Я приму любого. Лишь бы он был от Исыля. Лишь бы Исыль остался со мной». Сынмин сглотнул ком в горле. Он ничего не скажет. Он не покажет Исылю своего минутного разочарования или этого странного, нового страха. Он просто будет защищать эту «сладость», даже если она стоит ему репутации самого жесткого Альфы Сеула. — Люблю тебя.. — прошептал он, ложась рядом и осторожно притягивая Исыля к себе. — Спи. Твой Ким со всем разберется. Даже если вместо генерала мне придется растить сокровище.***
Этот месяц Сынмин запомнит на всю жизнь. Его «нежный омега», который раньше был ледяным профайлером, превратился в существо, способное довести до инфаркта даже самого опытного киллера Клана Ким. Зал заседаний Клана Ким. Кондиционеры гудят на минимуме, на столах — графики экспорта и импорта. Сынмин, застегнутый на все пуговицы, монотонно отчитывает директора по логистике за задержку танкеров. Атмосфера тяжелая, рабочая, сугубо мужская. Двери распахиваются. Входит Исыль. На нем — шелковый халат поверх того самого розового костюма, на голове — полотенце-тюрбан, а в руках — профессиональный ингалятор, из которого валит густой розовый пар. За ним двое охранников тащат огромный бак с надписью «Счастье внутри». — Господа, в этом помещении слишком много углекислого газа и старых обид, — Исыль прошел к Сынмину и поставил ингалятор прямо на его годовой отчет. — Мой сын внутри меня задыхается от вашей серости. Мы переходим на режим розового дыхания. — Исыль, у нас отчетный период! — Сынмин зажмурился, чувствуя, как в нос ударил резкий запах… клубничной жвачки и лаванды. — Уйди домой, в спальню, пожалуйста. — Спальня — это для слабых, Сынмин-и, — Исыль щелкнул тумблером, и из бака в вентиляцию пошел розовый дым. — Господа директора, снимаем пиджаки. Сейчас мы будем заниматься «цветотерапией принятия». Директор Пак, почему вы не улыбаетесь? Ваша челюсть пугает моего сына. Исыль достал из кармана халата пачку ярких детских наклеек с блестками и начал методично лепить их на лбы суровых Альф. — Так, вам — звездочку за послушание. Вам — розового фламинго за молчаливость, — Исыль дошел до Сынмина и с силой прилепил ему на лоб огромного сверкающего единорога. — А тебе, Глава Ким, — корону. Чтобы ты не забывал, кто в этом замке настоящий король- аппа. — Исыль, это… это уже край, — прорычал Сынмин, пытаясь отодрать наклейку, но та вцепилась намертво. — Люди смотрят! Охрана! — Охрана уже занята, — подал голос из угла Чон Чэ Ра, который сидел с наклейкой «Милый кролик» на щеке и меланхолично жевал клубничную пастилу. — Они в коридоре расставляют ароматические свечи в форме уточек. Сынмин, расслабься. Если твой Омега говорит, что нам нужны единороги для роста прибыли — значит, так надо. Исыль тем временем заставил директоров встать в круг и… взяться за мизинцы. — Мы будем петь гимн нежности, — провозгласил Исыль, записывая в блокнот: «Директор Ли покраснел от ярости — явный признак застоя лимфы. Рекомендовано принудительное ношение кружевных носков». — Повторяйте за мной: «Я маленький пушистый шмель, я пью нектар, а не вискарь…» Сынмин стоял в кругу своих подчиненных, связанных мизинцами, с единорогом на лбу, в розовом тумане из клубничной жвачки. Он смотрел на серьезные лица мафиози, которые под ледяным взглядом Исыля начали нестройно мычать про «шмеля», и понимал: это и есть девятый круг ада. — Я убью тебя, Исыль... — прошептал Сынмин, когда омега подошел поправить его «корону». — Сначала допой куплет про лепестки роз, Альфа, — Исыль лизнул его в щеку, оставляя след от клубничного тинта. — А потом можешь ехать в свою Европу. Но помни: я теперь везде. Даже в твоих ночных кошмарах я буду в розовом. За неделю до вылета в Европу, Сынмин решил, что самое безопасное место в доме — это его личная оружейная в подвале. Там пахнет сталью, порохом и старым добрым насилием. Никакой лаванды. Никаких шмелей. Он сидел там, любовно протирая свой любимый «Глок», когда дверь, снабженная трехслойным электронным замком, просто… открылась. Исыль вошел, толкая перед собой тележку из супермаркета, доверху набитую резиновыми уточками для ванны. — Сынмин-и, — Исыль поправил очки, в которых отражался блеск вороненой стали. — Твое оружие слишком... агрессивное. Оно излучает вибрации, которые заставляют нашего сына икать. Мы проводим демилитаризацию нежности. — Исыль, это подвал! Сюда даже слуги не заходят! — Сынмин вскочил, загораживая собой стеллаж с винтовками. — Оставь мне хотя бы это! — Оставлю, — Исыль милостиво кивнул и начал методично вставлять резиновых уточек в дула пистолетов. — Но теперь каждый раз, когда ты захочешь кого-то застрелить, ты сначала услышишь «кря». Это заставит тебя задуматься о ценности жизни. Исыль подошел к Сынмину, достал из кармана халата розовый бантик и… приклеил его на рукоятку «Глока». — И еще одно, Альфа. Твои костюмы для Европы. Я провел ревизию. Весь этот черный и серый — это депрессивно. Я заменил твои шелковые галстуки на вязаные. С мордочками панд. Да Кен помог выбрать, у него отличный вкус на «милоту». Сынмин представил себя на встрече с итальянскими донами в галстуке с пандой и уточкой в кобуре. В его глазах потемнело. — Исыль... ты переходишь черту. — Я перехожу в режим ожидания, — Исыль прижался к нему, обволакивая тем самым сладким, густым ароматом уда, от которого у Сынмина подгибались колени. — Ты уедешь, а я буду здесь. Один. С твоим ребенком. Ты ведь не хочешь, чтобы я плакал в твою подушку от того, что ты такой черствый? Сынмин сдулся. Снова. Он стоял посреди оружейной, обвешанный уточками и бантиками, пахнущий лавандой и поражением. — Пак! — рявкнул Сынмин в рацию. — Закажи мне самолет на три дня раньше! — Не получится, Глава Ким! — раздался в ответ голос Пака, в котором слышалось отчетливое прихлебывание чая. — Господин Исыль записал нас всех на курсы «Экстремального оригами для будущих дядей». Мы до четверга заняты журавликами. Без нас вы не полетите — безопасность превыше всего! Аэродром. Жара. Сынмин, как всегда, застегнут на все ментальные пуговицы. Он — Глава Клана, у него всё должно быть идеально: от стрелок на брюках до блеска туфель. И тут выходит Исыль. На нем свободный костюм из жатого шелка, очки, и он… шаркает. Он идет в коллекционных лоферах, задники которых безжалостно раздавлены его пятками. Сынмин смотрит на это «кощунство» и чувствует, как у него дергается глаз. Для него, перфекциониста, это как видеть поцарапанный «Роллс-Ройс». — Исыль... — Сынмин указывает пальцем на его ноги. — Это же ручная работа. Пятка... она же там специально, чтобы держать стопу. Зачем ты их уничтожил? Исыль останавливается. Он медленно снимает очки, и его взгляд — глубокий, доминантный и пугающе спокойный — приглушает даже шум турбин. — Не я, Сынмин-и, — Исыль кладет ладонь на живот, где под шелком уже едва угадывается жизнь. — Он. Ему тесно. Ему мешают твои рамки, твои жесткие задники и твои правила. Он хочет чувствовать свободу с самого начала. Сынмин замирает. Весь его гнев разбивается об это простое «Он». — Ты хочешь сказать... — голос Альфы садится. — Что мой сын... будет ходить вот так? Шаркая по нашему мрамору в испорченной обуви за пять тысяч долларов? — Хуже, Сынмин-и, — Исыль усмехается, и в этой усмешке столько пророчества, что Сынмину становится не по себе. — Он будет делать это так изящно, что ты сам начнешь заминать свои задники, лишь бы соответствовать его уровню свободы. Это не «испорченная обувь». Это стиль Короля, которому плевать на то, как его обули. Он сам решает, как ему идти. Сынмин смотрит на эти стоптанные пятки Исыля, и в его мозгу что-то щелкает. Это не балаган. Это демонстрация силы, которая передается по наследству. Сын еще не родился, но он уже заставил своего отца-тирана смотреть на «испорченную» обувь с благоговением. — Иди ко мне, — Сынмин притягивает Исыля за талию, вжимаясь носом в его шею, пахнущую сладким удом. — Боже... я улетаю на полгода, а оставляю здесь двух маленьких диктаторов, которые разрушат мою дисциплину к чертовой матери. — Мы не разрушим, — Исыль кусает его за мочку уха. — Мы её оптимизируем под наши пятки. Лети, Альфа. И помни: в Европе ты — Глава Клана. А здесь ты — тот, кто покупает новые лоферы взамен тех, что мы «замяли». Сынмин поднимается на борт. Весь полет он сидит, глядя на свои идеально начищенные ботинки... и чувствует себя в них как в тисках. В какой-то момент, когда стюард приносит ему виски, Сынмин, сам того не замечая, высвобождает пятку, наступая на задник своего безупречного туфля. Пак, начальник охраны, стоящий рядом, роняет поднос. — Глава Ким... ваши ботинки... — Заткнись, Пак, — Сынмин откидывается на спинку кресла, и на его губах впервые за месяц появляется искренняя, хищная улыбка. — Это генетика. Привыкай. Скоро весь Клан будет шаркать.***
Европа для Сынмина превратилась в бесконечный серый лабиринт из стекла, бетона и чужих амбиций. Гамбург, Марсель, Роттердам — города мелькали за окном лимузина, не оставляя следа. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета, теперь постоянно нащупывали в кармане телефон, ожидая заветное «Взболтать, но не смешивать...». Но Исыль играл в свою игру. Он мог часами не отвечать, держа Альфу на «коротком поводке» тишины, заставляя Сынмина мерить шагами роскошные номера отелей, шаркать замятыми пятками по дорогим коврам и буквально задыхаться от нехватки этого сладкого медового запаха. Когда тишина со стороны омеги становилась невыносимой, Сынмин сдавался и звонил сыновьям. Сокджин и Намджун наперебой, с восторгом и долей благоговения, описывали жизнь в Сеуле. Они взахлеб рассказывали, как «омма Исыль» перестроил график охраны под свои писательские часы, как слуги теперь ходят на цыпочках, боясь нарушить его творческий порыв, и как весь дом, от поваров до садовников, влюблен в эту его тихую, но абсолютную власть. Сынмин слушал их, закрыв глаза, и представлял, как Исыль в его шелковом халате вальяжно шаркает по мрамору, раздавая указания одним движением брови. Но однажды Сокджин, увлеченный рассказом о том, как они выбирали новую обивку для кресел, случайно проговорился: — Аппа, ты не представляешь, какой он сильный. Вчера мы три часа обсуждали бюджет, хотя омма Исыль почти весь день не выходил из вашей спальни. Сказал, что хочет «побыть с твоим запахом», но я видел через щель в двери... его очень сильно тошнило, папа. Он даже на завтрак не спустился, просто лежал, уткнувшись в твою подушку. В этот момент в голове Сынмина щелкнул замок. Его аналитический мозг мгновенно сложил 2+2: часы тишины в мессенджере, пропущенные вызовы и эти «писательские часы» — всё это происходило ровно тогда, когда Исылю было физически плохо. Его Исыль, его гордый Автор, просто не хотел, чтобы Альфа слышал его слабость или видел его бледность через экран. Исыль запирался в их крепости, в их запахах, в одиночку сражаясь с токсикозом, чтобы Сынмин в Европе не терял хватку. Сынмина накрыло волной такой острой нежности и боли, что он едва не выронил телефон. Он впервые в жизни осознал, какую цену Исыль платит за эту «сладкую принцессу», в которую Сынмин так свято верил. Сидя в Париже с видом на Эйфелеву башню, Глава Клана Ким чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Он сжимал в руках те самые розовые пинетки, которые теперь пахли только кожей дипломата, и понимал: его омега — не просто «нежный десерт», это его самый преданный воин, который держит оборону дома ценой собственного комфорта. Сынмин больше не злился на молчание. Теперь каждый пропущенный звонок отзывался в его сердце тихой молитвой: «Потерпи, родной. Я скоро вернусь и сам буду держать тебе тазик, лишь бы ты снова начал на меня ворчать». Швейцария встретила Сынмина холодом и бесконечными цифрами. За шесть месяцев разлуки он почти забыл вкус покоя. В его памяти Исыль остался тем самым «сладким медом», нежным омегой в его рубашке, который обещал Альфу, но пах как принцесса. Сынмин слал ему подарки, звонил каждый вечер и жил ожиданием возвращения к своей «сладкой гавани». Сынмин сидел за столом с Марком Лефевром — влиятельным альфой, чей Клан держал порты Средиземноморья. Сделка была на мази, бокалы наполнены коллекционным вином. — Мой партнер задерживается, Ким, — улыбнулся Лефевр. — Но поверьте, его появление стоит того, чтобы подождать. Двери ресторана распахнулись, и в зал вошел мужчина. Сынмин замер, и его бокал едва не треснул в руке. Безупречный черный шелк, ледяная уверенность и тот самый взгляд, который десять лет снился ему в кошмарах. Бо Мён. Он подошел к столу, изящно коснувшись плеча Лефевра. — Прости за опоздание, дорогой, — голос Бо Мёна был как жидкий азот. — О, Глава Ким... Какая ирония встретить вас здесь. Ужин превратился в пытку. Сынмин держался достойно, его «стальная броня» не дала трещину, но внутри всё клокотало. Когда Лефевр отошел в уборную, Сынмин последовал за ним. Он не мог оставить это просто так. В пустом, залитом мрамором помещении Лефевр поправлял манжеты, глядя на Сынмина через зеркало. — Вы так смотрели на моего омегу, Ким. У вас общее прошлое? — вопрос был задан в лоб, без лишних реверансов. — Да, — отрезал Сынмин, выпрямляясь. — Бо Мён — омма моего старшего сына. Но мы не виделись десять лет. Между нами нет ничего, кроме общей крови в Джине. У меня есть муж, которого я люблю больше жизни. Сынмин инстинктивно потянулся к карману пиджака, чтобы показать фото Исыля — своего «сладкого спасения», но рука наткнулась на пустоту. Телефон остался на столе в зале. В этот момент в тишине ресторана, на столе рядом с Бо Мёном, запел телефон Сынмина. На дисплее ярко высветилось имя контакта: «Взболтать, но не смешивать». Бо Мён прищурился. Любопытство пересилило этикет впервые. Он взял телефон длинными, холеными пальцами и... нажал «принять». На экране мгновенно развернулось видео. Исыль сидел в их библиотеке, на нем были те самые очки в золотой оправе, а лицо казалось неприступным и острым. Его аромат через экран передать было нельзя, но взгляд... взгляд Доминанта прошивал насквозь. — Сынмин-и, ты почему не берешь... — Исыль осекся. Его профайлерский мозг за доли секунды обработал картинку: роскошный интерьер, незнакомый, пугающе красивый омега с телефоном его Альфы в руках. Бо Мён смотрел на экран с жадным интересом. — Какое прелестное лицо... — пропел он. — Ты и есть тот самый омега? Исыль не дрогнул. Его взгляд стал ледяным. За одну секунду он считал всё: структуру лица Бо Мёна, его мимику, ту самую «шелковистую» холодность, о которой Сынмин упоминал в контексте оммы Джина. — Омма Сокджина, я полагаю? — голос Исыля прозвучал как удар хлыста. — Верни телефон моему Альфе. И передай ему, что если он еще раз позволит призракам прошлого касаться его личных вещей, я перепишу его финал в жанре хоррора. Бо Мён на мгновение лишился дара речи. Эта наглость, эта мгновенная идентификация... это было не просто «красивое лицо». — О... — выдохнул Бо Мён, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Сынмин нашел себе не просто замену. Он нашел себе проблему. В этот момент в зал вернулся Сынмин. Он увидел свой телефон в руках Бо Мёна и лицо Исыля на экране. Сердце Альфы ухнуло куда-то в бездну. Код доступа взломан. Призраки встретились с его настоящим. Сынмин сделал шаг вперед, и его шарканье по дорогому ковру «Le Louis XV» прозвучало как выстрел. Он выхватил телефон из рук Бо Мёна так резко, что тот едва не порезался о край корпуса. — Ты не имел права, — прорычал Сынмин, глядя Бо Мёну в глаза с такой яростью, что Лефевр, как раз вышедший из уборной, замер на месте. Но на экране всё еще был Исыль. И он не собирался отключаться. — Сынмин-и, — голос Исыля из динамика был спокойным, но в этой тишине звенела сталь. — Не трать на него гнев. Он — всего лишь черновик, который я давно зачеркнул. Посмотри на меня. Сынмин медленно поднес телефон к лицу. Бо Мён стоял рядом, бледный, с горящим взглядом, не в силах отвести глаз от дисплея. Он видел Исыля — омегу с огромным животом, который сидел в кресле Главы Клана Ким так, будто владел этой империей вечность. И в этом омеге не было ни грамма «розовой нежности». — Исыль... — выдохнул Сынмин. — Я всё объясню. Это случайность. — Объяснения нужны слабым, Альфа, — Исыль поправил очки, и его взгляд скользнул мимо Сынмина, вонзаясь прямо в Бо Мёна через камеру. — Слушай меня внимательно, «Шелковый омма». Сынмин возвращается домой через три дня. Если я узнаю, что ты оставил на нем хотя бы молекулу своего мертвого парфюма — я уничтожу твоего Лефевра. Я найду каждое его темное дело, каждый неучтенный танкер и сделаю его нищим. Ты привык быть трофеем, Бо Мён. Но я — Автор. И я решаю, кто в этом Сюжете останется с короной, а кто пойдет на панель. Ночь в «Hôtel de Paris» была душной от предчувствия шторма. Сынмин, измотанный перелетами и ядовитой встречей в ресторане, заказал в номер двойной виски. Он не заметил, как официант, подкупленный Бо Мёном, на мгновение заслонил поднос плечом. Одна таблетка сильного седативного растворилась в золотистой жидкости за секунду. Сынмин выпил залпом, мечтая только об одном — услышать голос Исыля. Но веки стали свинцовыми. Сознание поплыло, превращая стены номера в туман. Он рухнул на кровать, даже не успев снять рубашку. Дверь тихо щелкнула. Бо Мён вошел бесшумно, как кошка. Он не раздевался донага — это было не нужно. Он просто снял халат, оставшись в тонкой шелковой сорочке, и лег рядом с неподвижным телом Сынмина. Сынмин во сне почувствовал знакомое тепло. Сквозь наркотический туман ему показалось, что к нему прижался его Автор. Он инстинктивно обнял Бо Мёна, уткнулся носом в его шею и прошептал: — Исыль... родной... наконец-то... Бо Мён замер. Его лицо на миг исказилось от боли — он слышал чужое имя, — но цель была важнее. Он достал телефон. Вспышка в темноте. На фото: Сынмин, с лицом, полным нежности и покоя, крепко прижимает к себе Бо Мёна. Ракурс идеальный — кажется, что они одно целое. Бо Мён отправил сообщение на номер «Взболтать, но не смешивать...» без единого слова. Просто файл. И так же тихо, как вошел, покинул номер, оставив Сынмина в объятиях химического сна.***
Исыль не спал. Его мучила изжога и тяжесть в животе — Альфа внутри него сегодня особенно активно требовал пространства. Он сидел в библиотеке, перечитывая старые главы, когда телефон на столе коротко вибрировал. Исыль взял трубку. Взгляд профайлера впился в экран. Его лицо превратилось в маску из белого мрамора. За секунду он считал всё: расслабленные мышцы лица Сынмина (наркотик), специфический свет (отель ) и торжествующий, холодный блеск в глазах Бо Мёна. Для любого другого это было бы «подставой». Но для Исыля, который шесть месяцев выживал на грани физического истощения, скрывая от мужа свою боль, это стало последним абзацем. Сюжет сломался. Исыль сидел в кресле, глядя на фото в телефоне. Его палец медленно увеличил лицо Сынмина. — Идиот... — прошептал Исыль, и в его голосе не было слез, только ледяная досада профессионала. — Ты позволил ему коснуться своей ауры. Ты впустил мертвеца в нашу постель. Исыль не «психанул». Он встал и начал методично собираться. Каждый его жест был выверен. Он надел безупречный костюм не для красоты, а как броню. Когда Пак вошел в комнату, он увидел не плачущего мужа, а Следователя, который закрывает дело. — Пак, ты видишь это? — Исыль развернул экран к начальнику охраны. — Твой Глава спит, пока враг дышит ему в шею. Система Клана Ким прогнила из-за избытка «розового меда». Я ухожу не потому, что я обижен. Я ухожу, потому что здесь небезопасно для моего сына. — Но мы усилим охрану! — Пак сделал шаг вперед. — Поздно, — Исыль застегнул последнюю пуговицу на своих жестких туфлях. — Вы пропустили удар. Теперь Сынмину придется научиться защищать то, что он потерял. А я... я ухожу писать новую главу. Там, где нет места призракам из прошлого. Исыль подошел к зеркалу, поправил очки и добавил, глядя на свое отражение: — Передай Сынмину, когда он приползет: я не прощаю непрофессионализма. Пусть сначала вычистит свой мир от «шелка», а потом, может быть, я позволю ему снова замять задники моих туфель.***
Сынмин, только что приземлившийся частным рейсом, выскочил из терминала. Его трясло. Действие седативного еще туманило мозг, но сообщение от Пака — «Господин Исыль покинул поместье. Координаты стерты» — подействовало лучше любого адреналина. Он схватил Пака за грудки прямо у машины. — Где он?! Куда он пошел?! Пак молча протянул ему конверт. Внутри не было письма. Там лежала та самая веточка чайной розы, которую Сынмин оставил на подушке в марте. Она была переломлена пополам. И рядом — распечатка того самого фото из Монако, на обратной стороне которой почерком Исыля было написано всего три слова: «Слишком много черновиков». Сынмин закричал — страшно, по-звериному, — сминая бумагу в кулаке. Он понял. Исыль не просто ушел. Исыль аннулировал их контракт. Он забрал у Сынмина право быть его Альфой, пока тот не докажет, что достоин этой роли не на словах, а на деле.
