«Взболтать, но не смешивать: Лицензия на Чонгука»

Спустя две недели после Италии… —Может зайдешь, Джи? — Гук стоял у такси перед своим домом, —покажу тебе нового Железного Человека, которого привезли мне хены из Лондона. Альфа лишь устало улыбнулся. —Твои хены, это что -то! Особенно Юнги хен! Кстати, знаешь, я ведь нарыл в инете очень интересные новости об Мин Юнги: он, хоть и молод, но уже вполне известен, как Шуга… — …автор, продюсер и исполнитель песен… Мог бы и меня спросить, я бы тебе больше рассказал, чем пишут в Сети. Ну? Идешь? — Нет, принцесска, я домой. После наших спаррингов, умотал ты меня. Встретимся после выходных. Пока! Проводив взглядом отъезжающую машину, Гук лениво потянулся к дому. —Молодой господин! — Старый преданный Клану Чонов бета, который помнил еще молодым альфочкой самого Чэ Ра, подслеповато улыбнулся Чонгуку. — Тут для тебя письмо, Гу, — только старый Ли называл так младшего сына хозяев. — Письмо? Мне? — Гук удивленно смотрел на старенького Ли. — Не родителям? Не Хоби? —Тебе, мой ангел, тебе… Поднявшись к себе в комнату, Чонгук наконец посмотрел на конверт и замер. Плотный, из дорогой бумаги с тиснением Академии, где учится Тэхен. Глубоко вздохнув, Гук вскрывает письмо. «Здравствуй, мой Бэмби. Я знаю, что это был ты. Я узнал твой шаг, твой разворот и твою наглость еще до того, как ты нанес первый укол. Ты приехал, чтобы сорвать с меня маску, и ты это сделал. Теперь моя очередь быть честным. Я хочу попросить у тебя прощения. Не за то, что уехал, а за тот день, когда я выскочил из твоего дома без туфель, оставив тебя одного в комнате. Я ведь так и не успел сказать тебе, почему я бежал. Я испугался, Гук-и. Испугался не твоего поцелуя — он был самым чистым, что случалось в моей жизни. Я испугался того, кто проснулось во мне в ту секунду. Моя внутренняя сущность, мой Альфа, которого я еще не умел контролировать, вдруг взревел и потребовал присвоить тебя. Здесь и сейчас. Сломать, пометить, запереть и никогда не отпускать. Мой зверь не хотел ждать, когда ты вырастешь. Он хотел свою добычу. Своего Омегу. Но мне хватило остатков разума, чтобы понять: если я поддамся этому импульсу тогда, я уничтожу тебя и себя. Есть причины, по которым это было невозможно, и ты сам их знаешь. В ту ночь, меня накрыло окончательно. В тринадцать лет у меня начался предгон. Это было больно и страшно, Гук. Моя внутренняя сила, которую природа пробудила слишком рано из-за тебя, просто сводила меня с ума. Она скулила, билась где-то под кожей, текла по венам раскаленным свинцом и требовала, требовала, требовала… Я задыхался . Спасибо аппе, что он среагировал мудро и быстро, определив меня в клинику дедушек, где я и провел самые тяжелые три дня в своей жизни. Стоило бы еще сказать спасибо и хенам, но это не для твоих нежных ушек, Бэмби… Как только мне стало легче, я вернулся в школу, чтобы снова быть рядом, но узнал, что твой аппа забрал твои документы. Я решил, что ты обиделся на мой поступок …поэтому сказал родителям, что без тебя в школе и мне нет места. Я уехал в Италию не для того, чтобы бросить тебя. Я уехал, чтобы научиться не убивать тебя своей любовью. Я заклеил шею пластырем не от тебя и мира, а от самого себя. Чтобы не дать этой силе вырваться и найти тебя раньше времени. Там, в зале, когда твоя рапира коснулась моей шеи, я понял, что ты больше не добыча. Ты боец. И ты растешь быстрее, чем я ожидал. Подожди меня еще немного. Я стараюсь приручить этого зверя. И когда я вернусь, я больше не побегу босиком по мостовой. Я приду, чтобы встать рядом. НАВСЕГДА. Твой ТэТэ.» Чонгук перечитал письмо трижды. Его пальцы дрожали, а в груди разливалось такое тепло, что, казалось, он сам сейчас начнет светиться. Он прижал лист к лицу, пытаясь уловить хоть каплю запаха, но бумага пахла только чернилами. — Придурок… — прошептал Гук, и по его щеке, прямо через розовый шрам, скатилась слеза. — Ты испугался за нас, а я думал, что я тебе противен. Он аккуратно сложил письмо и спрятал его в самый потайной ящик стола. Теперь у него была не просто цель. У него было признание. И это придало ему сил на те пару лет, что оставались впереди.

***

Завтрак в доме Чонов всегда был ритуалом спокойствия, но сегодня воздух казался густым. Чонгук сидел, уткнувшись в тарелку, стараясь не привлекать лишнего внимания, но его выдавала излишняя сосредоточенность. — Хватит гипнотизировать завтрак, Чон Чонгук, — Да Кен налил сыну стакан бананового молока и придвинул ближе, — ешь, давай. Смотреть тошно: одни глаза на лице остались. Чэ Ра ухмыльнулся. — Ты же две недели из зала не вылазишь после встречи с хёнами, — уже чуть мягче продолжил старший омега Чонов. — Мы думали, вы там на Чеджу отдохнули, набрались сил… Но ты вернулся такой взвинченный, Гуки. Да Кён на мгновение замолчал, а потом, словно что-то вспомнив, добавил: — Кстати, как прошел уикенд? Хосок так и не прислал ни одной фотографии с моря, хотя обещал завалить ими общий чат. Чонгук замер, крепче сжимая палочки. Ложь про Чеджу казалась надежной две недели назад, но сейчас, когда в кармане жгло письмо из Италии, она ощущалась как тонкий лед. Чон Чэ Ра, до этого молча изучавший отчеты, медленно отложил планшет. Его взгляд, тяжелый и проницательный, переместился на сына. Глава Клана не просто слушал — он чувствовал малейшие колебания в ауре своего ребенка. Чонгук кивнул, не поднимая глаз от тарелки. — Да, омма. Было… нормально. Много гуляли. — На Чеджу ли? — негромко, почти лениво спросил Чэ Ра. Его голос разрезал тишину столовой, как скальпель. Чэ Ра поднял глаза на сына, и в этом взгляде не было вопроса — в нем было знание. Да Кён замер с палочками в руках. Он мгновенно считал выражение лица мужа. Это был взгляд Главы Клана, который поймал подчиненного на крупной лжи. Да Кён медленно отложил приборы и повернулся к Гуку. — Аппа… — Гук попытался что-то сказать, но Чэ Ра его перебил. — Знаешь, Гук-и, — Чэ Ра отложил палочки, — я ведь действительно распорядился, чтобы на Чеджу вам подготовили лучшую виллу. Поставил охрану, заказал твое любимое меню. И каково же было мое удивление, когда мой человек доложил, что в аэропорту острова не приземлился ни один из семи заявленных гостей. Ни Кимов, ни Минов, ни Хосока, тем более ни тебя и Джи! Да Кён охнул, переводя взгляд с мужа на сына. Его лицо побледнело. — Зато, — Чэ Ра прищурился, и в его голосе прорезалась та самая опасная нота, — служба безопасности сообщила мне о покупке семи билетов в одном очень интересном направлении. Прямой рейс до Флоренции. Гук почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Он понял: всё это время, пока он думал, что они всех перехитрили, отец просто наблюдал за этой игрой. — Две недели, Чонгук, — Чэ Ра подался вперед, упираясь ладонями в стол. — Две недели я ждал, когда ты сам придешь ко мне и расскажешь, зачем ты летал через полмира. Я ждал, что в тебе проснется честность наследника Чонов. Но ты молчал. И продолжал врать омме и мне про «прогулки у моря». — Я… — Гук сглотнул, чувствуя, как горят щеки. — Мне нужно было увидеть Тэхена, аппа. Я не мог больше дышать этой ложью. — Ложью? — Чэ Ра хмыкнул, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на горькое одобрение. — Значит, ты решил лечить одну ложь другой? Вместо оправданий Чонгук медленно залез в карман и достал письмо. Он положил его на скатерть прямо перед отцом. Его рука дрожала, но он не отвел взгляда. — Тэ написал мне всё. Про предгон, про причину отъезда. Он не знал, что я был там, но он почувствовал меня. Я хочу, чтобы мы поехали к Кимам. Сейчас. Да Кён посмотрел на письмо, потом на мужа. — Чэ Ра… ты знал всё это время и молчал? — Я хотел увидеть, до чего он дойдет, — Чэ Ра поднялся, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Оказывается, мой сын дорос до того, чтобы тайно пересекать границы и вызывать Альф на бой. Что ж… Чэ Ра подошел к Гуку и тяжело положил руку ему на шею, словно волк, который хочет ухватить за шкирку своего нерадивого волчонка, — едем. Я тоже хочу послушать, что скажет Сынмин, когда узнает, что его «европейский принц» довел моего сына до таких крайних мер. — Тэ не виноват, это я настоял на поездке, — горда ответил Чонгук, смотря отцу в глаза. Да Кён замер. — Три дня во Флоренции, — негромко повторил Чэ Ра, и этот звук был страшнее крика. — Три дня, в течение которых я знал, где ты, а твой омма — нет. Да Кён резко повернулся к мужу, его голос стал тверже и не от страха за сына, а скорее, от обиды, что его родной супруг промолчал: — Альфа! Ты позволил тринадцатилетнему ребенку… — Я позволил ему сделать выбор, Да Кён, — отрезал Чэ Ра, не отрывая взгляда от Гука. — Я хотел увидеть, хватит ли у него духа пересечь океан ради того, что он считает своим. Оказалось — хватит. Но я не ожидал, что у него хватит наглости врать мне в лицо две недели после возвращения. Гук медленно поднял голову. В его глазах больше не было страха разоблачения — там горела та самая решимость, которую он привез из Италии. — Я врал не потому, что боялся наказания, аппа, — голос Гука прозвучал удивительно низко. — Я знал, что после того, что произошло в зале Академии, Тэ не сможет промолчать. И вот письмо… И я не хотел идти к Ким Сынмину с пустыми руками. Теперь у меня есть это. Гук пододвинул конверт ближе к отцу. Чэ Ра мельком взглянул на тиснение Академии на бумаге. Он видел, как изменился его сын за эти две недели. В нем появилась какая-то непонятная, взрослая энергия. Больше не «Бэмби». Молодой хищник, который только что вернулся с первой серьезной охоты. — Значит, во Флоренции все-таки что-то «произошло»? — Чэ Ра прищурился. — Юнги по телефону заикался про какой-то толи спарринг, толи бой, но был подозрительно немногословен. — Я сорвал с него пластырь, аппа, но это был самый честный бой, — Гук позволил себе ту самую мимолетную, хитрую улыбку. — Я заставил его пахнуть. Я заставил его признать, что я здесь и что я равный ему. Да Кён охнул, в ужасе и восхищении глядя на сына. Он вдруг понял, что его маленький мальчик за эти несколько дней в Италии прожил целую жизнь. — Едем, — Чэ Ра резко встал, отодвигая стул с резким скрежетом. — Хватит секретов. Если в этой истории замешан мой сын омега и тайные полеты через границу, то Ким Сынмин сегодня будет объясняться перед нами обоими. В машине царило тяжелое молчание. Чэ Ра сам сел за руль своего черного внедорожника, отказавшись от водителя. Он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида на Гука. Гук сидел сзади, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он чувствовал, как в кармане куртки лежит письмо, которое согревает его. А еще, он знал, что сейчас в доме Кимов взорвется бомба. Что омма Исыль увидит его насквозь. Но ему было всё равно. Главное, что теперь Тэ перестал быть для него « немым предателем». Он стал Альфой, который принес себя в жертву. А Чэ Ра, крепко сжимая руль, думал о том, что его сын — истинный Чон. Дерзкий, скрытный и чертовски опасный, когда дело касается его интересов. Он уже не просто гордился Гуком. Он начинал его немного… опасаться. Дом Кимов встретил их привычной тишиной, но сегодня эта тишина казалась обманчивой, как затишье перед бурей. Исыль и Сынмин вышли встречать гостей в малую гостиную. По одному взгляду на суровое лицо Чэ Ра и бледного, но решительного Гука, Исыль понял — «уикенд на Чеджу» закончился семейным скандалом. Когда все расселись, и Да Кен, всё еще поджав губы от обиды на молчание мужа, принял чашку чая, Гук не стал ждать. Он положил письмо на стол. — Тэ написал мне. Он объяснил всё, — Гук посмотрел на Сынмина. — Про тот день два года назад. Про предгон в тринадцать лет. Про клинику дедушек. В комнате стало так тихо, что было слышно, как остывает чай. Сынмин медленно закрыл глаза, выдыхая. Тайна, которую они хранили, чтобы защитить психику тогда еще одиннадцатилетнего ребенка, была вскрыта самим Тэхёном. — Он не должен был говорить тебе об этом так рано, — глухо произнес Сынмин. — Мы хотели, чтобы ты рос, не чувствуя себя виноватым в его боли. — Виноватым? — Гук вдруг коротко, по-взрослому усмехнулся. — Я не чувствую вины. Я чувствую гордость. И я хочу знать: вы правда думали, что пластырь на его шее спасет нас друг от друга? Исыль, который до этого молча наблюдал за Гуком, вдруг замер. Он, как опытный профайлер, видел каждую микро-реакцию омеги. Он видел, как у Гука при упоминании пластыря хищно расширились зрачки. Как уголок его губ дрогнул в той самой хитрой, торжествующей улыбке, которую никак не ожидаешь увидеть у тринадцатилетнего «Бэмби». «Серьезно, малыш Бэмби? Решил сыграть со мной по взрослому?..» — пронеслось в голове Исыля, но улыбку Автор все-таки сдержал. — «В этом взгляде слишком много триумфа. Это не взгляд того, кто просто прочитал письмо. Это взгляд того, кто видел оригинал». Исыль медленно отставил чашку. Он чувствовал, как внутри просыпается азарт охотника, но не того, кто хочет убить, а того, кто хочет насладиться красотой игры, при чем с очень сильным в ближайшем будущем «противником». Сынмин и Чэ Ра продолжали спорить о политике кланов, но для Исыля мир сузился до одного тринадцатилетнего подростка, который сидел напротив с видом триумфатора. Гук смотрел на письмо, и его пальцы непроизвольно поглаживали край бумаги. На губах всё еще блуждала та самая хитрая, недетская улыбка. — Гука, — голос Исыля прозвучал так мягко, словно он предлагал еще чаю. — Скажи мне… а он встретил тебя в аэропорту? Или ты решил сделать сюрприз и прийти прямо в Академию? Тишина в комнате мгновенно стала вакуумной. Гук, который только что чувствовал себя хозяином положения, на мгновение замер. Его рука на письме дрогнула. Это был не вопрос «был ли ты там?». Это был вопрос, утверждающий факт. Исыль просто «пропустил» этап разоблачения и сразу перешел к деталям. Зрачки Гука расширились. Он не ожидал такого вероломства от «доброго оммы Исыля». В голове мгновенно пронеслись кадры: зал Академии, рапира, запах Уда… и никакого аэропорта. — В аэропорту было бы слишком просто, — сорвалось с губ Гука раньше, чем он успел включить самоконтроль. Он тут же прикусил губу, понимая, что только что выдал себя с потрохами. Исыль едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько профессионального торжества, что Гуку захотелось провалиться сквозь землю. — Значит, в Академию, — Исыль прищурился, смакуя каждое слово. — И как он? Был готов к тому, что его Бэмби приедет и сорвет с него маску? Судя по тебе… он был в шоке. Сынмин и Чэ Ра, услышав этот диалог, замолчали и медленно повернули головы к дивану. Да Кён выронил салфетку. — Чон Чонгук… — голос Чэ Ра стал пугающе низким. Гук понял, что играть в прятки больше нет смысла, и вообще, поздняк метаться .Он поднял голову, и его взгляд снова стал стальным. Он медленно выпрямился, расправил плечи и посмотрел прямо в глаза Исылю. В этот момент в нем не осталось ничего от Бэмби — только холодная гордость Клана Чон. — Да, я был там, — голос тринадцатилетнего омеги прозвучал удивительно ровно, резонируя в тишине гостиной. — И нет, омма Исыль, он не встречал меня в аэропорту. Он вообще не знал, что я в Италии. Я пришел в Академию инкогнито. Сынмин и Чэ Ра замерли, боясь пропустить хоть слово. — Я должен был напомнить ему, кто я, — Гук перевел взгляд на отца, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Чэ Ра так ценил в своих людях. — Я Чон! Я не мог просто стоять и ждать милостыни все годы. Я вызвал его на бой. Чэ Ра непроизвольно подался вперед, его брови взлетели вверх. — Ты вызвал доминантного Альфу? В его же Академии? — Да, — Гук едва заметно, хитро улыбнулся. — С помощью рапиры. И не беспокойся, аппа… бой был честным. Я нанес удар первым. Трижды. Я сорвал с него этот чертов пластырь и заставил его насладиться собственным запахом. Я заставил его увидеть во мне не Бэмби, а равного противника. В гостиной повисла ошеломленная тишина. Чэ Ра смотрел на сына, и его гнев медленно, как лед под солнцем, начал превращаться в дикую, необузданную гордость. «Я Чон!» — эти слова ударили его в самое эго. Его сын омега, в тринадцать лет, пролетел полмира, ворвался в чужую цитадель и поставил на колени доминантного Альфу в честном бою. Исыль, наблюдая за этой сценой, едва сдерживал смех и восхищение. Он видел, как Чэ Ра «поплыл». Глава Клана Чон больше не злился — он был в восторге от того, какого монстрика он вырастил. — Честный бой, значит? — Чэ Ра хмыкнул, и в его взгляде блеснула искра азарта. — И ты… нанес удар первым? — Первым, аппа, — подтвердил Гук, закрепляя победу. — Он даже не успел понять, что произошло, когда моя рапира коснулась его шеи. Сынмин потер подбородок, глядя на Исыля. — Кажется, наш «Принц» нашел свою «погибель» раньше, чем мы думали. Чэ Ра, мы с тобой растили наследников, а вырастили два стихийных бедствия. Исыль мягко накрыл ладонь Гука своей. — Ты молодец, Гуки. Ты сделал то, на что у нас не хватило бы смелости. Теперь я понимаю, почему Тэхён в письме звучит так… прирученно. Чонгук снова улыбнулся — на этот раз открыто и тепло. Он знал: теперь его не накажут. Теперь он — легенда в глазах собственного отца. «Браво, Гуки. Ты сыграл даже лучше, чем я прописал в первой редакции. Тэ-Тэ теперь на крючке, а ты уверен, что ты сам держишь леску. Какая восхитительная иллюзия!» Исыль медленно откинулся на спинку кресла, глядя на Гука, который только что гордо провозгласил: «Я Чон!». — Честный бой… — повторил Исыль, и в его глазах промелькнул блеск, который не имел ничего общего с родительской нежностью. Это был блеск холодного, расчетливого ума. — Это так… по-вашему, Чонгук. Он на мгновение прикрыл глаза, представляя себе ту картину в Академии, которую он сам фактически спровоцировал, позволив любимчику Джину и остальным «тайно» организовать эту поездку. Ведь без негласного одобрения Исыля ни один самолет в Южной Корее не поднялся бы в воздух с Гуком на борту. Исыль улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — Это так эффектно, Гука. Тэ-Тэ, должно быть, выглядел потрясающе в своем гневе. Он на мгновение отвел взгляд к окну. Там, в отражении стекла, он видел не просто гостиную, а шахматную доску. То, что Гук сорвал пластырь — этот «сбой», — было именно тем импульсом, который Исыль бережно взращивал. Тэхён слишком долго прятался в тени своей правильности, и Исылю, как истинному «опасному игроку», было просто скучно на это смотреть. «Ну же, Тэ-Тэ, злись,» — пронеслось в мыслях Исыля. — «Пиши письма, сгорай от предгона, обещай вернуться. Это гораздо интереснее, чем твои сухие отчеты из Академии». — Сынмин, дорогой, — Исыль обернулся к мужу, — кажется, нам пора готовить достойный прием для Тэхёна. Через пару лет Сеул должен содрогнуться, когда эти двое наконец-то окажутся в одном городе не для спарринга, а для… чего-то большего. Гук смотрел на Исыля, и ему на секунду показалось, что «омма» знает о его поездке даже больше, чем он сам. Но это ощущение быстро сменилось привычным теплом. А в Лондоне, в уютном кабинете в Сохо, Главный редактор «The London Crime Observer» скоро прочтет новое письмо от К.И., в котором черным по белому будет написано: «Сцена во Флоренции прошла блестяще. Массовка в восторге, главные герои на пределе. Скоро начнем второй акт. Надеюсь, Ёнджэ, ты готовишь уже первую полосу для финала этой истории? Она того стоит».

***

Спустя два года. За месяц до 1 сентября, своего пятнадцатилетия, Гук зажал Джи в углу тренировочного зала. — Мне нужно три часа тишины в день. Каждый день. И чтобы мой аппа думал, что я жру с тобой бургеры в ТЦ. Джи присвистнул, потирая ушибленное плечо: — Гук-и, ты в курсе, что твоя охрана — это не просто парни в костюмах, а ходячие детекторы лжи? Если я буду просто таскать твой телефон по «Lotte World», они заподозрят неладное через два дня. — Не заподозрят, если ты будешь покупать шмотки, фоткать еду и переписываться с моего аккаунта с Хоби-хёном. Джи хмыкнул, скривив лицо так, будто только что лимон целиком проглотил: — Ты издеваешься? Чонгук, ты же в чатах — ходячее недоразумение! У тебя на каждое «привет» от Хоби летит по пять смайликов с поцелуйчиками, три танцующих олененка и фиолетовое сердце в конце. Ты хочешь, чтобы я — Альфа, между прочим! — строчил Хосоку: «Хоби-и, смотри какую милую панаму я присмотрел, чмок-чмок»? Джи картинно схватился за сердце и привалился к стене: — Моя репутация рухнет быстрее, чем ты снимешь футболку в салоне! Если кто-то увидит, как я вбиваю в поиск «розовые носочки с уточками» для твоего алиби… Гук, это психологическая травма! Я потом за этот джойстик еще полгода у психолога лечиться буду. — Никаких «чмок-чмок», Джи. Просто два фиолетовых сердца и смайлик с олененком. Хоби-хён очень подозрительный, если я перестану слать ему оленят, он решит, что я в депрессии, и примчится в Сеул следующим же рейсом. Тебе оно надо? Джи картинно закатил глаза и застонал, утыкаясь лбом в холодную стену зала: — Олененок… Боже, Гук, за что мне это? Олененок?! Я — Альфа! Я должен в чатах писать про тачки, качалку и драки. А ты заставляешь меня по три часа в день искать в эмодзи-меню этого чертова оленя? Ты хоть представляешь, как я буду выглядеть со стороны, когда в ТЦ, сидя на фуд-корте, с благовейным трепетом начну выбирать между «бегущим оленем» и «головой олененка» для Чон Хосока? Это ж… это ж удар ниже пояса моей репутации! Джи резко обернулся к Гуку, ткнув пальцем в его сторону: — Если хоть один человек — хоть один! — увидит, как я вбиваю в поиск «олененок» и добавляю фиолетовое сердце… Гук, ты мне будешь должен не джойстик, ты мне будешь должен целый парк развлечений! И еще… если я случайно отправлю олененка Юнги-хёну вместо Хоби… — Джи сглотнул, и в его глазах блеснул настоящий ужас, — Шуга меня в Сеуле найдет, а закопает под Биг-Беном. Гук едва сдерживал смех, глядя на панику друга: — Юнги-хён не подозрительный, Джи. С ним проще. С ним — просто «ок» и смайлик с наушниками. Оленят оставь для Хосока. Он без них жить не может. — Ладно, — буркнул Джи, выхватывая телефон из рук Гука. — Будут тебе и оленята, и сердца. Но учти: за каждого олененка ты мне должен по пять минут дополнительной игры на твоей приставке. И не вздумай ныть у Камня под иглой! Если я тут изображаю «милого оленя-омежку», ты там будь добр изображать стального Альфу, понял? Салон тату пах антисептиком, табаком и жженой кожей. Мастер — огромный, забитый под завязку Альфа по кличке «Камень» — посмотрел на пацана с холодным прищуром. — Мал еще, парень. Омма придет — кожу спустит и с тебя, и с меня. Гук молча выложил на стол пачку купюр и расстегнул лонгслив, демонстрируя идеальную осанку, мышцы и взгляд, от которого «Камень» невольно выпрямился. — Омма не придет. Есть цель. Начинай. Первый сеанс был адом. Игла вгрызалась в нежную кожу ключицы, и Гук до белых костяшек сжимал подлокотник кресла. В это время Джи присылал ему селфи из ТЦ: «Смотри, я купил тебе розовую панаму. Охрана в восторге, думают, ты окончательно тронулся умом. Как ты там, еще не сдох?» Гук печатал одной левой, пока правая горела огнем: «Панаму сожги. Продолжай ходить по этажам. Завтра купи кроссовки 42 размера». Джи сидел за дальним столиком, уплетая бургер и старательно изображая Гука. В левой руке — телефон Чона, в правой — картошка фри. Чат с Хосоком: Хоби-солнце семьи Чон: «Гуки-и! Как шопинг? Нашел те кроссы, о которых мечтал? 👟✨» Джи вздохнул, открыл панель смайликов. Палец завис над олененком, но натура взяла свое. — Да ну, какой олень… — пробурчал он и влепил смайлик обезьяны, закрывающей рот, а следом — обезьяну, делающую сальто. Ответ Гука (Джи): «Хён, кроссы — отстой. Я купил себе кепку и съел три порции мороженого! 🐒🐒🐒» Через секунду телефон взорвался градом сообщений. Хоби-солнце семьи Чон: «Обезьяны? Гук-и, ты там что, перегрелся на солнце? Где мои оленята? 🦌 И откуда такая дерзость про «отстой»? Ты ли это, мой нежный малыш, или спарринги с Джи Соком так на тебя действуют?» — Упс… — Джи подавился колой. — Переборщил. Он быстро свернул чат, но азарт уже разгорелся. Джи залез в галерею. Ему было любопытно, что скрывает «стальной Бэмби». Он листал бесконечные фото с тренировок, … и вдруг наткнулся на папку, скрытую под паролем, который (вот удача!) совпадает с датой рождения Гука. — Ну-ка, ну-ка… — глаза Джи расширились. В папке были селфи. Гук после душа, в одном полотенце на бедрах, демонстрирующий кубики пресса, над которыми он пахал несколько лет не выходя из зала. Пересмотрев ещё с десяток фоток, Джи почти успокоился, но тут на глаза попалось такое… Гук в кружевных трусиках и таком же топе черного цвета. Сок нервно сглотнул и обернулся по сторонам. Закрыл глаза. Потом снова открыл. « Хорошо, что Чон снимал себя с такого ракурса, — пронеслось в голове парня, — если бы он стоял лицом, я бы не смог потом смотреть ему в глаза! » То, что называлось нижнем бельем, на стоящем в пол-оборота омеге, подчеркивало каждый изгиб его повзрослевшего тела. Взгляд на фото был невинный, но поза… — Ого, Чон… а ты у нас, оказывается, опасный парень, — Джи хитро прищурился. — Альфа там твой в Италии совсем закиснет без свежего контента. Надо помочь. . Тэхёну: «В Италии, говорят, жарко? У нас в Сеуле тоже… душно. Не скучай, Тэ-Тэ. 💜» На лице Джи Сока медленно расплывалась та самая улыбка, за которую в Клане Чон могли бы и прикопать, но которая среди друзей означала высшую степень коварства. — Ну всё, Ким Тэхён, — прошептал Джи, наблюдая за двумя галочками в чате, которые внезапно стали синими. — Если после такого у тебя не случится внеплановый гон прямо на лекции по философии, то ты либо святой, либо сделан из мрамора. Джи почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он еще раз взглянул на то самое фото — кружево на молочно-белой коже Гука выглядело как преступление против общественного порядка. — И ведь не скажешь, что этот парень вчера мне чуть ребро не сломал на спарринге… — Джи нервно хохотнул. — Контрасты, блин. Гук дернулся от резкой боли под ключицей. — Спокойно, парень, — прохрипел Камень. — Почти закончили контур. — Такое чувство, — прошептал Гук, сглатывая слюну, — будто у меня за спиной сейчас взорвали склад с динамитом. Он и не подозревал, что «динамит» уже сдетонировал в телефоне Ким Тэхёна где-то на берегах Арно. Джи замер, не донеся картофелину до рта. Взгляд прикован к экрану. В верхней строчке чата с «Тэ-Тэ» зажглось заветное: «Печатает…». Сердце Джи пустилось вскачь. Он-то ждал мгновенного взрыва, гневного Альфу или пошлого подкола, но то, что происходило на экране, было гораздо страшнее. Надпись «Печатает…» горела минуту. Две. Три. Потом исчезала. Через секунду появлялась снова. Снова исчезала. Тэхён, там, на другом конце света, сейчас вел самую тяжелую битву в своей жизни — битву с самим собой. Одно неловкое слово — и хрупкий мир «тихого молчания» рухнет. Одно признание — и он бросит всё и прилетит первым же рейсом, ломая все планы Исыля. Джи смотрел на это мигание, и его азарт медленно сменялся липким чувством вины. Он вдруг остро осознал, что влез в нечто настолько интимное и огромное, чему у него, обычного семнадцатилетнего Альфы, даже названия нет. — Черт… — прошептал Джи, чувствуя, как у него горят уши. — Что же я наделал… Ему стало не просто стыдно, ему стало тошно от собственной наглости. Он видел в этом мигающем индикаторе всю боль и жажду Тэхёна, который почти четыре года жил только ради того, чтобы увидеть Гука равным. А теперь он видит его… таким. Беззащитным и вызывающим одновременно. В кружеве, которое он, Тэхён, должен был снимать сам — и только через много лет. Джи не выдержал. Он резко смахнул чат, закрывая приложение. Его пальцы дрожали. — Идиот, — выругался он на самого себя. Он быстро удалил отправленные фотографии и сообщение про «жару» из чата (функция «удалить у всех»), молясь, чтобы Тэ не успел сделать скриншот. Но он знал — Тэхён уже всё увидел. Это выжжено на его сетчатке. Джи сунул телефон в карман и уставился в одну точку. Бургер больше не лез в горло. Он понял, что тихий пакт молчания, который Гук хранил как святыню, только что был растоптан его, Джи, грязными альфьими лапами. Когда основной узор из острых линий, цепей, цветка тигровой лилии, и литер JK и KTH уже начал складываться в единое целое, Гук остановил руку мастера. — Здесь, — он указал на внутреннюю сторону предплечья, прямо под локтевым сгибом. — Нужно кое-что добавить. Маленькое. Гук достал из кармана смятый листок с наброском. Олененок и Лис. Совсем крошечные, сплетающиеся хвостами. Камень прищурился, переводя взгляд с грозных рапир на хрупкий рисунок, а потом на красивое лицо подростка. — Для парня своего стараешься? — хмыкнул мастер, меняя иглу. — Романтика, все дела? — Для самого себя, — отрезал Гук, но кончики ушей предательски порозовели. Камень откинулся на стуле, оценивающе глядя на атлетичное сложение парня. — Слышь, малец. Рисунок тонкий, почти интимный. На предплечье среди этой «колючки» он потеряется, или будешь потом всю жизнь объяснять каждому встречному, что ты не любитель сказок. Если это что-то личное… — Камень многозначительно кивнул вниз, — может, набьем в другом месте? На пояснице, или чуть ниже, на ягодице? Там кожа мягче, и видеть будет только тот, кому ты сам позволишь штаны снять. Идеальное место для «секретов». Гук замер. Он представил, как Тэхён — когда-нибудь, через вечность — видит этот рисунок там. Внутри всё опалило жаром, но внешне он лишь сильнее сжал зубы. Камень откинулся на стуле, пуская кольцо дыма в потолок, и выжидающе смотрел на пацана. — Ну так что, малец? Будем портить суровый металл на руке этими «мимимишками» или спрячем их туда, где им самое место? На ягодице кожа, конечно, мягче, но для такого волка, как ты, может, это слишком… игриво? Гук замер. Слова мастера про «видеть будет только тот, кому позволишь» эхом отозвались в голове, вызывая перед глазами образ Тэхёна. Тот Тэхён из его мечтаний — повзрослевший, с тяжелым взглядом и запахом уда — медленно ведет рукой по его телу… Гук сглотнул, чувствуя, как внизу живота завязался тугой узел. — Не на попе, — выдохнул Гук, и его голос прозвучал неожиданно хрипло. — Здесь. Он приложил ладонь к правой тазовой косточке, чуть ниже линии, где заканчивалась резинка его спортивных штанов. — Набей их здесь. С внутренней стороны, ближе к паху. Чтобы хвост лиса едва касался кости. Камень присвистнул, и в его глазах появилось уважение вперемешку с усмешкой. — Ого… Тазовая кость, парень? Это одно из самых больных мест. Там кожа тонкая, нервных окончаний уйма, а игла будет долбить прямо по надкостнице. Уверен? Это тебе не плечо, там ты будешь чувствовать каждый микрон боли. Гук медленно расстегнул ремень и чуть приспустил штаны, открывая острую, поджарую линию бедра. Его кожа здесь была чистой и бледной, как фарфор. — Уверен, — отрезал Гук, ложась на кушетку и закидывая левую руку за голову. — Если это будет болеть — значит, это по-настоящему. Набивай. Камень покачал головой, настраивая машинку на тонкий контур. — Ну, держись. Если твой парень когда-нибудь доберется до этого рисунка, он либо сойдет с ума от восторга, либо поймет, что ты пометил эту территорию специально для него. Это… — мастер замолчал, поднося иглу к паху Гука, — это чертовски опасное место, пацан. Прямо на входе в твой личный рай. Когда первая игла вошла в кожу на косточке, Гук выгнулся дугой, впиваясь пальцами в обивку кушетки. Боль была острой, электрической, прошивающей всё тело до кончиков пальцев ног. Но он не издал ни звука. Он лишь закрыл глаза, представляя, как через несколько лет чьи-то длинные пальцы будут очерчивать этот контур там, в темноте спальни. — Бей… — прошипел он сквозь стиснутые зубы. — Я выдержу. Когда Джи заехал за ним, он сразу заметил, что Гук идет как-то странно — чуть скованно, придерживая руку не на плече, а прижимая локоть к боку. — Ну что, закончил своего Бэмби на руке? — Джи весело завел мотор. — Покажи, че там вышло среди твоей колючей проволоки. Гук сел на сиденье, осторожно устраиваясь в кресле. — На руке только металл, Джи. Олененок и Лис переехали. — Куда? — Джи непонимающе моргнул. Гук промолчал, лишь бросив на друга короткий, предупреждающий взгляд. Но Джи, как истинный Альфа и лучший друг, мгновенно всё считал по тому, как Гук поправил пояс штанов. — Да ладно?! — Джи едва не выронил телефон. — Ты набил это… ТАМ?! Чон Чонгук, ты… ты просто маньяк! Ты хоть понимаешь, ЧТО это значит? Это же прямая наводка для Тэхёна! «Добро пожаловать, Ким, вход здесь»! — Заткнись и вези меня домой, и это я набил не ТАМ, где ты подумал… а на тазовой кости, — прорычал Гук, краснея до корней волос. — И верни телефон. Мне нужно проверить, не наделал ли ты там глупостей. Джи заржал, нажимая на газ, но внутри него всё пело от восторга. «Олененок на тазовой косточке… Ох, Тэ-Тэ, держись. Тебя ждет не просто встреча, тебя ждет тотальная капитуляция. Бля! Я должен это потом увидеть!». 30 августа. Гук сидел в своей комнате, рассматривая в зеркале свое отражение. Тату на тазовой косточке уже почти зажило, «рукав» на правой руке приобрел четкость и глубину. Но чего-то не хватало. Последнего штриха, который бы окончательно отделил его от образа «маленького Бэмби». Он набрал номер Джина. — О, именинник на проводе! — раздался в трубке мелодичный, уверенный голос Джина. — Гуки, если ты звонишь спросить, какой шелковый платок подойдет к твоему новому пиджаку, то я уже все выбрал. — Джин-хён, — Гук замялся, ероша свои иссиня-черные волосы. — Я хочу сменить цвет. Радикально. На том конце провода повисла пауза, а потом послышался восторженный вдох. — О-о-о, мой мальчик наконец-то решил сбросить старую кожу! — Джин явно оживился. — Так, давай рассуждать. Блондин? Слишком ангельски, ты в этом утонешь. Розовый? Оставим это для Чимина, когда он захочет всех очаровать. Тебе нужно что-то… холодное. Что-то, что скажет: «Я здесь, и я не собираюсь улыбаться просто так». — Я думал о синем, — тихо произнес Гук. — Но не ярком. Пепельном. Как небо перед штормом. — Пепельный деним! — Джин почти прокричал это в трубку. — Гука, это будет убийственно! И слушай меня внимательно: если ты это сделаешь, а МЫ это сделаем, ты должен выйти к гостям с таким лицом, будто ты только что купил всю компанию Samsung и тебе скучно. — Хён, — Гук улыбнулся, — спасибо. Только… ни слова Тэхёну. И родителям тоже ничего не говори. Это сюрприз на 1 сентября. — Гуки, — пропел он в трубку, — если мы собрались менять твою ауру, мы не пойдем в парикмахерскую за углом. Я запишу тебя к Ким Су, он красит только айдолов и первых лиц, и он задолжал мне услугу после того, как я вытащил его из одной… деликатной ситуации в Париже. Приеду за тобой завтра с утра. 31 августа. У ворот дома Чонов затормозил черный бронированный седан. Джин вышел первым, поправляя пиджак, а за ним, не спеша, ступил на асфальт ...Чимин. На нем был безупречный светло-серый костюм-тройка, идеально сидящий по фигуре, и тонкие очки в золотой оправе. Его движения были плавными, почти кошачьими, но в осанке чувствовалась та самая филиппинская закалка — готовность к удару в любую секунду. Когда Гук вышел на крыльцо, Чимин остановился в паре шагов, сложив руки за спиной, и медленно окинул младшего взглядом — холодным, оценивающим, профессиональным. — Подрос, — голос Чимина стал глубже, в нем появились бархатные, опасные нотки. — И плечи стали шире. Мой Намджун будет доволен твоей формой, Гуки. Чимин подошел ближе, и Гук почувствовал исходящий от него аромат дорогого табака и тяжелого парфюма. Чимин не стал обнимать его по-детски — он положил ладонь на шею Гука, чуть сжав пальцы, проверяя пульс и реакцию. Его взгляд зацепился за то, как Гук непроизвольно напряг правое плечо. — Ты не просто тренировался этот месяц, — Чимин чуть склонил голову, его глаза за стеклами очков опасно блеснули. — Ты пахнешь антисептиком. Тем самым, которым мои люди на Маниле обрабатывают колотые раны. — Чимин-и, не начинай свои допросы с порога! — Джин похлопал его по плечу. — Мы здесь ради искусства, а не ради отчета для Джуна. — Искусство требует жертв, Джин-и, — Чимин не сводил глаз с Гука. — Но наш Гук-и, кажется, принес эту жертву заранее. Пока Джин раздавал указания колористу, Чимин сидел в углу на кожаном диване, листая какие-то документы в планшете. Но его внимание было полностью приковано к отражению Гука в зеркале. Когда мастер отошел, Чимин встал и подошел к креслу. Он медленно провел пальцем по краю правого манжета лонгслива Гука, там, где бинт едва касался кожи. — Филиппинское солнце выжигает всё лишнее, — тихо произнес Чимин. — Там люди делают татуировки, чтобы помнить, кто они такие, когда вокруг хаос. Ты тоже решил оставить себе напоминание, прежде чем выйти в мир? Гук посмотрел на него через зеркало. В глазах Чимина он увидел не осуждение, а холодное понимание равного. — Да, хён. Это моя броня. — Броня — это хорошо, — Чимин едва заметно улыбнулся кончиками губ. — Но помни: в школу ты возвращаешься не воевать, а властвовать. А для этого нужно, чтобы твоя броня была невидимой. До поры до времени. Когда работа Ким Су была закончена, Чимин подошел и поправил синюю прядь на лбу Гука. — Тэхён в Италии сходит с ума по-своему. Он становится доминантом через свою силу. А ты… — Чимин коснулся шрама на щеке Гука холодными пальцами, — ты становишься силой через боль. Это опасный путь, малыш. Но самый правильный. Перед тем как уехать, Чимин задержал Гука у машины. — Я видел, что Джин отправил Тэхёну твой новый образ. Я не стал его останавливать. Пусть Тэ знает, что в Сеуле вырос хищник, которого он рискует не укротить, если задержится чуть дольше. Суббота. 1 сентября. Утро. Гук проснулся от солнца, заливающего комнату. Сегодня суббота. Завтра — воскресенье, последний день тишины, а в понедельник — первый класс старшей школы. Он надел свежий черный лонгслив (рукав еще нужно было беречь от прямых солнечных лучей) и спустился вниз. В столовой уже вовсю кипела жизнь. Да Кён заканчивал сервировку праздничного завтрака, а Чэ Ра сидел во главе стола с планшетом. — С днем рождения, мой золотой! — Да Кён обернулся и… замер. Половник едва не выпал из его рук. — Гуки… боже мой… что с твоими волосами?! Чэ Ра медленно поднял взгляд от экрана. Он долго, не мигая, смотрел на сына. На этот стальной синий цвет, на то, как изменилось лицо Чонгука — оно стало взрослее, жестче. — Пятнадцать лет, — негромко произнес Чэ Ра. — Время радикальных перемен, я вижу. — Это мой подарок самому себе, аппа, — Гук сел за стол, сохраняя идеальную осанку. — Новый этап требует нового облика. — Это… это очень неожиданно, — Да Кён подошел, осторожно трогая синие пряди. — Но тебе удивительно идет. Ты стал похож на… на принца из какой-то темной сказки. — В этой сказке, омма, принцы сами строят свои замки, — улыбнулся Гук. В этот момент в дверь позвонили. — О! — Да Кён всплеснул руками. — Начинается! Намджун и Юнги обещали приехать пораньше, чтобы помочь с какими-то техническими штуками в саду. В дом ворвался шум. Юнги, в своей неизменной черной кепке и с заспанным видом, зашел первым, неся в руках небольшую, но тяжелую коробку. Следом шел Намджун, который едва не зацепил плечом косяк двери. — Ну, где наш именин… — Намджун осекся, увидев Гука. — Ого. Юнги остановился рядом, прищурился, разглядывая синие волосы Гука. — Пепельный кобальт? — Юнги едва заметно усмехнулся. — Джин приложил руку, да? Узнаю этот пафосный стиль своего мужа. — С днюхой, Гук-и, — Намджун подошел и крепко пожал Гуку левую руку (интуиция Намджуна всегда была на высоте). — Выглядишь как человек, у которого есть план по захвату мира. — План есть, хён, — Гук кивнул. — Завтра я расскажу вам о нем подробнее. А сегодня… сегодня я просто хочу торта. Весь день дом гудел от поздравлений. Приехал Хоби с горой брендовых пакетов и своим неуемным «Э-ге-гей!». Пришли Исыль, Сынмин, Джи Сок, Джин и Чимин, которые вели себя так, будто они — главные архитекторы этого праздника. Но среди всего этого веселья, смеха и горы подарков, Гук постоянно проверял телефон. Тэхён не прислал даже смайлика. И это молчание угнетало. Гук стоял на террасе, пока хёны внизу спорили о чем-то громком, и смотрел на закат. «Три года тишины, Тэ. Ты не приехал. Ты даже не поздравил меня». В гостиной дома Чонов негде было яблоку упасть. Смех Джина перекрывал музыку, Намджун о чем-то серьезно беседовал с Чэ Ра в углу, а Сынмин и Да Кён обсуждали дела, попивая вино. Исыль, как всегда, тихо наблюдал за Гуком, его взгляд был мягким, но пронзительным — он видел каждое движение «своего» омеги. Когда раздался звонок и посыльный внес огромную корзину с голубыми розами, в комнате на мгновение стало тише. Пятнадцать ледяных бутонов выглядели инопланетно на фоне золотисто-белого декора дома. Хёны обступили его. — Ого, — выдохнул Хосок, потянувшись к лепесткам. — Это же тот самый сорт «Blue Moon», их выращивают только в одном частном питомнике под Флоренцией. Гук нашел конверт. Его пальцы коснулись плотной бумаги. Он чувствовал на себе взгляды всех Кимов. Сынмин смотрел с гордостью за сына, Исыль — с легкой грустью. Синий цвет роз практически один в один повторял его новый цвет волос — дерзкий, холодный, но такой притягательный. — Боже, какая красота… — выдохнул Да Кён, подходя ближе. — Тэхён-и всегда знал толк в деталях. Гук дрожащими пальцами взял конверт. Он не был тяжелым или пафосным. Внутри — плотная открытка с золотым тиснением. Знакомый почерк Тэхёна, который он узнал бы из тысячи, мягко ложился на бумагу: «С днем рождения, мой Бэмби. Синий тебе к лицу. Остался всего год. Я всегда рядом. Твой ТэТэ». В этот момент Гук понял: Тэ не просто поздравил его. Он видел те фотографии! Тэхён оценил его преображение, и эти розы были ответом на вызов Гука. Это было не предупреждение, а нежное признание: «Я вижу тебя, я восхищаюсь тобой, я жду нашей встречи». — Ну что там? — Чимин подошел сзади, заглядывая через плечо. Он увидел записку и на мгновение его ледяное лицо «филиппинского эстета» смягчилось. Он коротко, по-братски, приобнял Гука. — Поздравляю, мелочь. Кажется, твой Альфа окончательно потерял голову от твоих синих волос. — Он поздравил… — прошептал Гук, и на его лице впервые за весь день появилась настоящая, светлая улыбка. — Он помнит. Сынмин подошел к ним и положил руку Гуку на плечо: — Тэхён очень хотел быть здесь сегодня, Чонгук. И эти розы — это часть его самого. Он гордится тем, каким ты стал. Мы все гордимся, Бэмби. Весь остаток дня Гук не выпускал из головы эти слова. «Остался год». Это больше не звучало как угроза. Это звучало как обещание самого прекрасного будущего. Когда праздник закончился и дом погрузился в уютную тишину, Гук поставил корзину с розами на свой рабочий стол. В комнате пахло свежестью и тем самым едва уловимым ароматом, который он всегда ассоциировал с Тэ. Он подошел к зеркалу, коснулся синей пряди волос и улыбнулся своему отражению. — Остался год, Тэ, — тихо сказал он. — Я буду ждать. Но этот год в школе… я проживу его так, чтобы ты гордился мной еще больше. Он лег в кровать, глядя на голубые розы в лунном свете. Впервые за долгое время Чонгук засыпал с чувством абсолютного покоя и защищенности. Тэхён был далеко, но его любовь и признание были здесь, в этой комнате, в каждом лепестке. Завтра — воскресенье. Последний день каникул. А послезавтра — великий выход в «Сен-Джун». Теперь у Гука была не просто броня из мышц, татуировок и стали, у него было благословение его Альфы.

***

Тэхён сидел на полу, обхватив руками голову. Родители, хены — все кидали ему фотки с дня рождения Чонгука. Вот Бэмби смотрит на торт. А вот, получает подарок от Чэ Ра и Да Кена- ключи от машины. А эту фотку скинул омма: Гук думал, что вся заняты едой, но Исыль успел сфотографировать Гука с его письмом у губ. Телефон валялся рядом, экраном вниз, но изображения уже выжжены на сетчатке. Его трясло — не от холода, а от того, как внутри плавились предохранители. — Я больше не могу, — выдохнул он в пустоту, и этот звук был похож на стон раненого зверя. — Сука, как же я скучаю… Его разрывало. С одной стороны — дикая, доминантная природа, которая после этих фоток в кружеве требовала одного: лететь в Сеул, сломать все преграды и просто вбить Гука в постель, пометить его, сделать своим так, чтобы ни один вдох омеги не обходился без его ведома. А с другой — та самая огромная, преданная любовь, которая шептала: «Ты же его погубишь. Если ты придешь сейчас таким — ты его просто растопчешь». Тэхён поднял голову и посмотрел в темноту. Его глаза горели тем самым опасным золотом, но по щеке катилась злая, горячая слеза. — Какой же я дурак, — прохрипел он. — Три года… Играл в молчанку. А надо было просто сказать… прямо там, в тот день, когда он поцеловал меня. «Я люблю тебя, Бэмби. Ты — моя жизнь». И всё. Он снова взял телефон, посмотрел на синие волосы Гука. — Видишь? — он обратился к той части себя, которая требовала немедленного обладания. — Видишь, что мы наделали? Мы оставили его одного, и он начал строить свою броню. Тэхён почувствовал, как внутри него Альфа и Человек наконец-то перестали бороться и начали сливаться в одно целое. Больше не было «я» и «он». Была одна воля. — Послушай меня, — Тэхён сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Мы — одно. Твоя сила — это моя преданность. Моя любовь — это твоя власть. Если мы не сможем вытерпеть этот год… если мы сорвемся на эти кружева и синие волосы… мы — не Ким Тэхён. Мы просто кусок дерьма. Он закрыл глаза, вдыхая тяжелый, наэлектризованный воздух комнаты. — Мы продержимся. Мы станем таким Доминантом, который умеет ждать. Один год. Я буду выть, я буду грызть стены, я буду тренироваться до кровавого соплей, но я не коснусь его, пока не стану достоин его силы. Он снова открыл глаза. Золотой огонь в них стал спокойным и бесконечно глубоким. — Я люблю тебя, Гук-и. Люблю так, что это желание — ничто по сравнению с тем, как мне нужно, чтобы ты был счастлив. Прости за это молчание. Остался год. Всего один год, чтобы я стал тем, кто сможет тебя по-настоящему защитить… даже от самого себя. Тэхён выключил телефон. Он скинул с себя всю одежду и пошел в душ. Его всё еще колотило от жара, когда он стоял под холодным напором воды. И снова перед глазами Чонгук. — Год, Бэмби, — прошептал он. — Я приду за тобой. И на этот раз я скажу всё.

***

Черный матовый внедорожник Чонов медленно подкатил к главным воротам. Вокруг — обычный шум: смех, топот сотен ног, шелест новенькой формы. Ученики кучковались группами, обсуждая каникулы. Но стоило задней двери машины открыться, как шум начал затихать. Сначала у ворот, потом — волной — по всей площади. Гук вышел из машины медленно. На нем была школьная форма, но сидела она на нем так, будто только что Чон Чонгук покинул подиум в Милане и снизошёл до школы в Сеуле. Глубокий, пепельно-кобальтовый цвет под утренним солнцем вспыхивал холодным электричеством. Он стоял прямо, расправив широкие плечи, и его взгляд — ледяной, прямой, лишенный прежней робости — сканировал пространство. Рядом, словно верный охранник, стоял Джи Сок. — Это… Чон? — прошелестело в толпе. — Тот самый? — Быть не может… Он выглядит как… как Альфа из высшей лиги. Кан Сон стоял у входа, по-хозяйски закинув руку на плечо Джи Су. За эти два с лишним года он окончательно закрепился в статусе главного «кулака» школы. Почувствовав напряжение своего омеги, Кан Сон обернулся. Альфа Кана …запал на этого синеволосого омегу с первого раза. Гук шел уверенно, тихо беседуя с Джи, а Кан Сон не сводил с его улыбки глаз. Он его просто не узнал… Кан Сон замер, провожая взглядом Чонгука. Его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. В его голове не было ни тени узнавания — только чистое, первобытное восхищение. Этот синеволосый омега казался ему чем-то запредельным: холодным, дорогим, недосягаемым. Он даже не слышал, о чем болтают вокруг, он просто впитывал то, как Гук улыбается Джи Соку. Джи Су, стоявший рядом, почувствовал это изменение в воздухе мгновенно. Он видел, как его Альфа буквально «поплыл». И это было последней каплей. Зависть к Гуку, который забрал всё внимание Ким Тэхена, затем его брата, теперь смешалась с диким страхом за своего альфу. — Хочешь снова опозориться, как три года назад? — голос Джи Су прозвучал как хруст льда под ногами. Кан Сон вздрогнул, моргнул и недоуменно перевел взгляд на своего омегу. — О чем ты? При чем тут три года назад? Джи Су криво, почти болезненно усмехнулся, глядя вслед удаляющемуся Гуку. — Короткая у тебя память, Кан Сон, раз ты пускаешь слюни на того, кто унизил тебя как альфу на татами… Ты сдал бой омеге Чону. Мир вокруг Кан Сона на секунду остановился. Шум школьного двора превратился в белый шум. — Что… ты… несешь? — Каждое слово давалось ему с трудом. — Там был парень. Альфа. — Там был Чон Чонгук, — Джи Су почти выплюнул это имя, его глаза горели ядовитым огнем. — Тот самый, за кем мой брат бегает как преданный пес. Ты пускаешь слюни на своего палача, Сон. Это он выбил из тебя всё твое хваленое величие. Посмотри на него еще раз. Видишь эту походку? Ты не узнаешь ее? Кан Сон снова обернулся к дверям школы, куда только что вошел Гук. Теперь он смотрел другими глазами. Память тела, которую он так долго подавлял, вдруг четко напомнила все. Тот поворот головы… то, как он держит спину… Это был он. Лицо Кан Сона из восторженного стало мертвенно-бледным, а затем залилось пунцовой краской стыда. Это был не просто проигрыш. Это был крах всей его мужественности. Омега. Его сделал омега, который сейчас выглядит как божество, на которое он только что смотрел с вожделением. — Это… не может быть… — прошептал Кан, и его кулаки сжались так, что хрустнули суставы. — Может, — Джи Су вцепился в его локоть, его пальцы впились в кожу. — И он вернулся, чтобы забрать в этой школе всё. Твой авторитет, внимание моего брата… а теперь и твой взгляд? Ты правда хочешь быть вторым после омеги? Джи Су видел, как ярость начинает застилать глаза Кана, и внутри него поднялось торжествующее, темное чувство. Он знал: теперь Кан Сон не будет «западать» на Гука. Теперь он будет его ненавидеть. И эта ненависть станет щитом для Джи Су. Но он не учел одного: зависть Джи Су сделала его слепым. Он не понял, что Гук — это уже не тот ребенок, которого можно назвать недоразумением. Гук шел к своему классу, всё еще тихо переговариваясь с Джи Соком. Он не оборачивался, но его обостренное чутье уловило всплеск тяжелой, липкой агрессии за спиной. — Кто-то очень сильно расстроился, — негромко заметил Гук, поправляя сумку. — Это мой братец, — хмыкнул Джи Сок, бросив короткий взгляд назад. — У него на лице написано «план мести в разработке». Будь осторожен, Гуки. Мой мелкий — та еще гадюка, когда дело касается его Альфы. —Мне нет дела до чужих альф, и ты это знаешь, Джи, — подмигнул Гук другу, почти дойдя до класса. — Угу, — кивнул Джи, придерживая Чона за лямку рюкзака, — альфа моего мелкого, тот медведь, которого ты разложил на татами в своем первом бою, принцесска. И он только что тебя видел. Дальше продолжать? " Он понял, что я омега…? " Эта фраза повисла в воздухе, словно заряженный пистолет. Гук на секунду замер, положив ладонь на ручку двери класса. В голове мгновенно пронеслись те секунды на татами: тяжелое дыхание Кана, хруст протектора и тот финальный бросок, который поставил точку в его превосходстве. — Он знает, что я омега... — повторил Гук, и в его голосе не было страха. Только холодное, аналитическое понимание ситуации. Джи Сок подошел ближе, понизив голос до заговорщического шепота: — Он не просто знает, Гук-и. Он сейчас стоит там, на лестнице, и его перемыкает. Представь: два с половиной года он думал, что проиграл мастеру, а тут выходит... «принцесска» с запахом маршмеллоу и синими волосами. Это удар не по ребрам, это удар по яйцам его альфьему эго. Такое не прощают. Гук медленно повернул голову к другу. В его глазах вспыхнул тот самый опасный блеск, который так пугал Кана на ринге. — Ты прав, — Гук чуть заметно улыбнулся кончиками губ. — Такое не прощают. Такое ненавидят до дрожи. Но знаешь, что самое забавное? — Что? — Джи Сок прищурился. — То, что он всё равно не может отвести глаз, — Гук толкнул дверь класса. — Его омега может шипеть сколько угодно, но Кан Сон уже «сломался». Он видел во мне Альфу, когда , когда у нас был бой, а теперь он видит во мне Омегу, которого хочет... и это знание его сожрет изнутри. Ему придется выбирать: либо признать, что омега может быть сильнее, либо попытаться меня уничтожить, чтобы скрыть свой позор. Джи Сок присвистнул. — Ты стал очень проницательным, Чонгук. Но будь начеку. Су не успокоится. Если Кан Сон начнет сомневаться, мой братец сам подтолкнет его к какой-нибудь подлянке. Гук сел за свою парту, выкладывая учебники. В классе наступила тишина — все взгляды были прикованы к нему. Он чувствовал этот кокон внимания, этот шепот за спиной, но в его голове была странная, кристальная тишина. — Пусть толкает, — Гук открыл тетрадь и аккуратно вывел дату. — Чем сильнее он будет толкать, тем громче будет падение. Я пришел сюда не для того, чтобы прятаться за спинами хёнов или Тэхёна. Кан Сон хотел боя? Он его получит. Но на этот раз маски не будет. В это же время на школьном дворе Кан Сон всё еще стоял на том же месте. Его взгляд был прикован к закрывшейся двери школы. — Омега... — снова прошептал он, игнорируя шипение Джи Су под ухом. В его голове бились две мысли: «Я должен его уничтожить за этот позор» и «Как, черт возьми, омега может обладать такой силой?». И где-то в самой глубине его альфьего нутра просыпалось нечто темное и жадное. Он не просто хотел мести. Он хотел покорить этот синий лед. Сломать его и заставить Чон Чонгука смотреть на него так же, как тот смотрел на Джи Сока — с улыбкой. Битва за «Сен-Джун» только что перешла из разряда подростковых терок в разряд войны на выживание. Звонок пронзил тишину коридоров, и двери классов распахнулись. Ученики повалили наружу, предвкушая обсуждение главной новости дня — синеволосого Чонгука. Но стоило первым ребятам выйти из кабинета 10-А, как они замирали, вжимаясь в стены. У дверей, по обе стороны от прохода, стояли двое. Высокие, широкоплечие, в идеально отглаженных черных костюмах, с едва заметными микрофонами в ушах. Их лица были словно высечены из гранита, а взгляды холодными сканерами проходили по каждому встречному. Гук вышел последним, закинув рюкзак на одно плечо. Увидев «черные пиджаки», он на секунду замер, и его брови поползли вверх. Он узнал их — это были люди из личной охраны его отца, те, кто обычно дежурил у ворот особняка. Один из охранников коротко кивнул: — Господин Чонгук. Глава приказал обеспечить ваш комфорт. Мы будем здесь до конца занятий. Гук почувствовал, как по коридору пополз шепот. Это было слишком. Слишком громко даже для него. Он молча развернулся и пошел к лестнице, ведущей на крышу или во внутренний дворик, где было меньше глаз. Джи Сок семенил рядом, стараясь не хихикать под суровыми взглядами охраны, которая следовала за ними на дистанции пяти шагов. Они сели на скамейку в тени раскидистого клена. Охрана встала в отдалении, отсекая любопытных. Гук откинулся на спинку, глядя на Джи Сока в упор. Его взгляд был тяжелым. — Кому слил инфу? — спросил он тихо. Джи Сок не стал юлить. Он знал, что с «новым» Гуком игры в прятки не пройдут. — Хоби-хёну, — честно ответил друг, выдерживая взгляд. — И не жалею. — Джи, я просил... — начал было Гук, но Джи Сок его перебил. — Ты просил не лезть, когда ты на татами. А это школа, Гук-и. Здесь не татами, здесь крысы. Я видел глаза Кан Сона. И я видел глаза своего брата. Джи Су не остановится, он будет бить в спину. Я не хочу, чтобы тебя подрезали в туалете просто потому, что какой-то альфа не может пережить свой позор. Джи Сок наклонился ближе, его голос стал серьезным: — Хосок-хён позвонил твоему отцу. Чэ Ра-сси лично отдал приказ. Так что терпи этих парней в костюмах. Они — гарантия того, что Кан Сон даже не додумается к тебе подойти. Гук вздохнул, глядя на свои руки. С одной стороны, это его бесило — он хотел доказать всем, что справится сам. С другой... он чувствовал эту невидимую нить заботы, тянущуюся от семьи. И, возможно, от Тэхёна, который наверняка уже в курсе. — Кан Сон сейчас лопнет от злости, — Гук усмехнулся, представив лицо своего врага. — Омега, который не только его побил, но и которого охраняет элита клана. Это окончательно добьет его авторитет. — Именно, — Джи Сок победно улыбнулся. — Пусть знает свое место. В этот момент из-за угла показался Джи Су. Он шел в сторону столовой, но, увидев охрану и Гука, восседающего на скамье как принц, он буквально позеленел. Его план «случайного столкновения» в коридоре только что превратился в прах. Пройти мимо этих амбалов, чтобы просто сказать гадость? Самоубийство. Гук поймал взгляд Джи Су. Медленно, почти лениво, он поднял руку и поправил прядь синих волос, не сводя глаз с омеги-младшего. Это был жест абсолютного триумфа. — Смотри, Джи, — негромко сказал Гук. — Твой брат, кажется, забыл, как дышать. Вот скажи мне, Джи... Вы же братья, одна кровь. Но почему такие разные? Телефон в кармане Гука вибрировал, не умолкая. Семейный чат «Клан & Ко» превратился в оперативный штаб. Джин-хён: «Гук-и, не смей ввязываться в драку! У тебя охрана для чего? Прячься за их спинами, пусть эти шкафы работают. Твое лицо слишком дорого стоит для синяков!» Намджун-хён: «Чонгук, если там токсичная атмосфера, скажи отцу. Мы подберем другую школу. «Сен-Джун» не стоит твоих нервов. Есть международные колледжи с другой охраной». Гук листал сообщения, чувствуя, как внутри разливается тепло от их суеты, но когда дело дошло до сообщения от Юнги, его пальцы замерли. Юнги-хён: «Мне плевать на школу. Я хочу знать только одно: этот альфа, Кан Сон, он бессмертен? И готов ли ты сам за себя постоять, если охрана на секунду отвернется?» Гук усмехнулся. Синие волосы упали на глаза, когда он быстро набрал ответ, от которого у половины чата дернулся глаз: Гук: « Что заставляет вас думать, что это мой первый раз?» Через секунду прилетел ответ от Чимина: «🤦‍♂️». А следом от Юнги: «😂😂😂. Справедливо. Вопросов больше не имею. Если Бэмби цитирует Бонда, расслабьтесь все.» Гук убрал телефон в карман, на губах всё еще играла та самая полуулыбка, которую спровоцировал комментарий Юнги. Джи Сок, шедший рядом, покачал головой: — Бонд, значит? Ну-ну. С твоими синими волосами ты скорее какой-нибудь стильный киллер из будущего. Но посыл я понял. Охрана, как и было приказано, держала дистанцию в десять шагов. Ученики, видевшие эту процессию, буквально вжимались в стены. Это было не просто возвращение ученика после каникул — это было вступление в права наследника империи. Когда Гук вошел в столовую, гул голосов мгновенно упал до минимума. Слышно было только, как звенят подносы. Гук шел мимо столов, и его присутствие ощущалось физически — как будто в комнату занесли кусок сухого льда, от которого шел холодный пар. Он намеренно выбрал путь, пролегающий мимо стола, где сидел Кан Сон с Джи Су. Джи Су при виде охраны и спокойного, почти царственного лица Гука, перешел на ультразвуковой шепот: — Посмотри на него... выпендрежник. Думает, если за ним ходят эти шкафы, он неприкасаемый. Кан Сон не ответил. Он сидел неподвижно, глядя на приближающегося Гука. В его голове фраза Джи Су о «палаче на татами» крутилась на репите. Он смотрел на изящную шею Чона, на его тонкие запястья, выглядывающие из-под манжет рубашки, и его мозг отказывался верить, что эти руки имеют силу кузнечного пресса. Гук поравнялся с их столом. Он не замедлил шаг, но на долю секунды его взгляд встретился со взглядом Кан Сона. Это не был взгляд «омеги-тихони». В глазах Гука Кан Сон прочитал: «Я знаю, что ты знаешь. Попробуй использовать это, и я уничтожу тебя окончательно». Гук прошел мимо. — Ты видел это? — Джи Сок вонзил вилку в рис. — Кан Сон даже не гавкнул. Ты его просто раздавил своим спокойствием. И охрана тут ни при чем, Гук. Это твой взгляд. Гук спокойно отпил воды, глядя в окно на школьный двор. — Охрана — это для оммы и хенов, Джи. Чтобы они спали спокойно. А Кан Сон... он борется не со мной. Он борется со своим желанием признать, что он мне проиграл. Кан Сон сидел, не шевелясь, уставившись в экран, где высветилось короткое, как удар ножом, сообщение. Неизвестный номер: «Даже не вздумай приближаться к моему мальчику, Кан Сон». — Это еще что за хер? — выдохнул Кан, чувствуя, как по спине пополз липкий пот. Он резко вскинул голову, озираясь по сторонам, словно ожидал увидеть незнакомца, который страх потерял в его школе.— Откуда... кто это? Джи Су, чье любопытство всегда было сильнее такта, выхватил телефон из дрожащих рук своего Альфы. Он пробежал глазами текст, и его лицо мгновенно стало белее мела. — Да... это... Ким Тэхен... — проговорил он по слогам, и его голос сорвался на высокой ноте. — Откуда у него твой номер? Он же в Италии... В столовой на мгновение стало тише. Имя «Ким Тэхен» даже в его отсутствие действовало на «Сен-Джун» как магическое заклинание, вызывающее оцепенение. — Тэхен? — Кан Сон вырвал телефон обратно. — Тот самый Ким Тэхен, который уехал три года назад? Глава Клана в будущем? Какого черта он пишет мне? — «К моему мальчику»... — Джи Су вцепился в край стола, глядя на Гука, который в этот момент спокойно садился за свой стол на другом конце зала. — Сон, ты не понимаешь? Тэхен...Еще три года назад ходили слухи об их истинности. Он знает всё. Он знает, что ты здесь, знает, что Гук вернулся. Кан Сон посмотрел на экран, потом на Чонгука. Его мозг отказывался принимать реальность. Мало того, что этот омега его победили, так он еще и принадлежит человеку, одно имя которого заставляет дрожать крупнейшие корпорации Кореи. — Он в Италии, но его глаза — везде, — прошептал Джи Су, и в его глазах отразился первобытный страх. — Если Тэхен узнал твой номер и прислал это... значит, он уже в курсе каждого твоего взгляда в сторону Чона. Когда прозвенел последний звонок, коридор замер. Ученики, которые собирались пулей вылететь из классов, притормозили в дверях. К двоим суровым охранникам Чона Чэ Ра, которые несли вахту весь день, добавились еще двое. Эти были другими. Чуть более резкие движения, более холодные взгляды и на лацканах — едва заметные значки с гербом клана Кимов. Они встали чуть впереди, плечом к плечу с охранниками Чонов, образуя непробиваемую стену. Джи Сок, выходя из класса вслед за Гуком, едва не споткнулся. — Да ладно... — он нервно хохотнул. — Гуки, это уже перебор. Это что, Кимовские? Гук остановился, рассматривая «пополнение». Его брови поползли вверх, а в голове прозвучало: «Тэ, ты серьезно?». Он не получал от Тэхена сообщений, но это молчаливое присутствие его людей было красноречивее любых слов. Это был «привет» из Италии, доставленный экспресс-почтой. — Господин Чонгук, — Гук резко обернулся. Перед ним стоял Пак. Сам легендарный Пак, который был правой рукой Ким Сынмина, — молодой господин Тэхен ,Господа Ким Сынмин, Ким Исыль просили передать, что ваша безопасность — наш главный приоритет. Гук почувствовал, как по коридору пронесся вздох восхищения и ужаса. Теперь даже самому тупому прогульщику стало ясно: Чонгук — это не просто наследник Чонов, это омега, за которого Ким Тэхен готов развязать войну, не вставая из-за стола во Флоренции. Пак стоял неподвижно, сложив руки перед собой. Его присутствие здесь было сродни появлению тяжелой артиллерии на детской площадке. Он не просто привел охрану — он пришел сам, чтобы лично подтвердить статус Чон Чонгука. Гук замер, глядя в спокойные, всевидящие глаза легендарного помощника Кимов. В голове пульсировала только одна мысль: «Тэхён, ты сумасшедший. Ты прислал Пака...» — Господин Чонгук, — Пак чуть склонил голову, ровно на те несколько градусов, которые выражали глубочайшее почтение. — Мы подготовили машину. Ваши вещи уже перенесены. В коридоре повисла такая тишина, что было слышно, как гудит люминесцентная лампа под потолком. Ученики боялись даже дышать. Джи Су, стоявший в нескольких метрах, побелел так, что его лицо слилось с воротничком рубашки. Увидеть Пака здесь — это всё равно что увидеть личную гвардию императора. — Спасибо, Пак-ши, — голос Гука прозвучал удивительно ровно, хотя внутри всё пело от осознания масштаба этой «акции». — Я готов. Гук двинулся к выходу, и Пак плавно пошел по правую руку от него, в то время как четверо охранников (двое Чонов и двое Кимов) образовали идеальный ромб вокруг них. Это не было похоже на «сопровождение ребенка». Это был эскорт драгоценного актива, за который любому перешедшему дорогу оторвут голову без предупреждения. Гук откинулся на мягкое кожаное сиденье. Джи еле сдерживал смех. Пак сидел впереди, сохраняя профессиональное молчание. Гук достал телефон. В семейном чате было тихо — кажется, даже хёны переваривали новость о Паке. Но в личном списке контактов от Тэ по-прежнему не было ни одного сообщения. Гук улыбнулся. Ему и не нужны были слова. Появление Пака у дверей его класса было самым громким, самым властным и самым нежным признанием в любви, которое он когда-либо получал. «Ты победил в этом раунде, Тэ. Но год только начинается».