«Взболтать, но не смешивать: Лицензия на Чонгука»

Они проехали всего квартал. Огни Ист-Энда за окном плыли грязным серым пятном, отражаясь в лужах. В салоне внедорожника пахло Виски Сынмина, кожей и тем тяжелым, липким молчанием, которое наступает сразу после того, как совершается нечто непоправимое. — Альфа… останови машину, — голос Исыля прозвучал так, будто в горло ему насыпали пепла. Сынмин немедленно прижался к обочине. Не успел он заглушить мотор, как Исыль резко подался к нему, отстегивая ремень безопасности, почти срываясь со своего сиденья. Он вцепился в лацканы пальто мужа и буквально зарылся носом в его шею, в самую запаховую железу. Альфа Ким оторопел. Исыля трясло. Это была не просто мелкая дрожь — его тело сотрясали судороги, которые Сынмин принял за тяжелый эмоциональный откат. Он обнял омегу, надежно и крепко, закрывая своими огромными ладонями его спину и плечи, пытаясь своим теплом остановить эту пугающую вибрацию. — Любимый, тише… Мой маленький Автор… Всё хорошо, — шептал Сынмин, выпуская густой, успокаивающий Виски. — Ты просто устал. Это был слишком длинный день. Всё позади. Мы победили. Ты победил... Сынмину было больно видеть своего гордого, безупречного омегу в таком состоянии. Он гладил его по волосам, радуясь, что в эту минуту Исыль позволил себе быть просто человеком, просто омегой, которому страшно. Он думал, что Исыль сейчас расплачется, выплескивая накопившееся напряжение. Но Исыль не плакал. Уткнувшись в плечо мужа, он… смеялся. Это был тихий, надтреснутый, переходящий в судорожный шепот смех. Сынмин списал это на шоковую разрядку, на истерику от пережитого стресса. А Исыля накрывало осознание грандиозности собственного провала. «Дубликаты… Лакуна…» — слова Торна теперь не просто звучали, они выжигали клеймо на его сознании. Старик Элиас не знал про брата, Исыль был в этом уверен. Но Торн, как опытный профайлер, почувствовал «пустоту» в сюжете, которую Исыль, ослепленный собственной «божественной» мощью, оставил за собой. Как он мог? Он, Ким Исыль, который читает людей как раскрытые книги, в порыве своего гнева не прочитал того, кто открыл ему дверь. Он стер Алтона Бича, даже не заподозрив, что перед ним — лишь половина целого. Что за стеной, возможно , даже напротив, сидел второй. Тот, чье присутствие он пропустил. Ошибка стала возможной. И эта мысль была страшнее любой пули. Исыль еще крепче сжал пальто Сынмина, впитывая его запах как единственное спасение в этом безумии. «Ни слова…» — пронеслось в его голове. — «Я не скажу ему ни единого слова». Он вообще не хотел втягивать Сынмина в это дело. Он хотел, чтобы его альфа оставался в том светлом, понятном мире, где проблемы решаются деньгами Клана Ким или связями . Сынмин не должен знать, что за их спинами теперь рыщет паразит, созданный руками самого Исыля. Пусть Сынмин думает, что всё обошлось. Пусть верит, что его омега просто немного испугался гнилых коридоров и собственной жестокости. Исыль сознательно возводил стену. Он забирал этот страх себе, пряча его в самую дальнюю часть своего сердца. Если случился один провал — он должен стать последним. И он сам, в одиночку, будет выслеживать этого «дубликата», пока тот не подобрался к детям. — Дыши, — шептал Сынмин, целуя его в висок. — Я рядом. Слышишь? Всё закончилось. Исыль заставил себя сделать глубокий вдох. Смех угас, сменившись тяжелым, прерывистым выдохом. Дрожь постепенно затихала, но внутри остался холод, который не мог прогнать даже жар тела Сынмина. — Спасибо… — прошептал Исыль, наконец отстраняясь. Он аккуратно поправил очки и ладонью смахнул невидимую пылинку с плеча мужа. Его лицо снова стало гладким и непроницаемым, как мраморная маска. — Ты прав. Я просто… переволновался. Перелет, Лондон, дети… всё наложилось одно на другое. Больше этого не повторится. Сынмин улыбнулся, облегченно выдыхая, и погладил омегу по щеке. Он был горд тем, что смог успокоить своего «несокрушимого» Автора. — Тебе можно, Исыль-а. Даже великие воины иногда опускают щит. Поехали в паб? Нам нужно выпить за твое спокойствие и за успех. — Да, — Исыль натянул на лицо свою безупречную улыбку, ту самую, которой он одаривал поклонников на презентациях книг. Пока черный внедорожник увозил незнакомца с ароматом жженого дерева дальше от гостиницы, в отеле «Грин Вик» время словно остановилось. В номере 405 было темно, лишь тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь немытое стекло, разрезая комнату на полосы тени и пыли. Алтон Бич сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и слушал. Он все еще слышал, как захлопнулась дверь в соседнем 402-м. Все еще слышал мягкие, пугающе уверенные шаги того омеги в коридоре. Слышал тишину, которая воцарилась после того, как его брат — его живая копия и его вечное проклятие — перестал существовать как личность. Алтон не шевелился. Он знал: если он сейчас издаст хоть звук, этот омега в дорогом пальто зайдет и к нему. А Алтон еще не был готов умирать. Флэшбэк В их семье всегда был Грэг. Грэг — старший на семь минут. Грэг — подарок судьбы. Грэг — умный, Грэг — перспективный, Грэг — тот, чье имя родители произносили с придыханием, пока Алтон стоял в углу, сжимая кулаки до крови. Грэг любил брата. Это бесило больше всего. Его доверчивая улыбка, его искреннее «Алтон, посмотри, какую машину я купил!», его готовность делиться всем. Алтон ненавидел эту щедрость, потому что она подчеркивала его собственную никчемность. Мысль об аварии пришла сама собой , став произведением искусства. Подпиленный тормозной шланг, мокрая трасса и Грэг, летящий в кювет на своем новеньком спортивном купе. Алтон ждал похорон. Он ждал, что наконец-то станет единственным. Но Грэг выжил. Выжил, чтобы стать овощем. Потом был COVID-19. Родители ушли быстро, один за другим, оставив Алтону немалые счета, и Грэга, которого они успели пристроить в элитный хостель для инвалидов. Грэг жил там в мире солнечных зайчиков и манной каши, пуская слюни и улыбаясь стене. А Алтон... Алтон понял, что судьба дала ему идеальный инструмент. Когда Грэг начал понемногу «приходить в себя», когда в его глазах появился первый проблеск узнавания, Алтон не обрадовался. Он испугался. Ему не нужен был здоровый брат. Ему нужен был дубликат, на которого можно свалить любую грязь. И этот "дубликат" пригодился, как нельзя кстати, когда Алтон почувствовал что то не то... Он выкрал его из хостеля на выходные и привез в этот клоповник, поселив в 402-м. Он дал ему камеру. Он научил его нажимать на кнопку, выдавая это за «терапию». Он даже сказал ему сегодня, что любит брата... конец Флэшбэка Алтон медленно поднялся . Его трясло от дикого, извращенного азарта. План с шантажом провалился, а помешал этот красивый омега с силой дьявола. Кто бы он не был, он оказался демоном во плоти. Но этот провал открыл новую дверь. «Мелко плаваешь , омега», — мелькнула мысль. — «Ты стер не Алтона. Ты стер Грэга. Человека, которого здесь официально нет». Алтон криво усмехнулся, глядя на свое отражение. Грэг Бич был инвалидом. Человеком, который не мог совершить преступление. «Занять его место в хостеле? Продержаться полгода, год, а потом... о, чудо! Грэг Бич стал снова нормальным членом общества? Да, это единственный шанс. У хостеля есть врачи, есть официальные истории болезни, есть государственные проверки. Хотя, далеко не секрет, как эти проверки проводятся... Грэга там знают как пострадавшего от аварии, который годами не мог связать двух слов. И если я вернусь туда под его именем, врачи сами подтвердят мою невиновность. Ведь Грэг Бич физически не мог быть в номере 402 и шантажировать корейских магнатов — он был под присмотром санитаров». Алтон понял, что ему не нужно просто прятаться. Ему нужно занять место Грэга Бича для всего остального мира. «Мне не нужен живой свидетель-инвалид. Мне нужно его чистое, подтвержденное медициной прошлое. Я стану им. Я стану "чудом исцеления"». — Прости, Грэгги, — прошептал Алтон, и в его глазах вспыхнул безумный огонек. — Твоя «история» закончилась. Но твой «дубликат»... твой дубликат будет жить за нас обоих. Алтон взял сумку и вышел из номера 405. В коридоре он вдохнул едва уловимый аромат горящего старого леса — запах омеги. Алтон запомнил его. Через десять минут Алтон Бич, сохраняя на лице выражение полной безразличности, вел своего брата Грэга, который пускал слюни и улыбался стене, к черному входу гостиницы. У него был взят напрокат фургон, припаркованный за два квартала. Он вывез брата в пригород Лондона. Туда, где поля и леса скрывали многие тайны. Алтон не торопился. Он хотел, чтобы Грэг видел небо перед смертью. Грэг улыбнулся ему, когда Алтон достал... Впрочем, неважно, что он достал. Смерть Грэга была быстрой. Алтон не хотел, чтобы тот страдал. Это была его последняя милость к старшему брату. Алтон закопал тело брата глубоко под старым дубом. Земля была холодной и влажной. Когда он закончил, он встал и посмотрел на свежую могилу. — Грэга Бича больше нет, — произнес он в пустоту пригородного леса. — Есть только Грэг Бич, который поправлятся в хостеле. И Алтон Бич, которого стерли в номере 402. И оба они — это я. Алтон вернулся в Лондон утром. Он поехал не в отель, а в тот самый элитный хостел для инвалидов. Он вошел туда, как ни в чем не бывало, предъявив документы брата. — Грэг? Вы вернулись ? — удивился медбрат на ресепшн. — С вами всё в порядке? Вы выглядите... уставшим. — Да, — Алтон криво улыбнулся, стараясь копировать доверчивое выражение брата. — Просто... захотелось... домой. Он понял, что тот омега стер не просто фотографа. Он стер свидетеля. Но теперь, когда Алтон убил Грэга, он стер и Алтона. Омега думает, что удалил файл. А Алтон просто создал резервную копию на другом носителе. Грэг Бич пошел в свою комнату. Медленно. Удивительно. Спустя полгода или год Грэг Бич станет снова нормальным членом общества. А пока... пока он затаится... Он умеет ждать. Он дождется. — Выдыхай, сука, — прошептал Алтон, глядя в окно на занимающийся рассвет. Его голос был сухим и лишенным всяких эмоций. — Живи своей богатой, красивой жизнью. Пей свое дорогое вино и думай, что ты — Бог. Он провел ладонью по безупречно заправленной постели брата, чувствуя под пальцами казенную ткань пододеяльника. — Ты думал, что стер меня, как ненужный файл? Что нажал «delete» и всё закончилось? Нет... Ты просто навел порядок в моей корзине. Ты вычистил всё лишнее и оставил мне самый важный документ — имя Грэга. Чистое. Официальное. Справку о том, что я — безобидный идиот. Алтон криво усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего человеческого. — Я дам тебе время выдохнуть. Пусть твои дети смеются, пусть твой альфа тебя целует. Собери свою жизнь по кусочкам заново. Мне нужно, чтобы ты расслабился. Чтобы ты поверил, что победил. А когда я приду за долгом... ты поймешь, что твоя жизнь не стоит ни хрена против моей . Он сел на кровать, копируя позу, в которой обычно часами сидел Грэг — ссутулившись и глядя в одну точку. — Ты совершил ошибку, омега. Ты не проверил соседнюю дверь. И эта дыра в твоем плане... она станет твоей могилой. Я заполню её так, что ты захлебнешься. Алтон закрыл глаза, уже начиная прокручивать в голове первые шаги своей новой, «исцеленной» жизни. План мести больше не был просто идеей — он стал его новой реальностью.

***

В салоне внедорожника всё еще витал аромат виски Сынмина — густой, обволакивающий, дающий иллюзию безопасности. Но как только на экране вспыхнуло имя Да Кёна, Исыль мгновенно отстранился от плеча мужа. Дрожь не прошла полностью, но он загнал её глубоко под кожу, коротким движением поправляя очки. — Да, Кён-и? — Исыль нажал на кнопку приема. Его голос был ровным, чуть утомленным, как у человека, который просто устал от долгой прогулки. — Исыль! Сынмин! Вы где застряли?! — Да Кён в динамиках буквально вибрировал от возмущения. — Представляете, эти трое — Хе Джу с Ми Ра и Мин Хёк — наконец-то выплыли из своего «тумана»! Позвонили десять минут назад, сидят в каком-то пабе в Ист-Энде, название — «The Old Bulldog». Хе Джу звучит так, будто его пытали классической музыкой, а Мин Хёк вообще только мычит! Мы с Чэ Ра уже почти там. Подъезжайте, если не хотите пропустить зрелище, как Короли Сеула пытаются утопить свой позор в дешевом эле! Сынмин хмыкнул, бросив взгляд на Исыля. В глазах альфы промелькнуло облегчение: раз друзья нашлись и зовут пить, значит, вечер официально переходит в стадию «расслабляемся». — Мы как раз неподалеку, Кён-и, — ответил Сынмин, не дожидаясь вердикта Исыля. — Минут через пять будем. Приготовь для моего омеги что-нибудь приличное, а мне закажи самый большой бокал. Кажется, этот вечер требует серьезных вложений в печень. — Ждем! — Да Кён отключился. В машине снова стало тихо, но теперь это была другая тишина — предстартовая. Исыль смотрел в окно на проплывающие мимо кирпичные стены складов. «Дубликат... Лакуна...» — слова Торна продолжали пульсировать в висках. — Исыль-а, ты уверен, что хочешь их видеть? — Сынмин дотронулся до его руки, лежащей на колене. — Мы можем просто поехать домой к детям...Да Кён поймет. Исыль медленно повернул голову к мужу. На его лице уже сияла та самая безупречная, мягкая улыбка, которая когда-то заставила Сынмина поверить, что перед ним — самое нежное существо в мире. — Нет, Сынмин-а. Я хочу увидеть их. Мне нужно... — он на секунду замолчал, подбирая слово, — убедиться, что всё на своих местах. И эль мне действительно не помешает. Он ни слова не скажет альфе о том, что прямо сейчас он, Ким Исыль, чувствует себя так, будто оставил открытой дверь в детскую, уходя из дома. Он не скажет, что за маской кротости он сейчас судорожно пересчитывает все «символы» в своей памяти, пытаясь найти ту самую опечатку, которую он допустил в 402-м номере. Сынмин не должен знать. Сынмин должен быть его силой, его спокойствием, его «виски». А с «паразитом» Автор разберется сам. Когда придет время. — Тогда едем в «Бульдог», — Сынмин прибавил газу, и внедорожник послушно вильнул в узкий переулок, направляясь к светящейся вывеске паба. В «Старом Бульдоге» было шумно, но как только вошли Кимы, воздух в помещении будто заискрился. Сынмин шел за Исылем, собственнически положив руку на его талию. Они сели вплотную, почти сливаясь в одно целое. Сынмин не убирал руки, а Исыль то и дело склонялся к его шее, вдыхая родной аромат Виски, заставляя альфу довольно и низко рокотать. Ми Ра, сидевший напротив Хе Джу, замер. Он смотрел на Кимов так, будто они были единственными живыми людьми в этом пабе. Он видел этот блеск в глазах Исыля — лихорадочный, опасный, совершенно не вяжущийся с образом солидного автора. — Послушайте... — Ми Ра подался вперед, прерывая громкое возмущение Да Кёна. — Я всё хотел спросить... Сынмин-ши, Исыль... Сколько лет вы женаты? Исыль медленно повернул голову, не отрываясь от плеча мужа. Его взгляд был вызывающе счастливым, хотя внутри всё еще пульсировала пустота «лакуны». — Мы вместе двадцать лет почти, — ответил Исыль. — С того самого дня, как этому альфе исполнилось тридцать пять, и я решил, что тридцатилетний омега с колючим характером — это именно то, что ему нужно для полного счастья. Ми Ра судорожно выдохнул, глядя на пятидесятилетнего Исыля, который сейчас выглядел едва ли на сорок, и на пятидесятипятилетнего Сынмина, чья мощь и уверенность только крепли с годами. — Невероятно. Двадцать лет... Глядя на вас, кажется, что вы всё еще в стадии тех самых неугомонных любовников, которые только вчера сорвали друг с друга одежду. Как вы это делаете? Обычно в пятьдесят люди становятся просто... привычкой. Да Кён хмыкнул, а Чэ Ра уставился на Сынмина с нескрываемым мужским уважением. Удержать такой накал спустя два десятилетия — это был высший пилотаж. Исыль внезапно коротко хохотнул — в этом смехе была и горечь сегодняшнего провала, и триумф его любви. Он обнял Сынмина за шею, притягивая его лицо к себе так близко, что их дыхание стало общим. — А мы и есть любовники, Ми Ра. На постоянной основе. Все двадцать лет круглосуточного грехопадения. И нам всё мало. Исыль, всё еще обнимая Сынмина за шею, вдруг мягко отстранился, но не отпустил его руку. Он посмотрел на мужа с такой нежностью и лукавством, что у Да Кёна задергался глаз. — Знаешь, Сынмин-а, — промурлыкал Исыль, поправляя очки, — когда я впервые увидел тебя в том клубе, я ведь не просто пришел за сенсацией. Я тогда подумал: «Боже, какой фактурный экземпляр». Он повернулся к ошарашенным друзьям, и его квадратная улыбка озарила полумрак паба. — Я сталкерил Синюю Бороду, — признался он, и в его глазах заплясали те самые «чертики» из их первой встречи. — Ходил за ним по пятам, записывал каждое движение, высчитывал, когда он сорвется. Я хотел написать самый страшный роман в истории Кореи, а в итоге...сам стал его главной главой. Чэ Ра первым не выдержал и громко заржал, хлопая ладонью по столу. Да Кён, качая головой, расплылся в улыбке. Это было так в стиле Исыля — превратить смертельную опасность в литературный проект. Но Мин Хёк и Каны переглянулись. В их мире легенды жили долго, и прозвище "Синяя Борода" они помнили очень хорошо. Ми Ра медленно отставил бокал и указал пальцем на Альфу Кима, округлив глаза: — Погодите... Так ты... — Ми Ра почти задыхался от изумления, — ты тот самый «Синяя Борода»?! У которого было два мужа? О ком шептались все салоны Каннама двадцать лет назад? Сынмин чуть опустил голову, и на его губах заиграла та самая «феноменально оптимистичная» усмешка. Он переплел свои пальцы с пальцами Исыля. — Виновен по всем пунктам, Ми Ра, — басом ответил Сынмин. — Только мой «замок» оказался недостаточно крепким для этого Автора. Он не просто вошел в запретную комнату — он сделал там перепланировку, выкинул старую мебель и заставил меня самого переписывать финал. Исыль прижался к плечу мужа, глядя на Ми Ра через линзы очков. — Видишь, Ми Ра? — тихо произнес Исыль. — В хороших романах самый громкий взрыв происходит там, где фундамент кажется самым прочным. Сынмин думал, что он — кремень и Синяя Борода. А оказалось, что он просто ждал того, кто не побоится зайти к нему... со стоптанными задниками. Чэ Ра смотрел на них, и в его глазах восхищение смешивалось с абсолютным шоковым обожанием. — Стоптанные задники... — прошептал он, и его взгляд на мгновение затуманился воспоминаниями. — Я помню это! Помню, как впервые приехал к Исылю и увидел маленького Тэхёна. Он выглядел как принц с обложки, безукоризненно... но эти его ботинки! Я тогда подумал, что у Автора либо закончились деньги, либо начался бунт. А это был не бунт... это была ДНК Исыля. Это за гранью, — выдохнул он. — Вы двое — это не союз. Это какой-то вооруженный захват реальности. Вы перекроили под себя всё: от клановых традиций до воспитания детей. Да Кён поднял свой стакан: — Ну, за Синюю Бороду и его безумного Автора! Чтобы в вашем замке всегда было место для хорошего мартини... взболтанного, но не смешанного! — И за внука! — Сынмин посмотрел на Чэ Ра и засмеялся, — Чон, ты представляешь, какой он будет? С генами Исыля, моей упертостью и этой неудержимой тягой ходить со стоптанными задниками по самым дорогим коврам мира? Чэ Ра мгновенно перестал улыбаться. Его спина выпрямилась, а взгляд стал таким колючим, будто он только что обнаружил, что Сынмин пытается отжать у него не рынок перевозок, а нечто гораздо более ценное. Да Кён, знающий этот тон друга наизусть, быстро прикрыл рот ладонью, пряча широкую улыбку за бокалом. — Ты опять за свое, Ким? — голос Чэ Ра стал тихим и угрожающим, как рык тигра перед прыжком. — Я снова пролетаю как фанера над Парижем? Он подался вперед, упираясь ладонями в край стола и глядя Сынмину прямо в глаза. — А ничего, что Гук — мой сын? Мой и моего омеги? Мой единственный, драгоценный Бэмби? Мой нежный омега, которого я растил, сдувая пылинки, пока твой Тэхен не прибрал его к рукам , выдав " красивый, моим будет?"— Чэ Ра едва не зашипел от возмущения. — С какого это перепуга внук будет «твоей копией»? Если он унаследует глаза Гука и его характер, ты к нему даже подойти не сможешь без разрешения адеда Чона! Сынмин даже не смутился. Напротив, он откинулся на спинку стула, продолжая собственнически обнимать Исыля, и его «феноменальный оптимизм» расцвел с новой силой. — Чэ Ра, не кипятись, — Сынмин снисходительно махнул рукой. — Гук, конечно, твой сын омега, но он уже давно — Ким по духу. Ты видел, как он смотрит на Тэ? Там от твоего «Бэмби» остался только хвостик и тату олененка с лисом чуть ниже пупка! А гены Кимов, друг мой, это как доминирующий признак в биологии — их не перешибешь ни твоей ревностью, ни твоими портами. — Ах ты... старая Синяя Борода! — Чэ Ра вскочил с места, и мафия за соседним столом синхронно пригнулась. — Да мой внук будет Чоном до кончиков стоптанных задников! Мы научим его стрелять раньше, чем он научится ходить босиком по твоим коврам! Исыль, наблюдая за этим «баттлом титанов», тихо рассмеялся, прижимаясь лбом к плечу мужа. — Мальчики, — пропел Исыль, и его голос магическим образом заставил Чэ Ра замереть на полуслове. — Успокойтесь. Ребенок еще не родился, а вы уже делите его на доли, как акции «Oceanic Logistics». Исыль поправил очки и посмотрел на Чэ Ра с бесконечной теплотой. — Чон, не волнуйся. У него будут глаза Гука, это я тебе как Автор обещаю. Но задники- это святое. Чэ Ра тяжело выдохнул и медленно опустился на стул, всё еще продолжая сердито сопеть. — Глаза Гука... ладно. Но если я увижу в нем хоть каплю твоей упертости, Ким, я лично научу его называть тебя «вредным адедом». Да Кён наконец-то не выдержал. Он не просто расхохотался — он сложился пополам, едва не смахнув бокалом со стола тарелку с закусками. Ухмылка на его лице стала настолько предвкушающей, что даже у Исыля дрогнула бровь. — Помечтайте, «адеды», — выдохнул Да Кён, вытирая слезы и глядя на Сынмина и Чэ Ра с неприкрытым превосходством. — Раскатали губу на внуков? Планируете, как будете учить их стрелять и ходить в стоптанных ботинках? Он сделал паузу, наслаждаясь моментом абсолютной тишины, и подался вперед к середине стола. — Спешу вас расстроить, — прошептал он, и в тишине паба это прозвучало как приговор.— Пока вы тут писюнами меряйтесь, делите власть над следующим поколением, я еще вчера в супере скупил весь отдел защитных средств. И смазку. Много смазки. Чэ Ра замер с открытым ртом. Сынмин медленно поставил бокал на стол. — Пять литров, мальчики, — Да Кён победно вскинул подбородок. — С ароматом маршмеллоу- запахом Гука. И вчера же отдал это все своему сыну. Так что ваши планы на «продолжение рода» в ближайшее время могут наткнуться на очень... скользкое, но очень ароматное препятствие. Пока они не изведут этот запас, об адедах можете только во сне грезить. Я позаботился о том, чтобы им было чем заняться в Сеуле, кроме продолжения династии Кимов или Чонов. Чэ Ра первым пришел в себя. Его лицо приобрело оттенок спелого помидора. — Пять... литров? — прохрипел он. — Маршмеллоу?! Да Кён, ты...ты же омма! Чэ Ра вцепился в край стола, словно искал опору в этом внезапно сошедшем с ума мире. — Ты должен был наставлять их! Говорить о важности наследия! О чести фамилии! А ты... ты вооружил их запасом скользкой сладости на год вперед?! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты собственноручно заблокировал демографический рост двух крупнейших кланов Южной Кореи! Да Кён даже не дрогнул. Он изящно отхлебнул из своего бокала, глядя на Чэ Ра с видом святой инквизиции, которая только что сожгла все планы «адедов» на костре из зефирок. — Именно потому, что я — омма, Чэ Ра, — медово произнес Да Кён, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Я знаю своего сына. Я знаю, как пахнет его кожа, когда он счастлив. И я хочу, чтобы мой Гукки наслаждался молодостью и своим Альфой, а не превращался в инкубатор для ваших амбиций прямо сейчас. Пусть они скользят друг по другу, пока не сотрут этот запах маршмеллоу до самого основания. У них впереди вечность. Сынмин, который до этого момента пытался сохранить остатки серьезности, вдруг уткнулся лбом в плечо Исыля, и его плечи начали мелко трястись. Глава Клана Ким, «Синяя Борода», гроза инвесторов, просто капитулировал перед этой канистрой смазки. — Пять литров... — выдавил Сынмин сквозь смех. — Кён-и, ты гений. Ты просто вывел Тэ из строя. Мой сын теперь не выйдет из спальни, пока не осушит этот резервуар. Исыль, чьи глаза за линзами очков блестели от слез восторга, аккуратно похлопал Сынмина по руке. — Не переживай , Альфа, твой сын - доминант.— Что для доминанта какие то пять литров смазки? Чэ Ра посмотрел на них всех — на смеющегося Сынмина, на невозмутимого Да Кёна, на торжествующего Исыля — и вдруг тоже коротко, хрипло хохотнул, опускаясь на стул. — Маршмеллоу... — Чэ Ра покачал головой, закрывая лицо ладонями. — Мой Бэмби и пять литров маршмеллоу. Если это попадет в газеты, Триада самораспустится от смеха. — В газеты это не попадет, — Да Кён подмигнул мужу. — Но в Сеул они улетят очень довольными. Так что выдыхайте, «адеды». Сегодня мы пьем за то, что жизнь — это не только контракты и внуки, но и чертовски вкусная смазка! Мин Хек медленно поставил стопку текилы на стол. Его лицо, всегда напоминавшее каменную маску, сейчас дало трещину — брови ушли куда-то под корень волос. Хе Джу и Ми Ра переглянулись в гробовой тишине. Глава Триады выглядел так, будто его только что заставили проглотить ту самую канистру смазки целиком. — Пять литров... — хрипло повторил Мин Хек, переводя взгляд с торжествующего Да Кёна на смеющегося Сынмина. — Да Кён, ты сейчас серьезно? Пять литров? Наследник Чонов и и наследник Кимов будут... пахнуть зефиром? Сколько тогда смазки ужно закупить мне для Сон-Сона и Ли Мина? Цистерну? Хе Джу подался вперед, упираясь локтями в стол. Его голос вибрировал от смеси недоумения и странного, суеверного уважения. — Кён-и... — Хе Джу покачал головой, и в его взгляде промелькнула искра озарения. — Слушай, а зачем ты вообще попросил нас вмешаться? Зачем все эти погони, Триада, Теневые, шифры, зачистки в Ист-Энде... Когда на самом деле ты — тот самый мафиози, который знает о жизни своих детей больше, чем все мы вместе взятые? Ты одной канистрой сделал то, что мы не смогли сделать целым легионом: ты взял ситуацию под контроль так, что у них просто не останется сил на глупости. Нет ли у тебя желания присоединиться к нам, Чон Да Кен? Мин Хек криво усмехнулся, глядя на Да Кёна как на самого опасного стратега в этой комнате. — Ты страшный человек, Чон Да Кён, — протянул Глава Триады. — Мы тут играем в войну, а ты играешь в будущее. Ты единственный мафиози среди нас, который знает больше, чем говорит, и бьет точно в цель... ароматом маршмеллоу. Да Кён лишь изящно повел плечом, принимая этот титул с абсолютным достоинством оммы, который защитил право своего сына на бесконечный медовый месяц. — Иногда, мальчики, — Да Кён подмигнул ошарашенным Канам, — пятилитровая банка смазки эффективнее, чем сотня стволов. Сынмин снова расхохотался, притягивая к себе Исыля. — Слышишь, Автор? — выдохнул Сынмин. — Кажется, твой роман пора переименовывать. «Синяя Борода и Пять литров Маршмеллоу. Взболтать, но не смешивать». Тираж будет феноменальный! Исыль, чьи щеки уже болели от смеха, только прикрыл глаза. — Это будет бестселлер, Сынмин-а, — прошептал Исыль, утыкаясь носом в шею своего альфы. — Самый неадекватный бестселлер в истории Клана Ким. В «Старом Бульдоге» звенели бокалы. Мафия Сеула капитулировала перед ароматом зефира. Глава была окончена — не выстрелом, а взрывом смеха, который разогнал последние тени лондонского тумана.

***

— А в этом доме , я впервые присвоил тебя себе, мне еще и двух лет не было,— Тэхен стоял у Чонгука за спиной, когда омега рассматривал красивый фасад лондонского дома Кимов. — Хочешь , я покажу тебе ... — Своего кота?— сорвалось с губ покрасневшего Чона, но глаз он не отвел. Тэхен завис с открытым ртом секунд на двадцать, затем его взгляд скользнул на губы Гука, на подбородок, и опустился намного ниже... — Кота, значит хочешь увидеть, — как то глухо произнес Ким, — глаза Тэхёна мгновенно почернели, Уд стал сладким и тягучим, но ровно на пару секунд... — Так Юнги-хён сейчас с Джини хеном где то в Европе, Гуки! Тэхён выпалил это почти на одном дыхании, резко выпрямляясь и включая режим «идеального хёна». Он понял, что его Бэмби — тот еще хулиган, способный одной фразой довести альфу до предынфарктного состояния. Но Тэ также четко осознавал: дальше поцелуев сегодня заходить нельзя. Не здесь. Не так. Чонгук сначала замер, опешив от такой резкой смены темы. Его мозг еще секунду назад рисовал совсем другие картины, но шутка про Юнги подействовала как холодный душ. Однако, прежде чем окончательно прийти в себя, взгляд Гука непроизвольно соскользнул вниз... Там, под тканью дорогих брюк Кима, отчетливо виднелся совсем не «бугорок». Это был приличный такой бугор, который красноречиво доказывал: Тэхён-то, может, и шутит, но его тело с юмором сейчас совсем не дружит. Гук почувствовал, как щеки снова обдало жаром, еще сильнее прежнего. Он резко отвернулся, делая вид, что его ужасно заинтересовала ковка на перилах, но на самом деле он просто пытался скрыть победную, шальную улыбку. Тэхён, заметив, куда именно посмотрел омега перед тем как отвернуться, прикрыл глаза и шумно выдохнул, мысленно считая до десяти на английском, корейском, итальянском, и кажется, японском. — Жаль... я бы тебе в ответ показал лиса с олененком, — медленно произнес Гук. Он сказал это так спокойно, словно обсуждал погоду над Темзой, не оборачиваясь и продолжая идти к дверям. Тэхён за его спиной буквально загривком почувствовал, как этот стопор, удерживающий его альфу, натянулся до хруста. Уд в воздухе стал почти осязаемым, тяжелым и терпким. Но когда Чонгук так же медленно обернулся, впечатываясь своими огромными «космо-глазюками» прямо в зрачки Тэ, и медленно толкнул языком в щеку... Тэхён почувствовал, как по позвоночнику прошел электрический разряд. В голове на секунду воцарился белый шум. Этот «олененок» только что превратился в искусного охотника, который заманил опасного зверя в ловушку и теперь с интересом наблюдает, как тот пытается не сорваться с цепи. Тэ замер, его пальцы в карманах сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на Гука — на эту невинную мордашку с абсолютно порочным вызовом во взгляде — и понимал, что «Юнги -кот- хен» его больше не спасает. — Лиса... с олененком, значит? — голос Тэхёна стал таким низким, что больше походил на рокот. Он сделал один-единственный шаг, сокращая расстояние до минимума, и склонился к самому лицу Гука, так что их носы почти соприкоснулись. Тэхён смотрел на это дерзкое лицо, на этот вызов в любимых глазах, и на то, как Гук самозабвенно дразнит его языком в щеку. Внутри всё выло и требовало сорвать этот стопор, прижать, присвоить здесь и сейчас. Но в голове, как ледяной душ, всплыл тот обрывок разговора у Хосока, который Тэхен случайно подслушал между Чонгуком и Ли Мином. «Свою течку ещё не получил...» — этот разочарованный вздох Гука тогда полоснул Тэхёна по сердцу сильнее любого ножа. Именно поэтому сейчас, когда Гук шел напролом, Тэ стоял как скала. Он не мог позволить себе сорваться. Он не мог причинить вред организму омеги, который ещё не «проснулся» окончательно. Для Тэхёна это был вопрос чести — стать для Гука первым во всём, но только тогда, когда сам Гук будет к этому готов не только на словах, но и физически. — Лиса с оленёнком... — Тэ повторил это почти шепотом,—... подождут... — П..Подождут? — В голосе Чонгука что то изменилось. Азарт и дерзость мгновенно сменились нарастающей влагой. Чонгук замер, и в его взгляде Тэ прочитал не просто обиду, а ту самую старую, детскую рану, которую они оба носили в себе годами. «Снова? Он снова отказывается от меня , как пять лет назад, когда сбежал от меня босиком? » Чонгук стоял, стиснув зубы, и мысленно проклинал всё на свете — и Тэхёна, и его благородство, и «папу его», и собственную неспособность быть желанным для самого любимого альфы на свете... Тэхён почувствовал эту обиду кожей. Его идеальное владение собой не просто треснуло — оно взорвалось. — Бэмби... — выдохнул он, и в следующую секунду Тэхён сорвался с места. Он преодолел расстояние между ними одним прыжком. Прямо там, в коридоре, под присмотром портретов каких то напыщенных мужиков в жабо, и в тишине огромного дома, он обхватил лицо Чонгука ладонями так бережно, словно это был бесценный фарфор. —О, господи, нет! Даже не вспоминай! Прости... дурак, какой же я дурак, — зашептал Тэ, накрывая губы Гука поцелуем. Это не был поцелуй хищника. Это была сама нежность, превращенная в движение губ. Тэхён целовал его так, словно извинялся за каждый день разлуки, за каждый несказанный слог, за тот самый побег без обуви. Его губы едва касались губ Гука, лаская, согревая, забирая всю горечь обратно. — Я никогда больше не уйду, слышишь? — шептал он между поцелуями в уголки губ, в кончик носа, в соленые дорожки на щеках. — Никогда. Я просто... я так сильно тебя люблю, что боюсь сломать. Ты мой мир, Гуки. Ты моё всё. Самый желанный! Любимый, такой родной! Мой! Ты — мой олененок, и я просто хочу, чтобы ты был самым счастливым... Тэхён прижался своим лбом к его лбу, продолжая шептать всякие милые глупости о том, какой Гук необыкновенный, как у него пахнут волосы, и как сильно у Тэ дрожат руки просто от того, что он может его касаться. Чонгук чувствовал, как от этой ласки всё внутри переворачивается. Ноги стали совсем ватными, и он просто повис на руках Тэхёна, вцепившись пальцами в его плечи. Вся его напускная бравада, все эти шуточки про лис и оленят — всё исчезло. Осталась только эта оглушительная тишина коридора и Тэхён, который наконец-то не убегает, а держит так крепко, словно от этого зависит его жизнь. Тэхён уже почувствовал, как Гук полностью доверяется ему, но ... — Тэ... — выдохнул Гук в его шею, пряча лицо и чувствуя, как его собственное сердце начинает биться в унисон с бешеным ритмом альфы, — мы что, даже не попробуем , ну ..это? — Смерти моей хочешь, омега? — не прорычал, а проскулил Тэхен , зарываясь носом в изгиб шеи Чонгука и вдыхая его аромат так жадно, будто это был последний глоток кислорода. Гук почувствовал, как сильные руки альфы мелко дрожат, а горячее дыхание обжигает кожу, заставляя сердце пускаться вскачь. Тэхён прижал его к себе еще крепче, почти до хруста ребер, словно пытаясь защитить не только от мира, но и от собственных неистовых желаний. — Ты хоть понимаешь, чего мне стоит этот каждый «шаг назад»? — голос Тэ вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Так не делай, — в этот момент Тэхена конкретно так торкнуло. — Я же не собираюсь прямо сейчас запрыгнуть на твой член, хотя мне этого и правда очень хочется , но ведь есть и безопасные виды секса? Тэхён замер. Если до этого момента он был «сжатой пружиной», то после этих слов Чонгука механизм просто заклинило. Он медленно отстранился, всё еще не выпуская омегу из кольца своих рук, и посмотрел на него так, будто впервые увидел. Взгляд Кима прошелся по лицу Гука — раскрасневшемуся, решительному, с этими невозможными глазами, в которых смешались наивная честность и совсем не детское желание. — Не собираешься запрыгнуть, значит? — голос Тэхёна упал до критической отметки, став похожим на рокот уходящего шторма. — «Безопасные виды», говоришь... Тэ прикрыл глаза на секунду, пытаясь усмирить бешеный пульс. Гук только что взорвал его последнюю линию обороны. Ким понимал: всё то благородство, которое он выстраивал, сейчас рушится под напором одного-единственного «хочу» от своего омеги. — Бэмби, ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Тэхён прижался своим лбом к его виску, его руки скользнули ниже, на поясницу, притягивая Гука так плотно, что тот снова почувствовал тот самый «приличный бугор» всем телом. — Я пытаюсь быть святым, а ты... ты просто искуситель. Тэ резко, почти лихорадочно выдохнул в шею Гука, обжигая кожу. — Хорошо. Но если завтра ты не сможешь нормально держать ложку или у тебя будут гореть губы так, что ты не сможешь пить какао... не жалуйся. Он резко подхватил Чонгука под бедра, заставляя того инстинктивно обхватить его талию ногами, и впечатал его в стену коридора, прямо под одним из тех напыщенных портретов, которым теперь точно было на что посмотреть. — Безопасные, значит... — Тэхён хищно улыбнулся прямо в губы Гуку. — Посмотрим, насколько «безопасно» ты себя будешь чувствовать через минуту в моей спальне. Развернувшись вместе с драгоценным грузом, Тэ широкими шагами направился к лестнице, больше не заботясь о приличиях. Чонгук, прижавшись к нему и чувствуя мощь этих рук на своей попе, только и смог, что победно улыбнуться, пряча лицо в изгибе шеи своего альфы. На этот раз «экскурсия» по дому Кимов обещала стать действительно незабываемой.

***

Хохот Да Кёна и басовитый смех Сынмина всё еще дрожали в воздухе паба, смешиваясь со звоном пустых бокалов. Чэ Ра, окончательно смирившийся со своей участью «адеда на паузе», только качал головой, пытаясь представить Тэхёна в облаке маршмеллоу. Но Исыль вдруг замер. Его смех не оборвался, он просто... растворился. На стене над барной стойкой висел огромный, современный экран. Обычно там крутили беззвучный футбол или скачки, но сейчас шел какой-то научно-популярный блок новостей. Звук был приглушен, но бегущая строка и яркая инфографика притягивали взгляд, как магнит. — «...примерно каждый 42-й ребенок на планете рождается близнецом!» — вещал с экрана безупречно красивый омега-ведущий, демонстрируя графики с ДНК-спиралями. — «Ученые отмечают резкий скачок многоплодных беременностей в семьях. Дубликат реальности или подарок природы?» Сынмин, почувствовав, как Исыль в его руках внезапно стал жестким, как стальная струна, перестал смеяться. — Исыль-а? Что случилось? Но Исыль не слышал. Он смотрел на экран, где слово «Дубликат» вспыхнуло крупным шрифтом рядом с фотографией двух абсолютно одинаковых деток. «Дубликат... Лакуна...» — эхом отозвалось в его голове. Исыль медленно поправил очки. Его мозг, обученный искать сюжетные дыры, мгновенно выстроил цепочку. 402-й номер. — Согласно исследованиям, — продолжал вещать омега с экрана, — близнецы часто обладают способностью «зеркалить» друг друга, создавая иллюзию присутствия одного человека в двух местах одновременно... В пабе всё еще было шумно. Мин Хёк спорил с Да Кёном о марках смазки, Хе Джу пытался заказать еще текилы, но для Исыля звук исчез. Осталась только эта пугающая, математически выверенная догадка. «Каждый 42-й... Лакуна — это не пустота. Лакуна — это место для второго», — пронеслось в мыслях Автора. Исыль медленно перевел взгляд на Сынмина. Его лицо было бледным, но глаза горели тем самым лихорадочным огнем, который всегда предвещал новую, самую опасную главу. — Исыль-а? — Сынмин чуть сжал его плечо. — О чем ты задумался? Что за «дубликат»? Исыль замер, глядя в свой бокал, где в красном вине отражались блики телевизионного экрана. Хохот Да Кёна и Ми Ра стал фоновым шумом, бесконечно далеким. «Я не почувствовал его...» — эта мысль пульсировала в висках Исыля, как набат. Он, Ким Исыль, который читает людей как открытые книги, который чувствует малейшее колебание воздуха, — он совершил самую дилетантскую ошибку. Он позволил эмоциям взять верх. В тот момент, когда он прижал Алтона к стене, когда он вдыхал его запах страха и наслаждался его ничтожеством, его ум был занят местью. Он хотел наказать за Гука. Он хотел раздавить за Тэхёна. И пока он упивался этой праведной яростью, Лакуна — та самая пустота, которую он не заметил, и не исследовал — оставалась открытой. «Дубликат...» — вещал экран. Исыль медленно закрыл глаза. В памяти, как в замедленной съемке, прокрутились секунды в хостеле. «Там было двое», — теперь он знал это наверняка. — «Один был приманкой, тем самым "мясом", которое я сожрал. А второй... второй сидел в мертвой зоне моего внимания. Он был там, за дверью, или в шкафу, или в соседнем номере. И он не пах страхом, потому что он знал — я слишком занят вторым». Исыль почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он понял, что паразит оказался умнее, чем он думал. Или, вернее, паразит знал слабые места Исыля? — Исыль-а? — Сынмин прикоснулся к его щеке, обеспокоенный внезапной бледностью мужа. — Тебе нехорошо? Может, эль был лишним? Исыль открыл глаза и посмотрел на Сынмина. В этом взгляде уже не было эля. Там была ледяная, хирургическая трезвость. — Нет, Сынмин. Эль был как раз кстати. Он помог мне увидеть... опечатку, — Исыль заставил себя улыбнуться, но эта улыбка не коснулась его глаз. Он понял: пока они здесь празднуют «победу», пока Тэ и Гук предоставлены сами себе, второй Дубликат — тот, кто пока его не боится, тот, кто хладнокровен — может быть уже на пути к завершению своего настоящего плана. Исыль не мог сказать это вслух. Если он признает свою ошибку сейчас, Сынмин сойдет с ума от тревоги. Чэ Ра поднимет вертолеты. Начнется хаос, в котором Дубликат снова скроется. «Я сам это исправлю», — решил Исыль. — «Я позволил мести затуманить мне разум, я и вычищу эту Лакуну». — Сынмин-а, едем, — Исыль резко поднялся, увлекая мужа за собой. — Я действительно хочу домой. Прямо сейчас. — Эй, Кимы! Куда вы? — Да Кён замахал руками. — Мы еще не обсудили состав маршмеллоу! — В следующий раз, Кён-и! — бросил Исыль через плечо, уже направляясь к выходу. — Кажется, я забыл дописать одну очень важную деталь. Внедорожник рванул с места, разрезая лондонский туман. Исыль сидел рядом с Сынмином, его пальцы судорожно сжимали телефон. Он молчал, но в его голове уже разворачивалась охота. На этот раз мести не будет. Только чистый, холодный расчет. «Покажись, зеркало...» — думал Исыль, глядя на пролетающие огни. — «На этот раз я буду смотреть не на тебя, а на тень, которую ты отбрасываешь». Друзья остались в пабе за столом . Чэ Ра начал доказывать Да Кёну, что близнецы Чонов будут сильнее близнецов Кимов, Мин Хёк требовал повторить текилу, а «Старый Бульдог» продолжал гудеть своей обычной жизнью. В доме стояла та самая вязкая тишина, которую Исыль сейчас боялся. Он чувствовал затихающие волны Уда и Маршмеллоу со второго этажа — Тэхён и Гук, кажется, наконец-то вымотали друг друга и провалились в сон. Сынмин закрыл тяжелую дубовую дверь и повернулся к мужу, готовый продолжить их «личный сюжет», но замер. Перед ним стоял не его нежный омега, не захмелевший от эля Исыль, и даже не знаменитый Автор. Перед ним стоял человек с глазами робота. Лицо Исыля превратилось в неподвижную маску, а взгляд стал отстраненным, словно он видел не стены дома, а бесконечные строки кода реальности. — Альфа, — голос Исыля прозвучал сухо и четко, без единой лишней интонации. — Мне нужна эта ночь. Это время. Для работы. Сынмин нахмурился, чувствуя, как его собственные инстинкты альфы встают в стойку. — Исыль? Что происходит? Ты весь вечер сам не свой после того экрана в пабе. Какая работа? Мы только что приехали домой, дети спят... Исыль медленно подошел к Киму и положил ладонь ему на грудь, но это не был жест нежности. Это был жест фиксации. — Не спрашивай, — тихо, но твердо произнес Исыль. — Просто дай мне это время. Закройся в спальне, выпей виски, поспи. Мне нужно вычистить голову, Сынмин. Мой мозг допустил ошибку в 402-м номере, потому что я был слишком занят тем, что я твой омега и их омма. Я пропустил второе лицо. Сынмин замер, осознавая вес этих слов. Он знал этот тон — тон профайлера, который вышел на след. — Ты думаешь, их двое? — тихо спросил Сынмин, и его кулаки непроизвольно сжались. — Я не «думаю», я восстанавливаю картину, которую сам же затер своим гневом, — Исыль устало снял очки, и прикрыл глаза. — Дай мне эту ночь. Если я прав, я найду его по следу, который он не смог стереть. Если я ошибаюсь... завтра утром я буду просто твоим омегой, который перебрал с теорией заговора. Сынмин долго смотрел в лицо Исыля. Он хотел возразить, хотел выставить охрану, хотел сам пройти каждый сантиметр дома, но он понимал: сейчас он будет только мешать. Исылю не нужна грубая сила. Ему нужна тишина, чтобы услышать дыхание того, кто прячется в пустоте. — Хорошо, — Сынмин накрыл ладонь Исыля своей. — Одна ночь. Я буду в спальне. Если хоть одна половица скрипнет не так, как обычно... я разнесу этот дом вместе с твоим «Дубликатом». Исыль коротко кивнул. — Иди. Когда Сынмин поднялся наверх и дверь в его спальню закрылась, Исыль остался в холле один. Он не стал включать свет. Устало снял пиджак, отбросив его на кресло, и остался в одной рубашке, засучив рукава. Исыль встал в центре холла, закрыл глаза и начал «пересобирать» сегодняшний день. Он убирал из памяти крики, запах страха Алтона, свою ярость. Он оставлял только чистые факты: угол падения тени, скрип половицы за спиной, который он тогда списал на старое здание, и ту самую «пустоту» в 402-м, которая теперь казалась ему кричащей дырой в сюжете. «Ты был там», — подумал Исыль-профайлер, медленно открывая глаза. — «Ты — тот, кто думает, что не боится. Тот, кто холоднее своего близнеца. Тот, кто наблюдал за нами, пока я упивался триумфом». Он начал восстанавливать всё снова и снова. Без прикрас. Вот он идет по коридору гостиницы. В ноздрях — запах собственного Черного дерева, тяжелого, яростного. Он тогда чувствовал себя богом. «Я заставил его открыть дверь. Я просто сломал его волю». Дверь открывается. Алтон. Нет... Это его близнец. Исыль закрыл глаза, вызывая в памяти лицо этого человека. «Я прижал его. Я давил на него всей своей мощью, я хотел, чтобы он сдох от страха. Но...» Исыль сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. « Был ли в его глазах страх?У него не было страха. У него в глазах вообще ничего не было. Ни удивления «кто ты такой?», ни испуга, ни даже попытки защититься. Просто... дыра. Пустое место». Кто может так смотреть, когда на него давит доминантный омега уровня Кима? Маньяк? Нет, маньяки искрят адреналином. Псих? Тоже «холодно». Такое «ничего» бывает только у тех, кто не является собой. У дубликатов. У теней. У больных людей?! «Какая же я мразь...» — Исыль до боли зажмурился. Он вспомнил слова Дока Торна. Тот ведь предупреждал. «Филигранно стер... но создал лакуну... в ней завелся паразит». Торн, этот старый лис, почувствовал всё сразу. Он понял, что Исыль в своей гордыне просто «отредактировал» реальность, удалив одну ошибку и оставив идеальное пустое место для другой. Настоящей. «Я давил на пустоту, — Исыль обхватил голову руками. — Я тратил все силы на то, чтобы запугать невиновного! А тот, кто за этой оболочкой стоит... он просто стоял рядом. И смотрел». Он вспомнил, как Торн коснулся набалдашника трости. «Мастер с большой буквы М...» — пронеслось в голове. Торн не видел «второго», он просто знал, что Исыль ослеп от собственной мести. Исыль открыл глаза. В темноте коридора его собственного дома ему вдруг стало не по себе. Если тот Алтон в гостинице был «ничем», значит, он был просто приманкой. Мясом. Его специально подставили под удар , чтобы кто - то выплеснул всю свою ярость на него и... успокоился. И этим кто то стал я. Я счел главу закрытой. Исылю стало физически дурно. Он понял: всё, что было в гостинице — это не победа. Это был его личный провал как профайлера. «Он не боялся меня. Не потому, что он был сильным или сумасшедшим... — Исыль почувствовал, как по позвоночнику снова стекает холодный пот. — Ему просто нечего было бояться. Человек, который ничего не совершил, не ищет путей отступления. Он не пахнет адреналином, страхом и виной. Торн почувствовал, а я... я, великий Ким Исыль, принял это чистое, искреннее подчинение за рабский страх перед моим величием». Он остался один в темноте, слушая, как дом скрипит от ветра. И теперь каждый этот скрип казался ему шагом того, кого он сам же и впустил, когда «стирал» опечатку в номере 402. «Я мразь, — повторил он, и на этот раз это было не самобичевание, а вердикт профайлера. — Я променял внимательность к мелочам на удовольствие от собственной власти.» Исыль сидел в темноте, и чувство брезгливости к самому себе постепенно сменялось ледяным, расчетливым холодом. Самобичевание — это роскошь для слабых. Профессионалы исправляют ошибки, вгрызаясь в детали до тех пор, пока те не начнут кровоточить истиной. «Больной... — это слово всплыло на поверхность сознания, как единственно верный диагноз. — Тот парень в 402-м не был маньяком. Он не был преступником. Он был болен. Пустой, беззащитной оболочкой, которую я, в своей "авторской" ярости, принял за врага». Исыль вспомнил каждое его движение. Заторможенность. Отсутствие фокуса. Это не было подчинением его доминанте. Это была болезнь. Где находятся такие люди? В тени. В хостелах . В социальных учреждениях, где на них всем плевать. «Братья, — Исыль почти физически почувствовал, как в голове щелкнул замок. — Один — хищник, основной Алтон, тот самый Бич, который пахнет азартом и гнилью. Второй — его тень. Дубликат, которого выставляют вперед, когда нужно создать Лакуну. И я, как последний дурак, купился на эту подмену». Теперь я докажу Торну. Я докажу себе. Исыль открыл ноутбук, но не для того, чтобы писать роман. Он задействовал те связи, которые копил годами для своих самых мрачных сюжетов. Те каналы, где информация стоит дороже жизни. Он копал всю ночь. Он уходил так глубоко, куда не рискнула бы сунуться даже британская полиция. Час ночи. Протоколы дорожной полиции шестилетней давности. Два часа ночи. Свидетельства о смерти родителей. Три часа ночи. Архивы социальных служб. Всё стало ясно, когда профайлер Ким Исыль нашел отчет об аварии. Кровавое месиво на трассе, и в итоге, старший из близнецов , блистательный, подающий надежды , Грэг Бич, становится ...овощем. Далее, смерть четы Бич от Ковид 19, и перевод всех их немалых счетов на имя младшего сына, Алтона. Затем: жест доброй воли от младшего из близнецов - старший брат попадает в хостел. Младший о нем забывает. Ровно до вчерашнего утра. И, наконец, Исыль увидел фото. «Вот ты где, паразит... — он смотрел на старое, шестилетнее фото из архива, где два лица смотрели в камеру. Одно — с вызовом, второе — с той самой пустотой, которую я вчера так жестоко "размазал"». Исыля штормило. Он вытащил на свет божий всё: каждый цент, потраченный на содержание Грэга, каждую опечатку в документах, которую Бич младший использовал, чтобы создать себе алиби через брата-близнеца. "Я больше не чувствовал себя мразью. Я чувствовал себя охотником, который наконец-то снял повязку с глаз. Месть никуда не делась, но теперь к ней добавилось нечто более острое — желание стереть из реальности того, кто посмел использовать собственную кровь, свою немощную тень, как щит. Я закрыл ноутбук, когда первые лучи лондонского солнца коснулись подоконника. У меня было имя. У меня была история. И теперь я знал, в какой именно «лакуне» затаился настоящий Алтон. Внимательность к мелочам, Док. Я выучил урок".