«Взболтать, но не смешивать: Лицензия на Чонгука»

Лондон. Оксфордский конференц-холл. Полгода до Легиона. Элиас Торн ненавидел официальные мероприятия, но сегодня он был приглашен как легенда. Никто в мире не знал о механике доминантности больше, чем он, и всё же доку было невыносимо скучно. Все его мысли после инцидента в 4-м участке полиции Сохо были заняты Ким Тэхёном. Пытаясь хоть как-то отвлечься от бесконечного трепа Спикера, Торн начал разглядывать зал. «Ну, хоть место удобное, — усмехнулся про себя Элиас, поправляя очки, — всё как на ладони». Он сидел чуть выше основного потока слушателей, и этот ракурс был идеальным. Профессиональный взгляд Торна, натренированный годами цепляться за малейшие отклонения от нормы, раз за разом соскальзывал на пару мужчин, сидевших чуть ниже под углом 45 градусов. Первый — крепкий, немолодой Альфа в пиджаке, который сидел на нем как вторая кожа — заставил Торна внутренне натянуться. Мужчина не просто повернул голову к своему спутнику, он сделал это так, что у Торна запотели очки. Мягко, лениво, с тем самым специфическим изгибом шеи, который ну никак не вязался с его мощным, уверенным образом. Второй, явно Омега. Красив той самой красотой, от которой стынет кровь в жилах. « Сколько им? Под 60? Хотя на вид так не скажешь. Пластика лиц- отменная. Да что со мной сегодня? — Док впился пальцами в блокнот. — Почему, глядя на них, я вижу совсем другого человека? Откуда это дежавю?» Торн протер очки, сделал глубокий вдох, но через минуту его взгляд снова вернулся к той же точке. Он видел не просто мужчин. Тот же наклон головы при прослушивании вопроса. Та же манера чуть приподнимать плечо. Та же неуловимая грация, которая в этом Альфе выглядела как инородный, встроенный извне код. «Это не может быть просто похожим. Это почерк. Неврологический ритм. Лица могут быть какими угодно, но то, как человек несет голову... это не меняется. Почему в этом Альфе столько омежьего изящества? Почему каждое его движение — это буква в слове, которое я уже читал?» В зале приглушили свет для презентации, и в полумраке жеманный силуэт Альфы стал для Торна ослепительно ясным. Это был биологический оттиск, который не смыть никаким отбеливателем. У Торна пересохло в горле. На огромных экранах за спиной докладчика начинают мелькать кадры: зернистое видео из Сохо, хор полицейских, поющий гимн, и оцепление, которое не может пробиться сквозь невидимую стену доминантного феромона. Зал замирает. Гул недоумения проходит по рядам. Спикер собрания поднимается и жестом просит тишины. — Господа, это произошло пару дней назад. И раз уж мы здесь собрались… Доктор Торн? Элиас, прошу вас на трибуну. Что вы скажете об этой… аномалии? Торн стоит за трибуной, уверенно опершись на нее руками. Он не оборачивается к экрану, Его взгляд тяжело скользит по рядам и неизбежно возвращается к ним. К двоим мужчинам. — Чтобы добиться такой покорности, мало быть гением, — голос Торна разносится с идеальной четкостью. Он смотрит в упор на Альфу, который только что выразил на своем лице подобие улыбки. — Нужно иметь определенную… наследственность, господин спикер. В зале повисает густая тишина. Спикер, заинтригованный подачей Торна, подается вперед. — Вы хотите сказать, что мы столкнулись с доминантностью во второй степени, доктор Торн? — парирует он, пытаясь перевести диалог в чисто научное русло. Торн едва заметно усмехается. Он играет с залом, как опытный крупье. Его глаза снова находят жеманного Альфу. — Доминантность… — Торн делает паузу, словно пробуя слово на вкус. — Доминанты формируются на протяжении жизни человека под влиянием различных факторов, таких как генетические предрасположенности… — На слове «генетические» он фиксирует взгляд на двоих мужчинах так плотно, что кажется, между ними протягивается высоковольтный провод. — …воспитание в детстве, социальное окружение и жизненный опыт. Эти факторы определяют, какие черты личности и модели поведения станут доминирующими. Торн переводит дыхание, его уверенность давит на зал. Он не просто читает лекцию — он зачитывает им их собственный «технический паспорт». — То, что видим мы с вами — в психологическом контексте доминантность определяется как стремление отдельной личности контролировать или оказывать влияние на других. В данном случае мы видим… абсолютную форму. Торн — скала. Он видит, как Альфа в первом ряду слушает его. Тот не шевелится, но Торн кожей чувствует, как тот впитывает каждое слово. Это безмолвный поединок: Торн говорит о генетике, глядя на тех, кто её создал. — Доктор Торн, ваша теория о генетическом коде доминантности звучит интригующе, — произносит спикер. — Но позвольте уточнить один нюанс. Был ли тот, устроивший это шоу, так называемым «чистокровным»? Или мы имеем дело с очень качественной имитацией? Торн медленно переводит взгляд с трибуны на лица в первом ряду. Ему не нужно смотреть на экран, чтобы ответить. — «Чистокровность», господин спикер, — голос Торна звучит ровно, — это не вопрос тренировок. Это вопрос отсутствия внутреннего сопротивления своей природе. Он видит, как Альфа в первом ряду едва заметно — буквально на миллиметр — меняет наклон головы. Из глубины зала звучит вопрос от молодого профессора: где тогда те «оригиналы», которые передали этот дар? Могут ли они годами скрываться среди нас? — Это всё равно, молодой человек, если я открыто потребую сейчас поднять руки тех, кто является доминантом в этом зале, — ровным, почти будничным тоном произносит он. Зал взрывается гулом. Торн видит, как один из тех двоих мужчин ниже склоняет голову. Это движение теперь сопровождается явной, едва скрываемой улыбкой. Он оценил иронию. Он оценил смелость Торна. Затем Торн на мгновение обнажает железу. Волна мощного феромона накрывает первые десять рядов. Ладони взлетают вверх против воли их владельцев. Торн считает поднятые руки и снова заклеивает железу. — Я насчитал семь доминантов в этом зале… — Торн делает микро-паузу, и его взгляд на секунду опять замирает на тех двоих в первом ряду. Те не подняли рук, но в их неподвижности было больше признания, чем во всем остальном зале. — Но уверен, что это не все. Те, кто действительно знает цену своей природе, никогда не подымут рук по первому щелчку. Даже моему. Он уже отходит от трибуны, но внезапно останавливается и возвращается. — Кстати... На месте того, кто устроил шоу в четвертом полицейском участке, могли быть все те семеро, кто поднял руки. Но, увы... это вам не по зубам. И, да, г-н Спикер, этот доминант не во второй степени. А в четвертой. Я берусь утверждать, что по линии одного из его родителей там — оба доминанты. Торн смотрит на Альфу в первом ряду и его буквально прошибает током. Он понимает, что Исыль не «создал» себя сам. Вся эта жеманность — это отцовское. «Так вот откуда в тебе это... Ты — точное отражение своего отца. Ты несешь в себе его Альфью пластику». Но в ту же секунду всплывает флешбэк из давнего прошлого. Исыль рассказывал ему, что стал сиротой в 8 лет... что его потом воспитывали дяди... «Так получается, что катастрофы не было? Они здесь. Живые».

***

Лимузин бесшумно скользил сквозь лондонские сумерки. В салоне было так тихо, что слышалось лишь размеренное дыхание Альфы, чей мозг сейчас работал на пределе, сопоставляя обрывки прошлого с тем, что они увидели сегодня. — Мы избавились от него, когда ему было семь? — голос Альфы прозвучал низко, почти задумчиво. Омега даже не повернул головы, глядя на пролетающие мимо огни. — Восемь... Он стал самым юным учеником в Освальде. — Твоя память лучше моей, милый... — ... потом мы устроили шоу с катастрофой, Альфа, — в голосе омеги не было ни капли раскаяния, только сухая констатация факта. Снова повисла тишина, тяжелая и вязкая. Альфа постукивал пальцами по колену. — Как он попал к Торну? Омега наконец посмотрел на мужа. В его взгляде промелькнула смесь презрения и странного восхищения. — Да... видимо, то количество наркоза, которое тебе пришлось принимать, сыграло с тобой злую шутку. Твоя память... она как решето, милый. Но твоя хватка!!! — Он сделал паузу, словно перелистывая страницу в уме. — Его отчислили в шестнадцать. В тот день у них был выпускной. Альфы и омеги стали его задирать, называли «пустоцветом». Вот в тот момент и сработал триггер. Он просто размазал там всех: и учеников, и персонал. — А потом? — Потом был звонок от ректора. Этот идиот паниковал. Сказал, что с такими данными ему место не в Освальде, а в институте прикладного анализа. АНАЛИЗА! — Омегу внезапно затрясло, мелкая дрожь прошла по плечам. — Ты понимаешь, что мы его... просрали? — Возьми себя в руки, — спокойно ответил Альфа, даже не шелохнувшись. — Это была твоя идея. — Так значит? Это ты помнишь? — Омега зло усмехнулся. — Странная у тебя память, я бы сказал — выборочная... — Дальше? — Дальше он попал к Торну. Торн всегда был лучшим. К нему попал алмаз, а вышел — бриллиант. В двадцать Исыль уже щелкал таких прожженных маньяков, над которыми ты просто тух. Работал на секретные службы самых сильных стран. На его счету не один десяток раскрытых дел... — Жалеешь? Омега резко отвернулся к окну. Жалеет ли он? Нет. Если бы они не пристроили его в Освальд, из него не получилось бы того, кто получился. О чем жалеть? Вся его жизнь проходила перед ними, как на картинке, за стеклом. Они следили за каждым его шагом, оставаясь в тени. Он вспомнил тот день, когда они получили известие, что Ким Исыль уходит из спецслужб. Сколько часов они провели в спорах... Один настаивал на том, что омеге нужно дать время отдохнуть от всех подавителей, которыми его пичкали более десяти лет. Второй уже подыскивал ему альфу — им нужен был наследник. Сильный. Не такой «убогий», как их собственный сын. Они ведь оба доминанты. Они ждали первенца-альфу, они были уверены, что родится Энигма, вершина эволюции. Но, черт побери, родился этот... омега. — Ты всегда был привязан к нему, — омега резко отвернулся к окну, и в отражении стекла его глаза блеснули холодным раздражением. — Он моя копия, моя, не твоя... — Альфа даже не шелохнулся, его голос был пропитан ледяным превосходством. — Вот ты и бесился. — Но тебе это не помешало, — парировал омега, и в его голосе послышался яд. — Бо Мена ты уговорил ровно за полторы минуты, даже не давил на него... Альфа позволил себе короткую, сухую усмешку. — Тому омеге было скучно. Я всего лишь предложил ему развеять скуку за счет Ким Сынмина. — И он сбежал ровно через два года, оставив свое отродье альфе. — Это было частью плана, твоего, заметь плана,— спокойно перебил Альфа. — Мне нужно было подготовить альфу Кима для Исыля. Сделать его одиноким, нуждающимся, удобным. — И поэтому ты снова подложил ему очередного омегу? Альфа лишь едва заметно скривил губы в улыбке, вспоминая детали своей многоходовой партии. — Ха Джун. Того омегу с Филиппин звали Ха Джун. Кто ж знал, что не истинные смогут испытывать чувства? — Он медленно повернулся к омеге, и в его взгляде вспыхнуло издевательское торжество. — Но ты же всё исправил! Какое горе: смерть во время родов... Альфа негромко, дребезжаще рассмеялся, и этот звук в закрытом пространстве машины казался скрежетом металла. — И снова у главы Кима щенок на руках и холодная постель. Омега в ответ тонко, почти хищно улыбнулся. Он придвинулся ближе, прижимаясь к плечу супруга, словно разделяя с ним этот кровавый триумф. — Пиком твоего мастерства я считаю ту самую сплетню, милый. Так новости о «Синей Бороде» еще не разлетались по Сеулу. Это было гениально. — Я старался, — хмыкнул Альфа, глядя на свои безупречно ухоженные руки. — Просто нужно говорить такие «новости», — он сделал в воздухе короткий жест кавычек, — очень убедительно... Ну и плюс немного надавить. И это стоило того. Исыль клюнул на того альфу, хоть мой брат его и отговаривал, по слухам. Они сидят в этом роскошном автомобиле, два архитектора чужих несчастий, и празднуют то, как ловко они превратили жизнь своего единственного сына в руины, прокладывая путь к сердцу главы Кима. Для них Сынмин — не человек, а «тренажер», Бо Мен- находка, которая исполнил свою партию и слился, Ха Джун — расходный материал, а Исыль — инструмент для достижения цели- внука доминанта. Номер в гостинице был полной копией своих жильцов: стерильный, безжизненный люкс. Альфа, едва сбросив пиджак, сразу расположился за массивным столом. Ноутбук открылся с негромким щелчком, и синеватый свет экрана отразился в его глазах, делая их похожими на два куска льда. Он не отдыхал. Он продумывал следующий шаг: Ким Сынмин, Ким Исыль , Ким Тэхён. Чоны: Чэ Ра, Да Кен, Хосок, Чонгук. Он перебирал их жизни в Сети, как четки. Его интересовали связи, котировки, влияние. Он искал подтверждение тому, что его многолетний план по «выращиванию» идеального наследника через Исыля и Сынмина сработал на все сто. Омега, шурша дорогими покупками, прошел вглубь номера. Его все еще мелко потряхивало после разговора в машине — упоминание о Ха Джуне и «Синей Бороде» вызвало в нем странный азарт, смешанный с раздражением. Чтобы успокоить нервы, он привычно выудил телефон. Новости моды, пластика, светские сплетни Лондона — это был его мир. Но алгоритмы рекламных сетей были безжалостны. На весь экран снова выпрыгнул баннер. Яркий, вызывающий, он буквально кричал: «15 лет Сказкам К И. Юбилейное издание. Лис и Лес. Лис и Олененок». Омега нервно дернул уголками губ. — Опять эта хрень… — прошипел он под нос. — Навязчиво, как дешевые духи. Он хотел снова смахнуть уведомление, но в этот раз палец, словно управляемый кем-то другим, нажал на ссылку. «Реклама — двигатель торговли», — мелькнуло в голове саркастичное оправдание. Экран моргнул, и омега провалился. Это не была «Нарния» с добрыми зверушками. Он начал читать первую сказку, вторую… пятую. Его пальцы, сжимающие тонкий корпус смартфона, побелели. Каждое слово К И было как удар током. Это были не сказки. Это была виртуозная эпитафия их родительству. Автор К И не просто писал истории — он с ювелирной точностью огранял их гнилое прошлое, превращая его в смертный приговор, замаскированный под волшебство. Каждое слово в этих книгах было ударом колокола. Омега читал и видел: вот «двое великих Теней», ослепленных собственным блеском, отрекаются от «маленького и немого зверька», бросая его в ледяную пустоту только потому, что тот не вписался в их идеальный мир. Но в этом и заключался главный кошмар омеги-старшего: на страницах книг этот «слабый зверек» не погиб. Он переродился. Из того, кого они когда-то вычеркнули из своей жизни, вырос доминантный Истинный Омма. Тот, кто не просто выжил, а сумел превратить свою боль в броню. В сказках К И ,Лисенок не был похож на своих создателей. Он был другим — сильным не через жестокость, а через любовь. Его доминантность не подавляла, она защищала. Автор К И выстроил вокруг своего Лиса такую мощную стену из нежности и воли, которую Тени никогда не смогли бы пробить. — Ты побледнел, и твой феромон... — раздался за спиной спокойный голос Альфы. Тот даже не повернул головы от монитора, изучая досье на Тэхёна. — Что там? Опять реклама? Омега судорожно погасил экран, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Да… слишком яркие цвета. Глаза режет. Он врал. Глаза резало не от цветов, а от осознания собственного ничтожества. Их сын победил их на их же поле: он не просто стал сильнее, когда его бросили, как испорченную куклу, он стал лучше. И теперь его Сказки, ставшие для всего мира библией любви, для его родителей были петлей, которая медленно затягивалась на их безупречно прооперированных шеях. «Я сам это решу», — подумал омега, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — «Мин Ёнджэ. Редактор. Я приду к нему завтра. Если Исыль думает, что он построил стену, я найду способ её обрушить. Я не позволю всему миру смеяться над семейными тайнами, образами и «интимной хроникой фамилии». Утро в Лондоне выдалось удушливым. Солнце нещадно палило уже с восьми утра, превращая город в раскаленную духовку. Омега вышел из лимузина, и зной тут же облепил его, но он даже не поморщился. На нем был безупречный костюм из тончайшего светло-серого шелка, который казался прохладным на вид, но за этим лоском скрывалась сталь. Никаких поблажек. Если редактор будет сопротивляться, никто не запретит доминанту немного ...расслабиться. Он вошел в здание «The London Crime Observer». Кондиционеры редакции встретили его волной искусственного холода, который идеально гармонировал с его внутренним состоянием. Его доминантность работала как ледокол: люди в холле инстинктивно вжимались в кресла, чувствуя, что мимо проходит не просто богатый иностранец, а хищник высшего порядка. В кабинете Мин Ёнджэ было душно, но с появлением гостя воздух словно заморозился. Омега не шел — он перемещался в пространстве с той пугающей грацией, которая выдавала в нем хищника, не знающего отказов. — Господин Мин. Юбилейное издание сказок К И... Это досадное недоразумение затянулось. Я выкупаю все права на серию «Лис и Олененок». Мировые права, переводы, образы. Всё. Ёнджэ медленно поднял взгляд. — Это проект мирового масштаба, — ровно ответил Ёнджэ. — Права не продаются. Тем более, я даже не знаю, кто вы такой. Омега-старший лениво подошел к окну, разглядывая панораму Лондона. — Кто я? — он едва заметно улыбнулся своему отражению. — Я тот, кто подарил этому Автору его первый вздох. И я считаю, что этого подарка было более чем достаточно. Всё остальное — мое по праву. Ёнджэ почувствовал, как в груди перехватило дыхание. Не от страха, а от осознания: перед ним стоит тот самый монстр из сказок. — У моего Автора нет родителей, — отрезал Ёнджэ, и его голос стал стальным. — Они погибли сорок лет назад. Гробы были пустыми, и это натолкнуло К И на мысли о том, что от его семьи не осталось даже праха. Омега даже не обернулся. Его не тронула эта боль. Он лишь чуть повел бровью, словно услышал скучную шутку. — Гробы... — повторил он почти ласково. — Детские фантазии. Вы, Мин, видимо, плохо понимаете, с кем имеете дело. Он резко развернулся. Его жеманность исчезла. В кабинете на миг стало нечем дышать — тяжелый, стерильный запах доминанта заполнил всё пространство, буквально придавливая омегу-редактора к креслу. — Ты отдашь мне права, Ёнджэ. Ты подпишешь всё, что я прикажу. И ты забудешь, что я здесь был, — голос омеги был тихим, вкрадчивым, как хруст льда под ногами. — Для тебя «Сказки К И» просто... перестанут существовать. Ты вычеркнешь их из планов, ты уничтожишь тираж. Потому что я так хочу. Ёнджэ молчал. На его лице не дрогнул ни один мускул, а в глазах застыла странная, почти сочувственная полуулыбка. Он выдерживал напор феромонов так, словно это был всего лишь сквозняк из открытого окна. Старший омега, приняв это молчание за паралич воли, удовлетворенно выпрямился. Он поправил безупречный локон и вышел из кабинета. Он был уверен: Мин припугнут, раздавлен и к следующей неделе подготовит все бумаги. Как только дверь за «воскресшим родителем» закрылась, Ёнджэ спокойно выдохнул, поправил галстук и взял телефон. — На твоего Лиса претендуют, Сэмюэль... — негромко произнес он. — Очень жестко, доминантно. Пытаются задушить сюжет всей его жизни. На другом конце провода раздался низкий, уверенный голос Сэмюэля Харрисона. Магнат, чье влияние в обеих Америках и половине Европы было безграничным, ответил без тени сомнения: — Плевать. К И отдал мне все права на Лиса в Новом Свете. А если кто то попробуют отжать Лиса и Олененка здесь, я устрою такой Армагеддон в прессе, что, поверь, любая доминантность просто заткнется. Харрисон не просто защищал бизнес. Он помнил. Он помнил ту ночь, когда Ким Тэхён вытащил его сына из ада 4-го участка полиции, рискуя всем. Долг платежом красен, и Харрисон понимал: пришло время платить. — Как выглядел этот сноб? — спросил Харрисон. — Кто посмел угрожать Автору и тебе? Ёнджэ на мгновение задумался, а потом звонко хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт, я же совсем забыл! У меня в кабинете камеры пишут в реальном времени. Сейчас скину тебе этого воскресшего... Через несколько секунд файл улетел в Атлантику. Для магната уровня Харрисона одного фото было достаточно. Его связи пронзали системы безопасности, архивы спецслужб и закрытые медицинские реестры. Машина Харрисона заработала на полную мощь. Пока омма Исыля наслаждался лондонским летом, считая дни до своего «триумфа», под него уже начали копать. Харрисон не брезговал мелочами. Ему нужны были и сплетни и счета из отелей. С его ресурсами он залез туда, куда не рисковал заглядывать даже Торн. Он поднял цифровые следы сорокалетней давности, которые «покойные родители» считали стертыми навсегда. Сэмюэль нашел не просто документы. Он нашел несостыковки в самой реальности их существования. Транзакции, которые совершались «мертвецами». Записи с камер частных аэродромов, которых официально не существовало. И самое главное — ту самую аудиозапись из Швейцарии, где голос оммы, еще не до конца восстановившийся после операции, переполненный наркозом, буднично обсуждал то, как спокойно они избавились от своего ребенка, выкинув того, словно щенка, который родился без родословной. Это был не просто компромат. Это был пиздец вселенского масштаба. К утру седьмого дня на столе у Мин Ёнджэ лежала папка. В ней было всего несколько десятков листов, но их веса было достаточно, чтобы обрушить любую доминантность . Харрисон прислал короткое сообщение: " Настоятельно рекомендую прослушать запись. Приятного прослушивания, Енджэ!" Ёнджэ вытащил наушники как раз в тот момент, когда в приемной раздался знакомый, уверенный стук каблуков. Омма Исыля пришел за своим выигрышем, не подозревая, что его время истекло еще неделю назад. В этот раз на нем был костюм цвета слоновой кости — вызывающе светлый для пыльного лондонского утра, подчеркивающий его чистоту и неуязвимость. Он не стал здороваться. Его взгляд сразу упал на край стола, где лежала тонкая папка из темной кожи. — Вижу, вы оказались благоразумнее, чем я думал, господин Мин, — омега позволил себе тонкую, почти милостивую улыбку. Он небрежно подошел к столу и, даже не дожидаясь приглашения, протянул руку к папке, кончиками пальцев касаясь её поверхности. В его представлении там уже лежали подписанные отказы от прав, соглашения о неразглашении и графики уничтожения тиражей. Он уже чувствовал этот сладкий вкус триумфа — момент, когда голос К И будет официально задушен, а «лишний» свидетель их прошлого превратится в юридический ноль. — Надеюсь, там всё? — жеманно уточнил он, не глядя на Ёнджэ. — Мировые права, архивы, доступы к серверам? Вы ведь понимаете, что затягивать процедуру передачи было бы... опрометчиво. Мин Ёнджэ, который всё это время сидел неподвижно, сложив руки в замок, медленно наклонил голову. На его лице не было ни страха, ни суеты. Он смотрел на тонкие пальцы гостя, поглаживающие папку, как на руку человека, который сам засунул её в капкан. — Там действительно всё, — негромко ответил Ёнджэ. — Всё, что нужно для того, чтобы поставить точку в этой истории. Но боюсь, содержание этой папки несколько отличается от ваших ожиданий. Омма Исыля замер. Его пальцы на коже папки напряглись. Он медленно поднял взгляд на редактора, и в его глазах вспыхнул холодный, предупреждающий огонь. — Что это значит, Мин? В этот момент большая плазма на стене, до этого безжизненно черная, вспыхнула, заполняя кабинет мягким студийным светом. На экране появилось лицо Сэмюэля Харрисона. Он выглядел как человек, который только что выиграл войну, даже не вставая из-за стола. Магнат лениво откинулся на спинку массивного кожаного кресла и прищурился, глядя прямо в камеру — прямо в глаза омеге, стоявшему в лондонском офисе. В нижнем правом углу экрана предательски горела красная очка - запись онлайн. На плазме лицо Сэмюэля Харрисона казалось вырубленным из скалы. Он не играл в аристократа, он был хищником, который нашёл свой золотой слиток в сорокалетней куче дерьма и теперь вертел его перед камерой. — Надо же, — Сэмюэль прищурился, глядя на омегу . — Должен сказать, вы прекрасно выглядите... для того, кто покойник вот уже добрые лет сорок. Омма Исыля застыл. Холодный пот коснулся позвоночника под шелковым пиджаком. Он мгновенно начал просчитывать варианты: подкуп, устранение, юридическая блокировка... Но Харрисон, словно читая его мысли, пошел ва-банк. — Не утруждайте себя планами на мой счет или на счет господина Мина, — магнат лениво поправил очки. — Этот разговор пишется в облако в реальном времени. Если с Мином, со мной или с кем-то из моих людей что-то случится... неважно, хоть кирпич на голову упадет или несвежий устричный соус... эта запись и всё, что я раскопал в Швейцарии, выйдет в топ мировых СМИ. И поверьте, я сделаю это громко и пахнуть будет не духами. В кабинете Ёнджэ воцарилась удушливая тишина. Омега чувствовал, как его доминантность , которой он так гордился, просто рассыпается в пыль перед лицом этой наглой, «бульварной» прямоты. — Семьи Исыля это тоже касается, — добавил Харрисон, и его голос стал жестким. — Любая попытка давления на Автора — и ваши «пустые гробы» станут главной темой вечерних новостей по всему миру. Я — журналист, я привык копаться в грязи, и сейчас я нашел ту самую золотую жилу в смердящей куче дерьма. Блефую ли я? Можете проверить. Но цена проверки вам не понравится. Омма Исыля медленно убрал руку с кожаной папки. Он понял: его переиграли, только правила были уличные, жесткие. Его доминанту пришлось столкнуться с «Армагеддоном», которому было плевать на чистоту крови и статус. — Так что просто уходите, — Сэмюэль на экране пренебрежительно махнул рукой, словно прогонял назойливое насекомое. — И забудьте про сказки для Лисенка. Вы вообще не имеете к ним отношения. В этом мире вы официально мертвы. Постарайтесь соответствовать этому статусу. Омма Исыля медленно обернулся. Его движения стали пугающе плавными, почти механическими. Он не смотрел на экран, где Харрисон уже праздновал победу. Его взгляд был прикован к Ёнджэ. В кабинете внезапно стало так холодно, что на стакане с водой у редактора выступил иней. Доминантность омеги раздулась до невероятных масштабов, заполняя каждый угол, вытесняя кислород. Это была не ярость — это была чистая, дистиллированная ненависть. — Вы празднуете победу над тенью, Мин Ёнджэ, — голос оммы был едва слышным шепотом, от которого по коже бежали мурашки. — Но вы забыли одну вещь. Сказки заканчиваются, когда закрывается книга. А жизнь... жизнь продолжается и в темноте. Он наконец отвел взгляд и двинулся к выходу. Он не бежал. Он шел так, будто это он только что позволил им всем еще немного пожить. У самой двери он остановился, не оборачиваясь. — Наслаждайтесь своим триумфом, пока солнце еще греет. Но помните: Лис может построить стену, но он никогда не сможет изменить свою кровь. А в его крови — мы. Дверь закрылась за ним бесшумно. Но эта тишина была страшнее любого хлопка. Это была тишина перед обвалом. На плазме Харрисон медленно выдохнул и потянулся к стакану с виски. — Дьявольская порода, — негромко произнес он, глядя на пустой дверной проем. — Мин, ты как? Живой? Ёнджэ сглотнул, чувствуя, как в висках начинает стучать отступающее давление. — Живой, Сэм... Но, кажется, мне нужно проветрить кабинет. И, возможно, вызвать экзорциста. Он посмотрел на папку, которую омега так и не забрал. «Источник» ушел, оставив за собой шлейф ненависти, но «Армагеддон» Харрисона сделал свое дело. Когда за дверью смолк ледяной стук каблуков, в кабинете Мин Ёнджэ воцарилась тишина, которую не решался нарушить даже Харрисон с экрана. Это была тишина осознания: они не просто выиграли юридический спор или защитили тираж. Они только что столкнулись с первоисточником того кошмара, который Исыль десятилетиями переживал день изо дня. Ёнджэ медленно опустился в кресло, чувствуя, как понемногу возвращается тепло в онемевшие пальцы. Он посмотрел на юбилейное издание книги, лежащее на краю стола. Лис на обложке смотрел куда-то вдаль, за пределы бумажных страниц. Путь Лисенка был расчищен, хотя цена этой свободы пахла пустыми гробами и слезами одного восьмилетнего омежки из академии Освальд... — Мы сделали это, Мин, — негромко произнес Сэмюэль. — Надо бы Исылю это показать. Ёнджэ не ответил сразу. Он подошел к окну , за которым во всю бушевало лондонское лето. — Да, — наконец произнес Ёнджэ, и в его голосе послышалась несвойственная ему тяжесть. — Ты прав, Сэм. Он должен знать. Мин поднял глаза на экран, где Харрисон всё еще ждал решения. — Исыль сейчас проходит через свой личный ад. Харрисон молча кивнул. — Отправь ему копию, Мин. Но будь рядом, когда он нажмет кнопку «Play». Такая правда может либо освободить, либо выжечь всё внутри. — Я буду, — пообещал Ёнджэ. — Я поеду к нему сам. Эта новость не для мессенджеров. Он посмотрел на папку. Исыль заслужил право лично перевернуть эту страницу. Заслужил право увидеть, что его «Стужа» — это всего лишь два стареющих доминанта, которые боятся огласки больше, чем собственной смерти.

Наше время, Сеул. Исыль сидел в кресле, прижав ладонь к животу. Дом был абсолютно пуст, за окнами сгущались сеульские сумерки, а в кабинете продолжал бушевать этот плотный, ледяной, оглушительно свежий аромат сочного арбуза. Он был уверен, что носит альфу. Сильного, упрямого Кимовского волка, который с первых недель заявляет о себе во весь голос. Но этот запах… Это был не феромон альфы. В нем не было той тяжелой, удушающей агрессии и мускусного давления, которые всегда идут фоном у альф высшего порядка, даже нерожденных. Этот арбузный шторм подчинял себе пространство, но действовал иначе — он обволакивал, защищал, создавал ледяную, неприступную стену. Исыль-профайлер привык доверять только фактам, но сейчас его собственные рецепторы выдавали системную ошибку. — Не альфа… — прошептал он в тишину кабинета, чувствуя, как внутри нарастает холодное недоумение. — Тогда кто? Пытаясь найти хоть какую-то логическую зацепку, Исыль резко придвинул к себе ноутбук. Пальцы быстро застучали по клавиатуре, отправляя в поисковую строку запросы, которые обычным врачам показались бы бредом: «Может ли плод-альфа давать омеге феромон арбуза на ранних сроках?» «Фрукт или ягода в запахе новорожденного альфы высшего порядка» Он ведь был на сто процентов уверен, что носит именно альфу...И именно поэтому ответы интернета его так взбесили. Вместо серьезной генетики или разбора редких мутаций плода, Гугл выдавал ему мусор про причуды беременных омег: «Если омеге хочется арбуза...», «Галлюцинации обоняния у беременных омег: почему вам кажется, что пахнет фруктами». Интернет упорно списывал этот запах на сбои в организме самого Исыля, а не на силу того, кто внутри. Исыль искал маркеры доминантного альфы-ребенка, а получал глупые советы по диете для будущих омм. Запах арбуза шел от ребенка, но ни под один стандартный шаблон доминантного альфы этот чистый, сочный лед просто не подходил. Мировая база данных не знала таких альф. Исыль замер, глядя на экран ноутбука, на котором лениво моргала полоса прокрутки очередного дурацкого форума. Впервые за долгое время его затапливала самая настоящая, липкая паника — от абсолютного, звенящего непонимания происходящего. Он — профайлер, он привык раскладывать человеческие мотивы и биологические маркеры на атомы. Он просчитывал ходы , читал людей как открытые книги. И он же сам, еще утром, выходя из уборной, абсолютно уверенно, заявил Сынмину: « Будет альфочка». Он ведь чувствовал эту силу! Силу, которая поднялась внутри него . Сынмин тогда едва с ума не сошел от гордости и счастья. Так какого лешего сейчас на весь дом пахнет арбузом?! Причем не просто сладкой ягодой, а ледяным, оглушительным, сочным штормом, от которого перехватывает дыхание? Интернет тупил, выдавая тонны информационного шлака про рецепты из арбуза и присутствия этой ягодной ноты в парфюмах. Исыль замер посреди кабинета, тяжело дыша и впитывая рецепторами этот невероятный, сумасшедший запах. «Позвоню своим профессорам... Они точно знают ответ. Генетика, аномалии, редкие мутации — они изучали всё». Пальцы слегка подрагивали, когда он листал контакты. Нажал на вызов. Экран высветил имя Со Джуна. Как только на том конце провода раздался щелчок соединения, Исыль, даже не думая здороваться, на одном дыхании выпалил мучавший его вопрос: — Может ли альфа... возможно, очень сильный доминантный альфа, на ранних сроках пахнуть арбузом? Всплеск феромона, понимаешь? На другом конце Сеула, в тихой и уютной квартире, Со Джун растерянно посмотрел на наручные часы. Половина одиннадцатого вечера. Потом он перевел взгляд на телефон в своей руке, не до конца веря в то, что сейчас услышал. — Ты там совсем со своими книгами головой едешь, милый? — по-доброму, но с явным недоумением проворчал профессор. — Ну сам посуди — альфа и арбуз! Альфы априори пахнут сильными, тяжелыми ароматами: деревом, кожей, табаком, удом, в конце концов. Тебе ли, профайлеру, этого не знать... Со Джун замолчал. В трубке повисла тяжелая, звенящая тишина. До профессора, чья жизнь была отдана науке и медицине, вдруг начал доходить подтекст этого странного, панического ночного звонка. Сердце Джуна пропустило удар. — Исыль, детка... — его голос дрогнул, став тихим и невероятно серьезным. — Ты... беременен? Ты, залетел в 50? В ответ раздались короткие, резкие гудки. Исыль просто сбросил вызов, не в силах вынести этот вопрос и признаться, что он сам ничего не понимает. Со Джун так и остался стоять посреди комнаты, растерянно сжимая в ладони пищащий мобильный. Напротив него сидел Хён Шик. Омега внимательно, не мигая, смотрел на своего супруга, мгновенно уловив, как изменилось лицо Альфы после этих коротких гудков. Со Джун медленно повернулся к мужу. Растерянность на лице профессора сменилась глухой, осознанной тревогой, а в воздухе кабинета поплыл тяжелый, обеспокоенный аромат доминантного Альфы. — Собирайся, Хён Шик, — глубоким, приказным басом буркнул Альфа Со Джун, резко убирая телефон в карман и уже направляясь к выходу. — Нам срочно нужно к Кимам... Хён Шик замер на месте. В его глазах отразилось такое искреннее, глубокое изумление, что он даже забыл поправить сползающий с плеча домашний кардиган. Омега профессора был человеком практичным, приземленным, и такие новости посреди ночи казались ему чистым безумием. — Ночью? До утра никак? — Хён Шик нахмурился, глядя на то, как Со Джун уже буквально на ходу натягивает куртку. — Сеул накрыла такая жара, а ты срываешься по первому бессвязному звонку. — Исыль залетел, — Со Джун резко обернулся, и его голос прозвучал пугающе глухо. — От него, вероятно, пахнет арбузом... Хён Шик на мгновение лишился дара речи. Он покачал головой, и на его губах появилась горькая, полная скепсиса усмешка. Для него, как для медика, это звучало как фантастика. — Исылю почти пятьдесят, не выдумывай... — мягко, но настойчиво осадил он мужа. — Какая беременность в его годы, Джун-а? Твой Исыль просто переписал сказок на ночь, у него гормональный срыв. — Собирайся, омега! — рявкнул Со Джун, и в его голосе прорезался тот самый непреклонный Альфа, с которым спорить было опасно для жизни. — И возьми всё, чтобы сделать экспресс-анализы. Прямо сейчас. Хён Шик мгновенно подобрался. Этот приказной бас выбил из него всю иронию. Он понял: Со Джун не просто предполагает, его научный и мужской инстинкт кричит об опасности. Профессор сопоставил панический тон Исыля, его нелепый вопрос про арбуз и скрытую доминантность Кимов, которую они изучали годами. Через пять минут Хён Шик уже застегивал молнию на тяжелом медицинском кофре, куда полетели пробирки, реагенты и портативный анализатор крови. В машине они ехали в абсолютном молчании. Со Джун выжимал из мотора всё, на что тот был способен, мысленно возвращаясь к тому самому короткому звонку: «Может ли альфа... пахнуть арбузом?» Исыль в ярости отшвырнул телефон на диван. С дядьками не прокатило. Паника внутри нарастала, а этот оглушительный, сочный, ледяной аромат арбуза словно издевался над ним — с каждой минутой запах становился всё сильнее, заполняя кабинет до самого потолка. Он потер виски. Профессиональный профайлер, гений аналитики, который читал маньяков как открытые книги, сейчас чувствовал себя абсолютно беспомощным. Со Джун точно всё понял. Исыль слишком хорошо знал своего профессора: завтра утром, а то и посреди ночи, эти два сумасшедших медика нагрянут в его дом с чемоданами, шприцами и экспресс-тестами. — Блять… — Исыль рвано выдохнул, запустив пальцы в волосы. — Кому еще звонить? Ну не Торну же! Этот британский сноб со своими графиками доминантности просто засмеет. Скажет, что у Автора на старости лет поехала крыша от токсикоза. Взгляд Исыля лихорадочно метался по комнате, пока не зацепился за экран ожившего телефона. И тут его осенило. Идея пришла внезапно, заставив сердце забиться чаще. Омма Сынмина! Они с отцом Сынмина уже давно отошли от клановых дел и улетели в Америку, подальше от сеульской суеты и вечной борьбы за власть. Исыль быстро глянул на часы на панели ноутбука. Если сейчас в Сеуле половина одиннадцатого ночи, то в Штатах — самое утро! Они точно не спят. А главное — омма мужа, как хранитель старой крови Кланов, знал о генетических причудах Кимов то, чего не напишут ни в одном медицинском журнале Со Джуна. Пальцы Исыля быстро набрали международный номер. В трубке раздались долгие, томительные гудки, каждый из которых отдавался в ушах ударом молота. Наконец, на том конце Атлантики сняли трубку. — Исыль-а? Малыш, доброе утро! — раздался родной, мягкий, но всё еще по-кимовски сильный голос омеги-старшего. — Какая радость. У вас же там ночь, что-то случилось? Сынмин опять буянит? Исыль сглотнул, пытаясь удержать голос в узде, но паника всё равно прорывалась сквозь его привычный холод. Он решил бить в лоб, без предисловий: — Омма… Скажи мне, пожалуйста. Ты ведь знаешь всю подноготную вашей семьи до седьмого колена. Были ли в роду Кимов альфы… возможно, очень сильные, скрытые доминанты, которые пахли не деревом или табаком, а… арбузом? Ледяным арбузом. В трубке на мгновение воцарилась тишина. Настолько глубокая, что Исыль услышал, как в далекой Америке омма Сынмина медленно поставил чашку с утренним кофе на стол. — Арбузом?.. — переспросил старший омега, и его тон в секунду изменился, растеряв всю утреннюю расслабленность. — Исыль, детка, почему ты спрашиваешь об этом? В трубке раздался такой оглушительный, звенящий выдох, что Исыль невольно отстранил телефон от уха. На том конце провода, в утренней Америке, омма Сынмина, кажется, едва не выронил трубку. — О, боже!.. — голос старшего омеги сорвался на благоговейный, испуганный шепот. — Неужели это произошло? Гуки… Гуки носит ребенка Тэ? Это от него пахнет арбузом?! Исыль, мальчик мой, они истинные, их кровь сошлась, но такой ранний всплеск… — От меня! — в отчаянии перебил его Исыль, и этот возглас практически вылетел из самой глубины его легких, сметая весь профайлерский самоконтроль. — Я пахну как бахча в жаркий день, в которую под самую крышу набили этих арбузов! Ледяных, понимаешь?! От меня несёт на весь особняк, омма! На том конце Атлантики воцарилась такая мертвая, гробовая тишина, что Исылю показалось, будто международная связь оборвалась. Слышно было только, как далеко-далеко, за тысячи километров, прерывисто и тяжело дышит пожилой омега Клан Кимов. На том конце провода, в далекой утренней Америке, воцарилась такая оглушительная, звенящая тишина, что Исыль почти физически почувствовал, как его утонченный, аристократичный свекр на мгновение просто... охуел. Пардон, но другого слова для этого состояния у Кимов сейчас точно не нашлось бы. — Свершилось... — наконец глубоко, с каким-то благоговейным трепетом выдохнул омма Сынмина. Голос его, обычно безупречно ровный, сейчас заметно дрожал. — История замкнулась, милый. Исыль замер, прижимая трубку к уху. В его кабинете арбузная прохлада, казалось, стала еще плотнее, осязаемее. — Омма, о чем ты? — Исыль рвано перевел дыхание. — Какая история? Какая бахча? Я профайлер, я должен понимать, что происходит с моим телом! — Твой профайлинг здесь бессилен, детка, — тихо ответил старший омега, и Исыль буквально услышал, как тот качает головой. — Сынмин рассказал тебе про своего прапрадеда? Про укус змеи, про лес и этот ледяной арбуз, который стал маркером абсолютной, первобытной силы? — Так вот, Сынмин — альфа, он видит в этом только физическую мощь и победу в горах. Но он забыл, или просто не догнал своим альфьим мозгом главного: наш прапрадед принес этот запах смерти и жизни не просто так. Это генетический замок, Исыль-а. Код, который спал в нашей крови больше ста лет, ожидая своего часа. И сейчас, в тебе... этот замок открылся. Кровь Кимов признала в тебе не просто омегу, а Исток. Исыль слушал, и внутри него всё кричало от осознания масштаба этой аномалии. Интернет со своими форумами про токсикоз мог идти к черту. — Сынмин уверен, что я ношу альфочку, — прошептал Исыль, опуская ладонь на живот. — Пусть верит, — на том конце Атлантики омма Сынмина тихо, но очень многозначительно хмыкнул. — Альфа, омега... Твой ребенок еще не родился, но он уже включил эту древнюю «вершину пищевой цепочки» на полную мощность. Он защищает тебя, Исыль. И защищает Тэхёна, где бы тот ни был. Жди своего мужа, милый. И упаси бог Сынмина устроить истерику, когда он переступит порог и попадет на эту твою бахчу. В трубке раздались гудки — омма свекр отключился, оставив Исыля один на один с этим ледяным штормом. Исыль медленно опустил телефон на стол. На его губах появилась слабая, совершенно ошеломленная, но истинно доминантная улыбка. Паника отступила. Ему больше не нужен был Гугл. Он знал: то, что росло внутри него, было сильнее любой медицины. История замкнулась. Свекр на том конце Атлантики, в Америке, выдал ему ключ, но вопросов меньше не стало. Какая история? Какая легенда? Исыль ведь профайлер, он привык оперировать досье и фактами, а не семейными мифами Кимов, которые от него всегда держали за семью печатями. Сынмин никогда не распространялся о своих предках. Глава Клана вообще не любил копаться в мемуарах — он охранял настоящее. Исыль знал, что кровь мужа крепка, как гранит, но про прапрадеда, змеиный укус и этот смертоносный арбузный лед из лесов Канвондо Сынмин не рассказывал дома ни разу. Для него это было чем-то настолько интимным, глубинным и сакральным, что он открыл эту тайну только сорок минут назад Торну на мосту Банпо, да и то лишь потому, что док привез из Джибути шокирующие новости об аномальной выносливости Тэхёна под органическим ядом. Исыль этого не знал. Но его профайлерский мозг мгновенно зацепился за слова свекра: «Код, который спал в нашей крови больше ста лет...» Омега снова опустил ладонь на свой абсолютно плоский живот. Ноутбук на столе продолжал тихо гудеть, подсвечивая пустую строку поисковика, а ледяной аромат арбуза в кабинете, казалось, стал слабеть, чувствуя, что о нем наконец то узнали... Этот ребенок, этот крошечный доминант внутри него, прямо сейчас вытащил из ДНК Кимов то, что дремало больше века. И включил это на полную мощность. «Так, с этим , считай, разобрался. Ну и где носит этого агронома-любителя? Ну давай, Сынмин-и, — тихо прошептал Исыль в темноту кабинета. — Привези мне мой йогурт. Посмотрим, как ты будешь объяснять мне свое долгое отсутствие на нашей бахче. »