«Взболтать, но не смешивать: Лицензия на Чонгука»

***

Михалыч стоял, широко расставив ноги, по-хозяйски отирая пот со лба. В парилке стоял такой густой пар, что дыхание перехватывало, а веники казались тяжелыми, как мокрые тряпки. Пьер лежал на полке, и его кожа — глубокого, темного оттенка, почти черного дерева — казалась в этом тумане чем-то инородным, почти статуарным. Михалыч, привыкший к бледным спинам призывников, на секунду замер. Он прошелся веником по плечу Пьера, оставляя на темной коже влажный след, и усмехнулся — не издевательски, а с каким-то азартным интересом старого мастера. Пьер лежал, не шелохнувшись, несмотря на то, что в парилке стоял такой жар, что обычный человек уже сбежал бы в предбанник. В полумраке его кожа казалась почти антрацитовой, матовой, поглощающей скудный свет, а капли пота на ней выглядели как россыпь драгоценных камней. — Ну, «ночь моя темная», — проворчал Михалыч, едва сдерживая улыбку. — Как тебе такое «священное действо»? Дышать-то можешь, или, сука, словарный запас кончился? Пьер приоткрыл глаза. Его взгляд был абсолютно ясным, лишенным той мути, которая обычно бывает у людей в бане. Он медленно повернул голову, и его голос — низкий, бархатный, с едва уловимым акцентом — прорезал густой пар: — Мой любезный Михалыч, вы, по всей видимости, черпаете некую садистическую усладу в том, чтобы подвергать мою бренную оболочку столь экстремальному термическому воздействию. Однако, должен заметить, что сей опыт, сколь бы он ни был… варварски прямолинеен, не лишен своеобразного, почти метафизического очарования. Михалыч на секунду перестал дышать. Он даже веник опустил. — Чего-чего? — переспросил он, недоверчиво хмыкнув. — «Метафизического»? Ты мне тут зубы не заговаривай, «француз». Ты давай, отвечай по-простому: печет или нет? А то, гляжу, сидишь как идол в храме, даже бровью не ведешь. Пьер едва заметно улыбнулся — это была улыбка человека, который привык быть на голову выше окружающих, даже если он лежит голым на полке в дымной бане. — Печет, Михалыч. Но разве истинное очищение не должно быть сопряжено с некоторым… преодолением? Я нахожу это весьма занимательным. Занимательным по русски. — А ведь прав ты, «француз», — хмыкнул Михалыч, наблюдая, как на темном плече от горячего пара проступают капли, сверкающие, как мелкая ртуть. — Ну, сейчас мы посмотрим, сколько в этой «ночи» засело русской дури. Он только собрался «взбодрить» камни, как дверь скрипнула. В парилку, невозмутимый, как будто он шел по подиуму, а не в дымную каморку, вошел Тэхён. На голове у него красовался идеальный «барашек» из белого вафельного полотенца. Ушки стояли торчком, как будто он не в дымную армейскую баню вошел, а в элитный «чимчильбан» где то в центре Сеула. У Михалыч сначала даже веник в воздухе завис. Он перевел взгляд с темного, почти отливающего бронзой Пьера, на этого « кентавра» с белым барашком на голове. — Твою же дивизию... — Михалыч медленно осел на нижний полок, чувствуя, как его пробивает на искренний, сотрясающий стены хохот. — Пьер, ты это видишь? Я тут тридцать с хером лет парю, я видел всякое: видел и «белоснежек» с завода, и «красных» от самогона, но такого... контраста... Он указал веником на Пьера, потом на Тэхёна: — Ты — как уголь из печи, а он — как облако с этим своим «барашком». Вы что, сговорились меня с ума свести? Пьер приоткрыл один глаз, в котором плясали чертики, и, не меняя положения, лениво бросил: — Михалыч, не суди о книге по обложке. Сейчас «барашек» даст пар, а «уголь» покажет, как горят настоящие дрова. Или ты уже боишься, что не отмоешь? Михалыч хлопнул себя по колену, и в парилке снова повис его громовой смех — Боюсь?! Да я сейчас такое устрою, что вы у меня и «ночь», и «облака» забудете! Док! Марк! Эдди, Санчес! Заходите, пока тут представление не кончилось! В этот момент Михалыч понял: ему плевать, кто они, откуда и зачем им М-16. В этой парилке они были просто мужиками — разными, до невозможности странными, — но абсолютно своими в этом безумии. — Слушай, — выдохнул Михалыч, наконец-то находясь на грани истерического смеха. — Ты, «уголек» мой красноречивый, говоришь как поэт из книжки, этот твой кореш явился в виде ягненка на заклание... Скажи мне честно, вы все у себя там, во Франции, такие, с прибабахом? Или это только вы с Ви решили меня, старого, до инфаркта довести своими манерами? Пьер, игнорируя нарастающий жар, грациозно поправил голову на деревянном подголовнике: — Мы — люди, стремящиеся к совершенству, Михалыч. И если для того, чтобы достичь нирваны, нужно вытерпеть ваш «взбодренный» веник и терпеть соседство с этим… кулинарным изыском на голове моего друга — что ж, я готов принести эту жертву. Михалыч расхохотался так, что веники на полке подпрыгнули. — Ну, «француз», ну, удружил! Ты, сука, единственный, кто меня сегодня сделал. Сиди, философствуй дальше, а я пойду сейчас «камни взбодрю» так, что ты у меня не только стихами заговоришь, но и по-латыни петь начнешь! Банщик, который только что хохотал над «высоким штилем» Пьера, вдруг осекся. В его глазах что-то переключилось — смех сменился внимательным, цепким прищуром. Он перевел взгляд с Пьера на Тэхёна, который сидел на полке неподвижно, как буддийский монах в позе лотоса, несмотря на жар, от которого стены, казалось, должны были начать плавиться. Он сделал шаг вперед, перешагнув через лужу пота, и с какой-то издевкой, но при этом предельно серьезно, бросил в лицо Тэхёну фразу на ломаном, но узнаваемом китайском: — Тебе не жарко? В парилке повисла звенящая тишина. Пьер, лежавший с закрытыми глазами, едва заметно дернул уголком рта. Док, зашедший следом, замер с ковшом в руках, чувствуя, как наэлектризован воздух. Тэхён даже глазом не повел. Он привык, что его постоянно с кем-то путают. Но посмотрел на Михалыча и ответил так же ровно, без акцента, на том же языке: — Жарко, но чистота — залог здоровья. Только я не китаец, Михалыч, я — кореец. Михалыч на секунду замер. Он ожидал чего угодно: замешательства, испуга, попытки оправдаться на русском... но не такого ответа. Он медленно выдохнул, опустил веник и вдруг по-настоящему искренне, без тени насмешки, кивнул. — А ну, погодь, малец, — снова как то странно глянул на Ви Михалыч и покинул парную. Спустя минут десять явился: довольный , а в руках жестяная кастрюлька с десятком вареных яиц. — Я, — говорит, а сам с Тэхена взгляд не сводит, — падок сильно до ваших дорам! Вот ты мне объясни, малец, зачем вам в бане яйца и зачем вы их друг другу о черепушку бьете? Мужики притихли, держа в руках каждый по яйцу. Тэхён медленно поднялся. Он подошел к Михалычу, который сидел на нижней полке, и посмотрел на него сверху вниз. В его глазах — тех самых, что только что цитировали восточную мудрость — заплясали опасные золотые искры. — В Сеуле, Михалыч, — тихо произнес Тэхён, — мы разбиваем яйца о голову того, кого уважаем. Это значит, что мы готовы доверить ему свою «скорлупу». Михалыч, который за тридцать лет видел всё, впервые за много лет растерялся. Он открыл рот, чтобы что-то рявкнуть, но не успел. Тэхён с сухим, отчетливым звуком приложил горячее, только что выловленное из кипятка яйцо прямо к макушке Михалыча. После Тэхена последовал Эдди, Марк, Док , Пьер и последнее яйцо приложил к голове банщика Санчес. Скорлупа треснула, мелкие кусочки посыпались на его седеющие волосы, а тепло потекло по лбу. Михалыч замер. Секунда. Две. Пьер на полке начал тихо, утробно вибрировать от сдерживаемого смеха, прикрывая рот ладонью. Михалыч медленно провел рукой по голове, слизнул каплю белка и посмотрел на Тэхёна. Его лицо было багровым — то ли от пара, то ли от охватившего его дикого восторга. — Ну ты, сука... — выдохнул он. И вдруг — это был не смех, это был настоящий рык — он схватил котелок, выудил оттуда два оставшихся яйца и, не глядя, влепил одно в лоб Тэхёну, а другое — Пьеру. — Ну, погодите у меня, — проревел Михалыч, — давайте, жрите свою мудрость, пока не остыла! И попробуй, «кореец», сказать, что русская баня не идет ни в какое сравнение с твоим Сеулом! И запомните, последнее слово все равно за старым альфой! Устрою я вам... — Пьер, — сказал он уже спокойнее, подмигивая негру, — если ты мне сейчас не процитируешь что-нибудь эдакое про «яйцо судьбы», я тебя веником до состояния фарша обработаю. Понимаешь? Пьер, очищая яйцо с той же грацией, с какой он, вероятно, разбирал автомат, ответил с невозмутимой улыбкой: — О, Михалыч, «яйцо» — это символ начала всего сущего. В нашем случае — это символ того, что мы, сука, наконец-то стали одним целым в этой бляцкой бане. Михалыч довольно крякнул. Пар, яйца, «барашки» на головах и мужики, которые только что едва не пристрелили бы его за косой взгляд, а теперь едят с ним из одного котелка... Это был лучший банный день в его жизни. Но он не был бы банщиком Михалычем, если бы не задумал очередной свой фортель. Положа руку на сердце, Михалыч понял: эти странные альфы, говорящие вроде как на русском , но изящно вставляя "блять" для связки слов, с бородами до пупа, пришлись ему по душе. Есть в них стержень, как не крути. " Стоп,- тормозит себя старик, - точно: бороды! Не порядок же! Сейчас я вам устрою... постриг!" Михалыч прищурился. В этой бане, среди пара, яиц, философских споров и корейских дорам, он вдруг понял: каждый из них пришел сюда не мыться. Каждый пришел за тем, чтобы хоть на час перестать быть убийцей." Наемники,- сам себе кивнул старик, - ну, а кому сейчас легко? Видимо, потрепало моих альфочек нехило, так... Но порядок должОн быть! " Михалыч распахнул дверь парилки рывком. — Всё! Хватит с вас «метафизики»! На выход, , пока мозги окончательно не выкипели! Он уже приготовил два огромных бака с ледяной колодезной водой, стоявших в предбаннике. Снаружи было прохладно, октябрьская сырость тянула от леса, но в бане стоял такой жар, что от их тел, когда они вывалились на улицу, повалил густой, почти осязаемый пар. — А теперь — крещение! — прогремел Михалыч. Первым под ковш попал Пьер. Он только успел выпрямиться, как на его темные, горячие плечи обрушился ледяной каскад. Пьер, только что философствовавший о «сущем», вдруг выдал такой дикий, первобытный вопль, что где-то в лесу наверняка сорвались с веток последние птицы. Его лицо исказилось, глаза расширились, и он, подпрыгнув на месте, засмеялся — искренне, по-мальчишески, забыв про любой этикет. Тэхён вылетел следом, его «барашек» на голове намок и съехал набок, придавая ему вид нашкодившего ребенка. Когда ледяная вода ударила его в грудь, он издал короткий, звонкий крик, переходящий в безудержный хохот. Он схватил Михалыча за плечо, чтобы не упасть, и в этом жесте не было ни тени легионерства — только чистое, детское удивление от того, как оживает тело. Санчес принял удар молча, только стиснул зубы так, что желваки заиграли, но когда вода стекла, он вдруг расхохотался — так редко, с хрипотцой, будто ржавчина осыпалась с души. Док и Марк выскочили вместе. Марк стоял под ледяным дождем, запрокинув голову, и в его крике была такая ярость, такая сброшенная тяжесть, что казалось, будто он сейчас выкрикивает из себя всё то, что не мог сказать годами. Эдди вылез из своей «простыни-крепости» в предбаннике, посмотрел на этот хаос, на своих братьев, которые орали, махали руками и смеялись как умалишенные, и понял, что терять ему уже нечего. Он шагнул в круг, подставил спину под воду, и когда ледяная струя ударила его — он взвыл так, что Михалыч чуть не выронил ковш. — Вот! — орал Михалыч, поливая их всех подряд . — Вот это я понимаю — АЛЬФЫ! А то ишь, классику они читали! Душу выбивать надо, а не книжки! Они бегали по двору, босые, красные, пар от них валил столбом в холодный октябрьский воздух. Они орали, ругались на смеси французского, корейского, испанского и «великого русского», били друг друга по плечам, и в этом хаосе не было наемников. Были просто живые, чертовски усталые и наконец-то счастливые мужики. Михалыч смотрел на них, опираясь на косяк, и чувствовал, как внутри у него самого становится теплее. " Ну не мужики суровые, а альфочки, пап их еб! Хотя, разве у альфочек могут быть такие космы?- задумался банщик, оценивая бороды мужиков. - Побрить их, что ли?" — Ну, «философы», — пробормотал он себе под нос, вытирая лицо. — Отмыл я вас. Теперь вы хоть на людей стали похожи. Почти. Дело за малым, — и так посмотрел на Матадоров, что те притихли. Михалыч подошел к Тэхёну вплотную. Тот замер, не понимая, чего ждать от банщика. Михалыч бесцеремонно, но как-то по-отечески грубовато взял Тэхёна за подбородок, поворачивая его голову из стороны в сторону, изучая профиль, скулы и этот самый «барашек» из полотенца, который до сих пор красовался на его голове. Банщик щурился, хмыкал, потом даже постучал пальцем по щеке парня, проверяя густоту щетины. — Ну-ка, скажи мне, альфочка, — Михалыч отпустил подбородок, но продолжал буравить его взглядом. — Тебе сколько годков-то будет, а? Не по паспорту, а по совести? Тэхён, явно не ожидавший такого допроса, чуть опешил, но ответил прямо: — Девятнадцать, Михалыч. А что не так? В бане повисла тишина. Михалыч медленно перевел взгляд на остальных. Пьер, Марк, Док ,Эдди, Санчес — они все замерли, чувствуя, как атмосфера изменилась. — Девятнадцать... — повторил Михалыч, смакуя цифру. Он быстро прошелся взглядом по остальным: Эдди — двадцать пять, Марк с Пьером уже разменяли четвертый десяток, Доку — сорок три, Санчесу — сорок восемь. Михалыч зыркнул на всю эту компанию — от «пацана» Тэхёна до почти «пенсионного» возраста Санчеса. — Ну вы, блядь, даете... — Михалыч вдруг широко и оскалился, в его глазах блеснул недобрый, но азартный огонек. — Рановато вам, сука, в деды записываться! Девятнадцать лет, а уже борода как у лесного отшельника! Он резко развернулся к мужикам, выставив перед собой опасную бритву, которая сверкнула, как лезвие гильотины. — Я тут вот что решил, — отрезал он, тыча бритвой в сторону каждого из них. — Раз уж вы такие «альфы» в самом соку, то хватит мне тут бороды отращивать, как будто вы тайгу сто лет не покидали! Буду, как Петр Первый, вам эти космы резать! Негоже альфам в таком виде по моей бане разгуливать, позорить честное мужское имя! Кто первый к «царскому» брадобрею? Пьер, который до этого момента выглядел самым невозмутимым, вдруг замер. Он уже понял, что если Михалыч вошел в роль «Петра Первого», то спорить с ним — это всё равно что спорить с цунами. — Михалыч, — начал Пьер, поднимая руки в примирительном жесте, — я, конечно, уважаю исторические параллели, но моя борода — это часть моего... визуального кода! — Визуального кода?! — взревел Михалыч, уже надвигаясь на него с бритвой. — Сейчас я тебе этот код под корень обнулю! В очередь, сукины дети! В очередь, пока я добрый! Михалыч не из тех, кто отступает, когда решил поиграть в Петра Первого. Если он сказал «реформы» — значит, будут реформы. Пьер, даже не дрогнув, смотрел прямо в глаза банщику, но Михалыч лишь хмыкнул, по-хозяйски перехватывая бритву поудобнее. — Код, говоришь? — Михалыч коротко хохотнул, отчего его собственные усы дернулись. — В моей бане, «француз», код один: порядок! И если я сказал «брить», значит, будем брить. А то ишь, развели тут растительность, прячутся за ней, как за ширмой, от мира и от зеркала. Он не стал слушать больше ни слова. Михалыч был быстрым, как удар плетью. Прежде чем кто-то успел дернуться, он уже прижал Пьера к лавке с такой мощью, что тот, несмотря на всю свою силу, оказался заблокирован. — Сидеть! — рявкнул Михалыч, и в этом голосе было столько железа, что даже Пьер на секунду замер, признавая власть хозяина территории. Михалыч работал молча, сосредоточенно, с той самой хирургической точностью, которой позавидовал бы Док. Влажное, горячее лезвие скользило по коже, снимая слой за слоем эту «дизайнерскую» бороду, которую Пьер так берег. Когда всё было кончено, перед Михалычем сидел совсем другой человек. Без бороды лицо Пьера стало еще жестче, еще суровее — высокие скулы, мощная челюсть, взгляд, ставший почти пугающе пронзительным. — Ну вот, — Михалыч отступил на шаг, критически осматривая «клиента». — А ты боялся. Теперь хоть на человека стал похож, а не на куст. Теперь твоя «альфья» стать сразу видна, а не спрятана в опилках. Затем настала очередь остальных. Михалыч не щадил никого. Он «прошелся» по каждому — от дерзкого Тэхёна до молчаливого Марка. Он брил их так, будто проводил инспекцию, срезая не просто волосы, а их «тайгу», их прикрытие, их попытку быть не теми, кто они есть. Когда всё было закончено, баня выглядела как поле боя, заваленное срезанной «шерстью». Мужики сидели на полках, непривычно гладкие, красные от пара и сбитые с толку. Михалыч оглядел их — своих «реформированных» обменщиков. Теперь они выглядели не как заросшие лешие, а как те, кем они были на самом деле: опасные, молодые (даже Санчес в свои 48 выглядел теперь чертовски подтянутым), с лицами, которые теперь не скрывали ни единой эмоции. — Ну, — Михалыч удовлетворенно хлопнул ладонью по колену, — теперь хоть глаза ваши вижу, а не этот бурелом. А то «староверы», бля... теперь сразу видно: настоящие звери. А если кто из вас, сука, на меня обиду затаил — так я еще тут! Кто хочет поквитаться с «Петром Первым»? В тишине, нависшей над баней, было слышно только тяжелое дыхание мужиков. Тэхён медленно провел рукой по своему гладкому подбородку, посмотрел в мутное зеркало на стене, а затем — на Михалыча. В его взгляде не было злости. В нем было странное, новое осознание. Он выглядел... по-настоящему взрослым. — Знаешь, Михалыч, — тихо сказал Тэхён, — а ведь ты прав. В таком виде как-то... легче дышать. Михалыч прищурился, вытирая руки о фартук, и внимательно разглядывал Тэхёна, который теперь, без своей окладистой бороды, выглядел совсем иначе. Его лицо — чистое, с четкой линией челюсти и этими глубокими, почти невозможными глазами — казалось Михалычу чем-то из другого мира. — «Красивый альфа...» — вертелось в голове у банщика, пока он наблюдал, как парень машинально касается своего гладкого подбородка. — «Породистый... Да они тут все как на подбор, будто в одной инкубаторской пробирке выведены, но кореец этот...» Михалыч хмыкнул, подмечая каждую деталь: как Тэхён держится, как в его движениях сквозит какая-то врожденная грация, совсем не подходящая для пыльной тайги и дымных бараков. В голове банщика всплывали образы — далекие, расплывчатые, из тех редких моментов, когда он в городе видел витрины магазинов или обрывки передач по телевизору в придорожных кафе. — «Ему бы где-то по журналам да по телевизорам светиться, улыбаться с обложек, омежек сводить с ума, а он...» — Михалыч покачал головой, и в этом жесте было больше искреннего недоумения, чем осуждения. — «Надо же, выбрал стать воином. В этой грязи, в этой глуши, с оружием в руках, когда мог бы жить припеваючи... Похвально, черт возьми. Родители, небось, гордятся таким сыном... Или, наоборот, всю голову себе изломали, где их мальчик пропадает?» Тэхён, поймав на себе тяжелый, задумчивый взгляд Михалыча, на секунду замер. Он не отвел глаз. В его взгляде, лишенном теперь бороды, читалось что-то такое, что заставило Михалыча почувствовать укол старой, почти забытой тоски. — Чего смотришь, Михалыч? — голос Тэхёна прозвучал мягко, но с той стальной ноткой, которую не спрятать никаким «барашком» из полотенца. — Видишь что-то, чего быть не должно? Михалыч крякнул и отвел глаза, взявшись за ковш. Он плеснул воды на камни, и облако пара скрыло их обоих, надежно пряча мысли банщика. — Да нет, — буркнул он, пряча смущение за привычной грубостью. — Просто думаю: зря ты, парень, бороду сбрил. С ней ты хоть на мужика был похож, а теперь — ну чисто картинка. Только вот картинка-то с характером, это я уже понял. Ладно, «модель» ты моя боевая, одевайся давай. А то простудишься, и твои родители меня потом не поблагодарят, что я их альфу в ледяной воде приморозил. Он отвернулся, чтобы не показывать, как потеплел его взгляд. Михалыч вдруг остро понял, что эта «инкубаторская» красота — лишь тонкая оболочка, а внутри у этого пацана стержень такой, какого у многих прожженных вояк днем с огнем не сыщешь. И стало ему почему-то жалко и Тэхёна, и всех остальных, кто вот так вот, добровольно, променял «обложки» на запах пороха и смерть, дышащую в спину. Прошел месяц. Гроза, что разразилась над частью, была сродни апокалипсису. Казалось бы, отчего так долго и красиво горит именно баня? Там же не стратегический запас солярки, или не дай бог...спирта, но баня вспыхнула так, что небо над частью окрасилось в тревожные, пьяные тона. Баня горела долго, торжественно и невероятно красиво. В какой-то момент, когда огонь добрался до скрытых от посторонних глаз заначек, полыхнуло так, что даже Попкин в своем штабе выскочил на крыльцо. Воздух пропитался ароматами, которые никак не могли принадлежать обычному армейскому банному мылу: здесь смешались полынь, кедровая смола, спирт и еще что-то, вызывающее у всего гарнизона странное, почти эйфорическое головокружение. Михалыч, обычно невозмутимый хранитель банного пара, превратился в стихию. Его пытались удержать двое самых крепких парней из отряда Санчеса, вцепившись в него мертвой хваткой, но старик рвался в эпицентр пожара с такой яростью, будто под котлом у него были зарыты драгоценности самого аббата Фарии. — Пустите, окаянные! — рычал он, вырываясь из захвата. — Там же… там же история горит! Там же суть бытия во флаконах, сука! Когда утро пробилось сквозь серый смог, от «храма» Михалыча остались лишь дымящиеся угли. Банщик сидел на завалинке, уцелевшей каким-то чудом, и смотрел на пепелище с таким видом, будто мир только что лишился своего последнего оплота культуры. Членов, возомнивший себя главным архитектором проекта «Баня-2026», метался по площадке, размахивая куском фанеры. — Так, орлы! — орал прапорщик, тыкая пальцем в дымящуюся пустоту. — Сгорело — и хрен с ним! Нам полковник дал добро на «нано-технологии», так что строим новую! Работаем быстро, от восхода до обеда, бля! — Товарищ прапорщик, — робко спросил молодой солдат, глядя на груду обгоревших балок, — а как нам этот «нано-каркас» тут закрепить? Он же в воздухе висит! Нам бы уровень... Членов окинул его взглядом, полным ярости: — Если дебил и не запоминаешь, то бери записывай! Во, видишь у меня блокнот! Михалыч, глядя на эту суету, мрачно выдохнул дым: — Поработали хорошо, но получилось хуово. В игру вступил Пьер. Эдди, стоявший рядом с Тэ, сжал зубы так, что послышался хруст. — Товарищ прапорщик, — вклинился Пьер, едва сдерживая истерику, — а как нам этот неподъемный сруб переставить? Членов, не задумываясь, рявкнул: — Квадратное котим, круглое несем! Михалыч, потирая опаленную бороду, добавил в пустоту, глядя прямо на прапорщика Членова: — Господин командир, докладываю голосом через рот... Но сей орган лишь издает звуки, лишенные смысла. Тэхён прикусил щеку изнутри, чувствуя, как внутри закипает смех. Он посмотрел на Михалыча, и в глазах банщика, несмотря на трагедию с «сокровищами», блеснула искра: «Мужики, вы хоть понимаете, что мы сейчас строим монумент идиотизму?» — Каким цветом мы обозначаем на карте следующий этап строительства? — невозмутимо спросил Тэхён, играя роль послушного солдата. Членов как то странно посмотрел на Тэхёна. — Блять, — рявкнул прапорщик, — от любого мог ожидать такого вопроса, рядовой Ви, но не от тебя, папу твоего налево! — Вдруг задумавшись ровно не секунду, выдал, —Треугольником! Затем осознав, что ляпнул что то не то, что вызвало смех у обменщиков, круто развернулся на каблуках и наехал на молодых пацанов солдат, которые стояли с лопатами и не знали с какого боку приступить к заданию. —Ну и что стоим? Кого ждем? Копайте пока что здесь, а я пойду узнаю где надо копать! И кстати, солдат? Почему у тебя сапоги не начищены? — А вас это не ебет, товарищ прапорщик! — Ах ты сучий потрох!— смачный поджопник от Членова прилетел салаге аккурат про меж булок.— Почему , спрашиваю, сапоги не начищены? — Так гуталина нет, товарищ прапорщик! — А меня это не ебет! — Так я сразу так и сказал же! Эдди, который никогда не отличался сдержанностью, хрюкнул от смеха, усевшись рядом с Михалычем, уткнувшись тому в плечо: — Блять! откуда это у него? Я согласен ходить за ним с блокнотом и записывать каждое его изречение! Михалыч, глядя вслед удаляющемуся «архитектору», процедил: — Крепись, Эдди, дальше будет еще веселее...Мы, не желая, под руководством незнающих, делаем невозможное для неблагодарных. Санчес, подсевший с другой стороны к банщику, принял от того папироску, смачно затянулся и сказал философски:— поражаюсь я твоей выдержке, Михалыч! — Парадокс: В армии я научился двум вещам — терпению и ждать, пока научат остальному. А все остальное, амиго, тлен!— Моментально среагировал банщик.

***

Строительство бани затянулось. Строили ее долго , но по чертежам, которые по доброте душевной Марк и Пьер сами и чертили. Членов крутился около этих двух, постоянно вставляя свои нелепые указания, но внимания на него никто не обращал. Это был момент почти сакральный, можно сказать, тот самый день Х. Старая, провонявшая гарью завалинка сменилась добротным срубом, который пах свежей смолой, хвоей и тем самым, едва уловимым духом «правильной» бани, который Михалыч выпестовал за десятилетия. Тот факт, что Санчес, суровый легионер, специально в городе искал и купил кусок красной ленты, превращал происходящее в сюрреалистичный фарс, который, впрочем, все присутствующие воспринимали с пугающей серьезностью, а Дюрекс оценил по достоинству. — Похва-ально, рядо-вой Са-нчес, — кивнул майор Дюрекс , наблюдая как Санчес и Док натягивают красную ленту в новых дверях бани, — в этом чувствуется пре-емственность пок-коле-ний, как в добрые ста-рые време-нна... Михалыч, стоя перед входом, торжественно, как будто открывал новый стратегический объект, чикнул ножницами. Солдаты, два месяца мывшиеся в городских душевых под присмотром злых вахтеров -бет, стояли с такими лицами, будто им вручали ключи от рая. — Ну, — Михалыч обернулся к «строителям», которые стояли чуть в стороне, непривычно опрятные, но с теми же «хищными» искрами в глазах, — принимайте работу, мастера-ломастеры. Не посрамили честь мундира, хоть и мундиры эти на вас сидят как на корове седло. Внутри баня была именно такой, как они хотели: просторной, с идеальным паром и тем самым скрытым потенциалом, который они заложили в неё своими руками. Это был их триумф. Но триумф тихий, скрытый от глаз Членова и Попкина, которые уже начали делить лавры «инициаторов» проекта. Теперь, когда суета открытия улеглась, и часть начала привыкать к «новому благу», Матадоры наконец-то почувствовали этот странный, тягучий привкус свободы. Два месяца они были «рабами лопаты и мастерка», играя роль послушных призывников, и теперь, когда наступила зима, их инстинкты закричали: нам скучно! Дождавшись, пока весь офицерский состав погреет косточки у Михалыча, Матадоры заявились в Баню аккурат после отбоя. Санчес, самый старший, тот, кто видел столько боевых театров, что его лицо кажется высеченным из камня, первым переходит эту черту. Его бубнеж — это не жалоба, это голос профессионала, который чувствует, как навык начинает ржаветь. — Я не понимаю, а что нам делать дальше? — голос Санчеса звучит глухо в банном паре. — Мы с легкостью проникли в эту в/ч, нам выдали даже паспорта!—Оглянувшись, испанец переходит на шепот, — Но я не привык сидеть на жопе ровно!—Звучит уже громко и с вызовом. Эти слова повисают в воздухе, как капли влаги на потолке. Остальные переглядываются. В их взглядах — узнавание. Это то, что чувствовали все, но никто не решался произнести вслух, пока они «играли» в русских мужиков. Марк, который обычно молчит и просто «растворяется» в моменте, подает голос, и в его словах чувствуется холодная логика: — Ну, а если нам самим устраивать каждый день тренировки? Остальные салаги будут, конечно, коситься на нас, но потом и сами втянутся. Со стройкой бани - прокатило же?! Док, который до этого суетился и пытался всё контролировать, вдруг преображается. Его глаза загораются — не медицинским азартом, а какой-то профессиональной жаждой деятельности: — А я бы мог помогать при лазарете части. Там, судя по всему, дел непочатый край. А фельдшер местный- профан! Пьер, чей облик после стрижки стал еще более суровым и «монолитным», лениво пожимает плечами, утирая пот с гладкого лба: — Ну, тогда я мог бы посмотреть, что у них с техникой. Уверен, там работы больше, чем в Гвиане под проливным дождем. И тут Эдди смотрит прямо на Ви, и в его глазах проскакивает что-то почти юношеское, смешанное с голодом: — А я с Ви в лес бы ходил! Вы видели, чем тут кормят вообще? Тушенка времен Очаковских и покоренья Крыма! А в лесу — дичь, рыба... Да и хищникам твоим спокойнее было бы, м? Ви сидит, слушая их, и чувствует, как внутри, где-то глубоко под кожей, отзывается привычный ритм «Матадоров». Они не перестали быть легионерами. Они просто решили, что если им суждено играть в «российских мужиков», то они будут лучшими мужиками в этой в/ч. И, возможно, именно через эту «бытовуху» они найдут ту самую военную тайну, за которой их сюда послал Риччи. Михалыч замер на пороге. В руках он сжимал охапку свежих березовых веников, от которых по всему предбаннику разлился густой, терпкий аромат леса. Пар, вырывающийся из открытой двери парилки, окутал его фигуру, превращая в некое мифическое существо — эдакого духа русской глубинки, который только что услышал нечто, выходящее за рамки его понимания жизни простых смертных. Он медленно опустил веники на лавку. В предбаннике стало тихо, слышно было лишь, как потрескивают поленья в печи, да тяжело дышат «Матадоры», у которых после лесного похода кровь еще пульсировала в висках. Михалыч долго молчал, глядя на них. В этом взгляде не было привычной банной насмешки. Он смотрел на них так, будто видел насквозь — не на их тела, не на их «легенды», а на то, что скрывалось за всей этой игрой. — Ну, орлы... — наконец нарушил он тишину, и голос его прозвучал непривычно хрипло. — Вы б хоть голос-то понижали, когда такие «стратегии» обсуждаете. Стены у нас, конечно, толстые, да только уши в этой части повсюду, как поганки после дождя. Он подошел ближе, опираясь на край лавки, и обвел их тяжелым, пристальным взглядом. — Вы тут, значит, решили лазареты поднимать, технику чинить, леса тайгой называть и тренировки устраивать? — он усмехнулся, но уголки его губ почти не дрогнули. — В армии, господа хорошие, инициатива — штука тонкая. Она, как известно, наказуема. А в нашей части — наказуема вдвойне, да еще и сверху присыпана такой бюрократией, что вы и пикнуть не успеете. Михалыч подался вперед, понизив голос до вкрадчивого шепота, от которого у Эдди невольно пробежал холодок по спине: — Вы ж поймите, бевдуры: как только вы в лазарете порядок наведете — Док, тебя оттуда до самой дембельской телеграммы не выпустят, будешь с насморком у всего полка бороться, пока не сляжешь. Пьер, как только технику на ход поставишь — так у тебя её в день по пять раз ломать будут, чтоб ты без дела не сидел. А вы, «охотники»... — он кивнул на Эдди и Ви, — из части еще выйти надо незамеченными, а коль заметят, пиши- пропало, наряд вне очереди на сто лет вперед светит. В армии инициатива — это не способ работу облегчить, это способ себе её в три раза больше придумать. Он выпрямился, поправил фартук и снова взял в руки веники, с легким шумом встряхнув их. — Но... — он сделал паузу, и в его глазах блеснула привычная хитринка, смешанная с глубоким уважением к их неугомонной натуре. — Раз уж вы такие работящие, то смотрите: инициативу надо проявлять так, чтоб командир думал, будто это он сам до такого гениального решения додумался. Понимаете, о чем я? А я, если что, прикрою. У меня с «верхами» свои счеты, да и знают меня тут дольше, чем любого полковника. Главное — чтобы ваша «активность» Попкина не насторожила. И помните: в этой жизни выигрывает не тот, кто первым в атаку бежит, а тот, кто умеет делать вид, что он вообще тут мимо проходил. Ну, что, «инициативные» вы мои? Как я вас? Они сидели, окруженные ароматом березовых веников и тяжелым, влажным теплом, и смотрели на Михалыча — человека, который только что выдал им краткий курс по выживанию в российской армейской реальности, не выходя из предбанника. Эдди первым нарушил тишину. Он медленно откинулся назад, уставившись в потолок, и в его глазах теперь читалось искреннее, почти философское замешательство. — Знаете, — тихо сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно, — я был в Джибути, был Гвиане. Я думал, что видел всё: от продажных правительств до повстанцев, которые меняют сторону по три раза в день. Но я никогда… слышите, никогда не встречал логики, которая работает вот так. Пьер хмыкнул, потирая гладко выбритый подбородок, который теперь казался ему непривычно уязвимым. — Пожалуй, Эдди прав. Мы привыкли к структурам. Даже хаос там имеет свою формулу. А здесь… — он обвел рукой пространство, — здесь формула одна: чем больше ты работаешь, тем больше ты себе вредишь, и при этом все вокруг искренне верят, что делают как лучше. Ви молчал. Он смотрел на Михалыча — этого человека, который был одновременно банщиком, хранителем «тайны» и единственным, кто видел их насквозь. Он вдруг остро осознал, что никакие тренировки, никакое оружие и никакие навыки легионеров не помогут им «победить» эту систему. Ее невозможно победить силой, потому что она сама себя перемалывает, переваривает и производит заново. —Во истину: умом Россию не понять,— усмехнулся Тэхен. — Но попробовать стоит? Михалыч лишь усмехнулся — это была добрая, немного усталая усмешка человека, который за тридцать лет в этой части «понял» Россию настолько, что перестал пытаться её анализировать. — Вот именно, малец. В нашей части, как и во всей стране, главное — не «понимать», а «приспосабливаться». Вы здесь не для того, чтобы изменить порядок вещей, а для того, чтобы стать в этом порядке своей, незаметной деталью. А если деталь начнет слишком ярко блестеть, её тут же выкинут или покрасят в защитный цвет. Мужики переглянулись. А как же с заданием Риччи? В их взглядах больше не было того легионерского азарта, с которым они строили баню. Теперь в них появилось что-то более глубокое, более «русское» — смесь стоицизма, иронии и готовности играть в эту игру по правилам Михалыча. — Михалыч, родненький! — Эдди поднялся со своего места, накидывая простынь на торс, как будто это была тога патриция. —Мы так с ума тут сойдем от безделия! А давайте... давайте установим в бане стол для бильярда? И нам работа, и Попкину во время проверок — бонус? —пророкотал он, обводя своих побратимов взглядом, полным заговорщического огня. В предбаннике воцарилась тишина. Пьер едва заметно прикрыл глаза, чувствуя, как этот «план» начинает обретать плоть и кровь прямо на глазах. Тэхён сидел, не двигаясь, но внутри него уже закипал азарт — он понял, что это не просто просьба, это манипуляция. Но они не знали одного: за дверью, прислонившись ухом к обшивке, замер прапорщик Членов. В его голове в этот момент, как в сломанном компьютере, замелькали шестеренки. Сначала — ярость :«Что?! Опять эти „философы“ что-то затевают?!», затем — холодный, расчетливый блеск: «Стоп... бильярд? Проверки? Бонус?». Членов представил себе лицо полковника Попкина, когда тот увидит бильярд. Представил, как Попкин лично жмет ему, Членову, руку за «инновационный подход к досугу личного состава». «Инициатива... — пронеслось в голове у прапорщика, пока он тихонько отступал от двери, стараясь не скрипнуть сапогом, — ...наказуема, да. Но только если она не моя!» Внутри парилки Эдди продолжал, не подозревая, что стал автором «гениального плана» полка: — Понимаете? Мы делаем это как бы «для отдыха офицеров». Кто нам запретит добыть дерево, если это идет на благо престижа части? Михалыч, глядя в сторону двери, за которой только что затихли шаги Членова, лишь коротко хмыкнул. Он понял всё. Он увидел тень прапорщика, мелькнувшую за косяком. — Ну, — протянул банщик, глядя на Матадоров так, будто они только что подписали себе приговор на ближайшие два месяца каторжной стройки, — «патриции» вы мои... Кажется, вы только что добровольно надели на себя ошейник. Теперь эта стройка будет не «вашим секретным планом», а приказом по части. Михалыч почесал затылок, зная, что завтра Членов прилетит к ним как ошпаренный, размахивая руками и «генерируя» эту идею как свою собственную. — Готовьтесь. Завтра утром Членов придет «назначать вас ответственными». И попробуйте только сказать, что это не его идея — он вас со свету сживет. Ну что, Эдди, стоило оно того? Эдди усмехнулся, глядя на своих бро: — А вы видели лицо Михалыча, когда он понял, что сейчас будет? Михалыч, расслабься. Зато теперь у нас будет легальный доступ в лес, в мастерские и к полковнику.

***

На борту бизнес-джета стоял гул, который с каждой минутой становился всё более… оживленным. Чон Чэ Ра, глава клана Чон, сидел в глубоком кожаном кресле с видом человека, который собирается совершить акт величайшей дипломатии. На соседнем сиденье, заняв почти всё пространство, лежала огромная, невероятно реалистичная, но при этом по-детски уютная мягкая игрушка — изумрудно-зеленая змея с бархатными чешуйками. Джин, поправив свои безупречные волосы, бросил взгляд на змею, а затем на Чэ Ра. Уголок его губ иронично пополз вверх. — Аппа Чэ Ра, — протянул он с той самой мягкой, но колючей интонацией, за которую его в клане прозвали «дипломатом с ножом в рукаве», — я помню рассказы про лисенка, которого ты привез ТэТэ , когда ему было чуть меньше двух лет. Тот был хотя бы похож на лесную зверушку. Но это… это что? Ты решил, что наша ури эги с первого дня должна учиться приручать рептилий? Ты её боишься или пытаешься заранее подкупить? Юнги, полулежа в соседнем кресле, даже не открыл глаз. Он медленно потягивал виски, его лицо выражало абсолютное безразличие к происходящему в мире, но голос прозвучал остро, как лезвие бритвы: — Джин, не мешай человеку заниматься самовнушением. Аппа Чэ Ра просто надеется, что если он подарит ей змею, то она не съест его при первой же встрече. Хотя, — Юнги приоткрыл один глаз и лениво посмотрел на игрушку, — эта «змея» — самое безопасное, что она получит в своей жизни. Чэ Ра, вы же серьезный Альфа, Глава клана. Вы правда ее так ...боитесь? Чэ Ра только фыркнул, погладив змею по бархатной голове: — Вы ничего не понимаете. Это символ. Это преемственность. Тогда, в Лондоне, Тэ лишь мельком скользнул взглядом по игрушке, заявив , что Лисенок без фрака. Без фрака, как Джеймс Бонд. А арбузная змейка оценит мой подарок! И я бы сказал вам, дети, зря вы так недооцениваете свою йотонсэн. Я просто поддерживаю традицию. Чимин, сидевший рядом с Джуном, сиял. В руках у него была небольшая, изысканно упакованная коробка, в которой тихо позвякивали украшения, заказанные на Филиппинах. — Ой, да ладно вам! — засмеялся он. — Какая разница, змея или нет? Главное — я увижу её! Настоящую девочку в нашей семье… Господи, вы представляете? Я уже перебрал все дизайны, которые мы делали с Джуном. Это будет идеально. Джун молчал. Он сидел, уставившись в планшет, где мелькали котировки акций и отчеты империи, доставшейся ему от омма. Но в его глазах читалась почти детская растерянность. В отличие от остальных, для Джуна это было не просто «пополнение в семье». Это был слом привычного паттерна. — Джун-и, ты чего притих? — Юнги лениво пнул его ногой по креслу. — Боишься, что она заставит тебя вести бухгалтерию империи еще до того, как научится говорить «аппа»? Тебе всего то надо ей улыбнуться и она будет влюблена в твои ямочки! Джун наконец отложил планшет и потер переносицу. — Дело не в бухгалтерии, — тихо ответил он, впервые позволив себе выглядеть не как глава империи, а как старший брат, который не знает, как подступиться к чуду. — Я привык к нам. Мы — клан. Мы — альфы и омеги, которые строят бизнес. А она… она из другого времени. Разница в почти 30 лет, Юнги. Я смотрю на отчеты, а потом думаю: что я ей скажу? «Привет, я твой брат, который управляет твоим будущим, пока ты играешь с плюшевой змеей»? Это странно. Я не знаю, как себя вести. — Веди себя как обычно, — вставил Чимин, сжимая руку мужа. — Будь тем, кто защищает. Она ведь девочка, Джун. Даже если она Энигма, она всё равно будет ожидать, что её старшие братья — это самые надежные люди в мире. Сынмин, который до этого момента молча слушал их перепалку, глядя в иллюминатор, наконец обернулся. Его лицо смягчилось. — Она не ждет от вас «Главу империи» или «остроумного мужа», — сказал он. — Она ждет семью. И поверьте, дети мои … то, что вы сейчас боитесь выглядеть глупо перед трехмесячным ребенком, — это самое правильное ваше решение за последние годы. Джин снова покосился на змею Чэ Ра и хмыкнул: — Ладно. Давай сюда свою игрушку. Посмотрим, кто быстрее примет подарок: Тиен или аппа Сынмин, который до сих пор не подпускает к ней никого без письменного разрешения Пака. Самолет пошел на снижение. Воздух в салоне стал тяжелее — они приближались к острову, где их ждала не просто наследница, а та, кто уже сейчас, в своей колыбели, чувствовала их приближение, их страхи и их любовь. Вечер на Токто был пропитан покоем, который в этом мире казался почти нереальным. В гостиной, залитой мягким предзакатным светом, Торн неспешно помешивал чай, наблюдая за Гуком. Тот сидел на широком подоконнике, задумчиво разглядывая горизонт, где океан сливался с небом. — И какие же мысли тебя занимают, Бэмби? — негромко спросил Торн, чья проницательность не знала выходных. — Будущее — штука изменчивая. Ты уже решил, где твое место, когда всё это закончится? Гук чуть заметно улыбнулся, и в его взгляде, обычно полном озорства, проступила непривычная глубина. — Я просто жду его, Элиас. Мой Тэхён... он где-то там, играет в солдатика. Я знаю, что он вернется. А планы? Мои планы просты: я хочу быть рядом, когда он наконец-то сбросит этот камуфляж и снова станет собой. Я скучаю, черт возьми... По его запаху, по его рукам. Это ожидание — как будто живешь на паузе. Из кухни доносились запахи: Да Кен, в своем фартуке, вдохновенно колдовал над ужином. Ароматы специй и свежей рыбы мягко наполняли дом, создавая иллюзию самой обычной, тихой жизни. В комнате Тиен царила иная атмосфера — плотная, почти осязаемая тишина. Исыль сидел в глубоком кресле рядом с изящной колыбелью, в которой лежала его дочь. Его голос, низкий и бархатный, плавно перетекал из строки в строку: — …и тогда лисенок понял, что олененок — его единственный верный друг, даже если весь мир твердит, что они слишком разные, — Исыль перевернул страницу, поправляя сползшую на нос оправу очков. Тиен лежала совершенно неподвижно. Её глазки-пуговки, в которых отражался свет ночника, казались бездонными. И вдруг, без единого звука, в сознании Исыля раздался её голос — холодный, ироничный, с той самой «кимовской» насмешкой, от которой у её аппы-Сынмина всегда дергался глаз. «Омма? Ты когда-нибудь думал, как твоя жизнь могла бы измениться, если бы ты 20 лет назад не сталкерил бы аппу?» Исыль замер. Книга в его руках чуть дрогнула, а очки медленно, предательски поползли вниз по переносице. Он перевел взгляд на дочь, пытаясь найти в её личике хоть намек на детскую наивность, но наткнулся лишь на осознанный, критический взгляд «арбузной змейки». — Такого бы не произошло, милая, — ответил Исыль вслух, стараясь сохранять невозмутимость, хотя внутри всё сжалось. — Мы с твоим аппой истинные. Это не был выбор, это была неизбежность. Тиен едва заметно приподняла бровь, и в голове у Исыля эхом прозвучало её ехидное «хмм». «Истинные, говоришь? Удобная отговорка для того, чтобы оправдать свою настойчивость. А чего тогда сейчас ты сидишь тут, омма, читаешь сказки про лиса, а не идешь на берег встречать своего альфу? Самолет уже заходит на посадку. Твое сердце стучит в ритме "я-скучаю-по-альфе" быстрее, чем я успеваю сосчитать до десяти». Исыль почувствовал, как к щекам прилила кровь. Он не просто читал сказки — он пытался спрятаться от собственного нетерпения. — Тиен, — вздохнул он, снимая очки и протирая их, — ты слишком много времени проводишь за изучением моих мыслей. Аппа знает, что я здесь. И он знает, что я его жду. «Он-то знает, — безжалостно добавила змейка. — Но ты-то знаешь, что ты хочешь встретить его на причале, чтобы он подхватил тебя на руки, как в той старой хронике, которую ты хранишь в скрытой папке на сервере. Не будь скучным, омма. Иди. Я посплю, пока ты будешь строить из себя неприступную крепость, которую он всё равно возьмет штурмом». Исыль в полном замешательстве уставился на дочь, которая тут же демонстративно закрыла глаза, словно отключаясь от ментального канала. Он не знал, злиться ему или гордиться тем, что эта трехмесячная «аномалия» знает о его личной жизни больше, чем любой профайлер в мире. — Кстати, омма, — голос в голове Исыля снова зазвучал , но теперь как то не по детски, — почему у моих хенов до сих пор нет своих детей? Исыль аж икнул от неожиданности. Он совершенно упустил то, что ни Джин ни Джун не получили весточки от него лично о том, что в семье пополнение... — Омма? Выдыхай! За тебя все сделал мой красивый хен Бэмби. Но вопрос до сих пор открыт. ПОЧЕМУ У МОИХ ХЕНОВ НЕТ ДЕТЕЙ?? Исыль на мгновение замер, чувствуя, как внутри него всё похолодело, а затем разлилось странное тепло — смесь родительского ужаса и восхищения наглостью этой «арбузной змейки». Он судорожно выдохнул, пытаясь вернуть самообладание. — Тиен… — прошептал он, глядя на дочь, которая безмятежно смотрела в потолок, словно только что не задала вопрос, способный перевернуть весь уклад их клана. — Это вопросы не для трехмесячного ребенка. И уж тем более не для того, кто только что заставил половину Кимов и Чонов поседеть от осознания твоей «Энигматической» природы. «Три месяца — это почтенный возраст для того, чтобы задавать правильные вопросы, омма, док Торн вот со мной согласен», — ментальное эхо Тиен отозвалось легкой вибрацией, словно она была довольна произведенным эффектом. — Хены прилетают. Ты думаешь, я не чувствую их „пустоты“? Они все такие... настроенные на защиту, на империю, на меня. Но внутри у них — тишина. » Исыль почувствовал, как к горлу подкатил ком. Джин и Джун были полностью поглощены управлением, Юнги и Чимин — сохранением баланса, а Гук… Гук жил в вечном ожидании Тэхёна, которое выжигало из него все остальные желания. — У каждого свой путь, Тиен, — Исыль попытался выстроить ментальную защиту, но чувствовал, как его «змейка» легко просачивается сквозь любые барьеры. — У них есть обязанности, есть судьбы, которые мы не имеем права корректировать. «У них есть обязанности, есть судьбы, которые мы не имеем права корректировать».— Повторила слова Исыля Энигма. Тиен рассмеялась ментально, но во всем доме стало мерцать электричество,— «Это мне говорит Автор, который 17 лет назад прописал моему хену Легион?» Этот смех Тиен был не просто звуком — это был удар по самой структуре их реальности. В ту же секунду по всему особняку на Токто заморгали лампы. Люстры под потолком начали раскачиваться в такт её «ментальному смеху», а электронные панели на кухне, где Да Кен как раз настраивал систему, выдали серию коротких писков и на мгновение погасли. Весь дом будто вздрогнул, признавая силу той, кто в нём теперь хозяйничал. Исыль замер, чувствуя, как его собственные волосы на руках встали дыбом от статического электричества. Его «авторская» уверенность в том, что он контролирует ситуацию, только что была разбита вдребезги одним-единственным ментальным аргументом. «Ты, омма, который ради логики сюжета, ради того, чтобы Тэхён стал тем, кем он стал, отправил его в самую гнилую дыру мира... ты сейчас пытаешься учить меня "не корректированию судеб"?» Исыль икнул во второй раз. Довод был настолько железобетонным, что крыть его было нечем. Он стоял посреди комнаты, глядя на свою трёхмесячную дочь, и осознавал всю иронию своего положения: он, великий Маэстро, человек, который выстроил судьбы всего клана, только что получил урок «сценарного мастерства» от той, кто еще даже не научился ходить. «Омма, не делай такое лицо, — добавила она, и в её голосе промелькнуло что-то пугающе тёплое, почти нежное. — Я не критикую. Я учусь. Ты прописал хену Легион, чтобы закалить его сталь. А я хочу прописать моим хенам... счастье. Ну, или хотя бы заставить их перестать прятаться за отчетами. Это ведь тоже своего рода сценарий, правда?» В гостиной снизу послышались голоса — самолёт сел, и прибывшие начали подниматься к дому. Слышно было, как Джин что-то шутливо выговаривает Чэ Ра насчет «транспортировки рептилий», а Чимин оживлённо смеётся. Исыль нервно поправил воротник, чувствуя себя так, будто он только что провалил самый важный экзамен в своей жизни. — Ты… — прошептал он вслух, обращаясь к колыбели, — ты хоть понимаешь, что если ты начнешь «прописывать» судьбы своим хенам, Сынмин начнет ревновать не только к женихам, но и к моему литературному таланту? «Пусть ревнует, — отозвалась Тиен, и в её ментальном поле отчетливо прозвучал звук закрываемой книги. — Ему полезно. А теперь иди, омма. Встречай гостей. И постарайся не выдать своим видом, что тебя только что "отредактировала" твоя собственная дочь». «Ну, давайте посмотрим, что там у вас не выходит с потомством, — вздохнула Тиен и прикрыла глазки. Несколько мгновений она лежала молча. Потом глаза открылись и одна бровка потащилась вверх. « Да ну? Серьезно? Только потому, что они сами считали себя альфами, а на самом деле были омегами? Хм..делов то.. Они попали в то место и в то время. Сегодняшнюю ночь пусть запомнят.. и отметят красным в календаре, или я не Энигма Оракул Ким Тиен. Исыль, стоявший в дверях гостиной, чуть не споткнулся о собственный порог. Услышав это ментальное заявление, он почувствовал, как у него внутри буквально закипает кровь — от смеси родительского ужаса и того самого «кимовского» азарта, который он сам когда-то вложил в своих детей. Тиен только что не просто «посмотрела» их судьбы. Она просканировала их биологические коды, их гормональные щиты и те «ошибки» в их прошлом, которые заставляли старших наследников жить в вечном напряжении, считая себя не теми, кто они есть на самом деле. «Она их взломала», — пронеслось в голове у Исыля. — «Буквально за пару секунд, пока я спускался по лестнице, она нашла причину, из-за которой клан Ким все эти годы жил на грани демографического кризиса». — Исыль? — Сынмин нахмурился, заметив, что его омега выглядит так, будто увидел призрак. — Что случилось? Почему свет мигал? Тиен... она опять начала «тестировать» тебя? Исыль посмотрел на мужа — на сильного, мощного альфу, который и не подозревал, что прямо сейчас их дочь обсуждает сама с собой планы по демографическому взрыву в клане Ким, опираясь на структуру сюжета его же книг. — Свет? — Исыль выдавил слабую улыбку, проходя мимо Сынмина к входной двери, где уже слышались шаги Джина и Джуна. — Нет, милый. Это просто... творческие разногласия. Поверь мне, нам стоит приготовиться к очень интересному вечеру. И... Сынмин? — Да? — Будь добр, не пытайся их защитить своих мальчиков от... «перемен». Кажется, сегодня мы здесь все — просто массовка в чьем-то очень амбициозном проекте. Сынмин замер, понимая, что Тиен кажется добралась до старших хенов, но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге показались Джин и Джун, нагруженные сумками, а за их спинами — Юнги и Чимин с предвкушающими улыбками. Сынмин замер, его улыбка медленно сползла с лица. Он знал, что значит, когда Исыль говорит так загадочно. — Что она сделала? — Она не сделала, — Исыль нервно усмехнулся, глядя на Чимина и Джина, которые уже направлялись к детской. — Она просто… разблокировала их настоящие возможности. И, кажется, у кого то намечается очень… бурная ночь. Дверь в гостиную распахнулась, и в дом ввалилась шумная компания. Енджэ шел первым, бережно прижимая к груди папку с рукописями Исыля, как величайшую реликвию. Следом, обмениваясь колкостями, входили Юнги и Джин, за ними — Чимин, который то и дело поправлял на себе украшения, и Джун, который, несмотря на всю свою собранность, всё же выглядел немного нервным. Гук, который до этого сидел на подоконнике, подскочил на месте. Его глаза округлились, когда он увидел всю компанию. — Хены! — радостно выдохнул он, и его обычная сдержанность куда-то испарилась. Торн, сидевший до этого в углу, медленно поднялся, учтиво кивнул и отошел в сторону, давая пространство. — Гук-и, — Джин улыбнулся, но в этой улыбке было что-то новое, какая-то едва уловимая настороженность. Он сделал шаг вперед, и в этот момент в воздухе промелькнуло лишь легкое дуновение — едва уловимый, почти призрачный шлейф мандарина. Оно было таким слабым, что можно было списать на экзотический парфюм или кондиционер для белья, но Гук на секунду замер, принюхавшись. — Ты как, Бэмби? — Джун подошел к нему, положив руку на плечо. — Мы слышали, тут на острове… ну, скажем так, не скучно. Чимин в это время уже оглядывался, его взгляд метался по комнате, ища ту самую колыбель. Он выглядел как человек, который пришел на встречу с королевой. —Омма Исыль? — позвал он, обходя мебель. — Где она? Мы везли подарки через полмира, не для того чтобы смотреть на ваши спины! Исыль, который уже успел спуститься по лестнице, замер в паре метров от них. Он выглядел странно — будто только что проиграл в интеллектуальной дуэли, от которой еще не отошел. — Она в комнате, — ответил Исыль, пытаясь придать голосу привычную твердость. — Но… ребят, прежде чем вы туда войдете, есть пара моментов. Она сегодня… в необычном настроении. Юнги, который всё это время лениво наблюдал за обстановкой, прищурился. Он почувствовал странную вибрацию, исходившую от стен дома. —Омма Исыль, ты чего такой взвинченный? — Юнги скрестил руки на груди, его взгляд стал цепким. — Это просто ребенок. Трехмесячный ребенок. Что она может сделать? Перевернуть весь наш уклад, просто посмотрев на нас? В этот момент из комнаты Тиен донесся едва слышный, совершенно осознанный смешок. Он был тихим, но в нем слышалась такая ирония, что Юнги на секунду подавился воздухом. Гук, который стоял рядом с Джуном, внезапно покраснел, прикрывая лицо ладонью. В этот момент Чимин, стоявший уже у самой двери в комнату Тиен, вдруг замер. Он обернулся к остальным с выражением лица, будто услышал какой-то тонкий, только ему слышимый сигнал. — Вы… вы тоже это чувствуете? — прошептал Чимин, и его руки, сжимавшие подарок, слегка задрожали. — Здесь… в этой комнате… как будто стало очень жарко. Тиен в колыбели в этот момент тихонько зевнула, и в головах у всех присутствующих — от Сынмина до Юнги — прозвучало короткое, насмешливое: «Ну, добро пожаловать в реальность, хены. Начнем перекличку? Юнги-хен… — услышал Юнги в своей голове , — ты даже не представляешь, насколько ты близок к истине. »