Часть 45
24 июня 2026 г., 18:54
***
Полночь в сибирской тайге окончательно перестает быть томной. Запах растопленного дерева, крепкого пара и морозца за дверью смыкается в плотный, почти осязаемый кокон, в котором старые тайны и амбиции разбиваются о простой негласный закон делянки: в бане все равны, а у стола с зеленым сукном — тем более. Тем более, под закусь. Тэхён до сих пор находится в легком шоке от того, что посреди сибирской глуши, на своей, ставшей, почти родной в/ч генерала Пруля, он лицом к лицу столкнулся со старшим братом своего омеги. Естественно, Энигме не терпится вытянуть из Хосока все подробности — особенно те, что касаются Бэмби, оставшегося в Корее. Но, перекинувшись парой фраз, Тэ замечает, что с Хоби творится что-то неладное. Взгляд старшего хёна рассеян, глаза подозрительно затуманены. — Хён, ты чего? — тихо спрашивает Тэхён, перехватив этот нервный, тоскующий взгляд. — Ты весь вечер высматриваешь… кого-то. Что случилось? Хосок сглатывает вязкий, горячий воздух, стискивает ладонями колени и, наконец, сдается. Они сидят на самом нижнем ярусе, где густой, влажный туман скрывает всё на расстоянии вытянутой руки. В нескольких метрах, на верхнем полке, едва различимой тенью лежит Эдди. — Тэ, я не знаю, как мне быть… — волнуясь, произносит старший хён, теребя край вафельного полотенца. — Даже не знаю, с чего начать. — Начни с главного, Хоби. С того, что тебя волнует, — спокойно отзывается Ви, чуть поворачивая голову в сторону. — Я по альфам, — в лоб выдает Хосок, выдыхая. — И я боюсь разочаровать своих родителей… Как никак, я следующий Глава Клана… — Боже, какой позор! Это же кошмар, что скажут люди? — раздается голос Тэхёна с такой наигранно-трагической интонацией, что у Хосока мурашками покрывается всё тело. А Эдди, лежащий в нескольких метрах за стеной белого пара, чуть не начинает задыхаться, пытаясь буквально раствориться в раскаленном воздухе. Бархатный, обволакивающий смех Энигмы мягко режет плотную тишину. — Ты серьёзно думал, я это тебе скажу? — Тэ ласково хлопает брата по плечу. — Это твоя жизнь, твой выбор, Хоби. И кого бы ты ни выбрал, мы с Бэмби всегда поддержим тебя. В парной на пару ударов сердца воцаряется умиротворяющая, густая тишина. — Твой партнер… Какой он? Он надежный? — тихо и уже более серьезно спрашивает Тэхён. — Он… чистый и… целомудренный, — как на автомате выдает Хосок, сам не веря, что произносит это вслух. Тэ показательно хмыкает, откидываясь на деревянную спинку: — Серьезная заявка. У вас немного странные отношения, хён. — Кто бы говорил! Ты тоже с моим мелким еще по-нормальному… — Хосок не успевает договорить: видимо, в этот момент Тэхён просто и бесцеремонно прикрывает ладонью его рот, пресекая любые попытки возмущаться. — Как только я вернусь, я исправлю это, — в голосе Ви звучит такая нежнятина, что Хосок, несмотря на нервы, кривится и тихо ржет. — Лучше расскажи о своем парне, — переводит тему Тэ. — Эмм, ну… он большой. Огромный, я бы сказал. Красивый, у него широкая спина, сильные руки, подкаченные бедра, аппетитная жопка… — Так, всё, хватит! — давится от смеха Тэ. — Таких как он — целый Легион, но тебя что-то зацепило именно в нем? — Я не знаю, не знаю, ТэТэ. Тиен так уверенно сказала, что Эдди — именно тот, кто мне нужен… В этот момент на верхнем полке раздается резкий, сдавленный звук. Забывший снять массивный военный жетон, Эдди, который лежал тихо, как мышь, понимает, что раскалившийся от сибирского пара металл начинает нещадно обжигать грудь. Инстинкт самосохранения берет верх над конспирацией. Эдди с громким шипением и проклятиями срывается с места. Он пулей, задев плечом горячую деревянную балку, проносится мимо опешивших Тэхёна и Хосока, обдавая их шлейфом морозного воздуха и пара, и скрывается в предбаннике. Оглушительный мат разносится эхом: — Щибаль… он всё это время был тут?! — Хосок провожает взглядом удаляющуюся широкую спину, забыв, как дышать. Тэхён потрясенно моргает, глядя на пустую верхнюю полку, а затем переводит ошарашенный, но до жути проницательный взгляд на брата. — Так Тиен тебе про нашего Эдди говорила? Хосок ошарашенно смотрит в пустой дверной проем, куда только что ураганом улепетнул «целомудренный» британец, и медленно переводит взгляд на Тэхёна. В его глазах — смесь полного шока, осознания масштаба катастрофы и… предательского восторга. Мы-то знаем, что блондинчик стартанул исключительно из-за раскалившейся на шее жетона, который начал нещадно жарить кожу. А вот Тэхён и Хосок думают, что тонкая душевная организация сурового легионера просто не выдержала интимных признаний чистильщика из Пусана. Более того, Эдди вообще ни слова не понял из их мужского разговора на корейском, сквозь плотную завесу пара — уловил только своё имя и имя вездесущей Тиен. Но Хосок — истинный джентльмен! Осознав, что «чистый и целомудренный» мальчик только что услышал все его влажные фантазии про аппетитную жопку, он срывается с места, путается в мокрых ногах, чудом не врезается носом в деревянную лавку, снова встает и с диким рвением ломится к двери на выход. Тэхён, наблюдая всю эту трагическую комедию, уже ржёт в голосину, сотрясая стены парной, и сопровождает хёна криками: — Портки надень, страдалец! На улице не май месяц, застудишь стратегический запас! Хосок на минуту замирает, чертыхаясь на чистом пусанском, натягивает «семейники» — чертовски нужный подарок из генеральского пайка (сатиновые трусы ГОСТ 83-го года, которыми предусмотрительно поделился Пруль вместе с уставной формой), и пулей вылетает в предбанник. На ходу он подхватывает свою шинель и первое попавшееся чужое пальто для сбежавшего британца. А за дверями бани разворачивается картина маслом. Эдди стоит на холодном ночном воздухе практически голый — обмотанное вокруг бёдер вафельное полотенце сидит на нём так «надежно», что больше напоминает носовой платок. Он морщится и задумчиво смотрит на массивную цепь, которую только что сорвал с шеи, оставив на нежной коже ярко-красную полосу ожога. Природный феромон Эдда — влажный лесной мох — сейчас, на контрасте с раскаленной парилкой и морозцем, фонит так, что можно сойти с ума. Именно на этот густой, пьянящий запах и идет Хосок, ступая словно заторможенный, околдованный хищник. Увидев в лунном свете широкую спину легионера, те самые рельефные накачанные плечи и идеальную линию бедер, Чон Хосок из последних сил старается удержать себя в руках, чтобы не наброситься прямо здесь, в сугробе. Он подходит совсем тихо, накидывает подобранное пальто на британца и отступает на шаг, давая тому пространство. Эдд вздрагивает, медленно поворачивается и смотрит на корейца тяжёлым, пронзительным взглядом. — Ты всё слышал? — тихо спрашивает по-английски Хосок, не сводя глаз с багрового ожога на шее парня. — Только имена, — хрипло выдыхает Эдди, кутаясь в пальто. — И… сразу всё понял? — Хоби округляет глаза, чувствуя, как к лицу приливает жар. — Это ведь Тиен, — уголки губ британца чуть приподнимают в кривой, но до жути теплой усмешке. — Она всё про меня знает. Знатно покопалась в моей голове перед отправкой на Амазонке… Хосок делает несмелый шаг вперед, вытягивает руку и самым кончиком пальца осторожно касается воспаленной кожи возле ожога. Эдди хмурится, но не отстраняется — ему не неприятно, ему просто горячо. Кореец чуть приподнимает бровь, глубоко втягивая носом пьянящий, лесной запах британца, и в ответ выпускает плотную, успокаивающую волну своего личного петрикора — запаха мокрой земли после ливня. Дыхание Эдди мгновенно выравнивается, замедляясь. — Что же мы делать будем, мой Шипр? — шепчет Хосок, намекая на ассоциации с мшистым ароматом. Эдди внезапно покрывается густым румянцем, смущаясь, как зелёный альфочка в пубертате. — Она же… она же теперь с нас не слезет, да? Я про Тиен, — уточняет он, с неприкрытым восхищением разглядывая красивое, точеное лицо корейца. — Я бы точно не слезал, — улыбается Хосок. Он делает решающий шаг, обхватывает шею опешившего Эдди сильной рукой и плавно притягивает его голову к себе. — Если бы ты был не против… — У меня… понимаешь, я… абсолютно не имею опыта в таких делах, ты же знаешь? — признается Эдди, глядя на него снизу вверх с непривычной, подкупающей честностью. — Я бы научил, — голос Хосока звучит сладко, словно густой тягучий мед. Эдди шумно выдыхает, утыкаясь носом в ключицу корейца, и тихонько смеется: — Слушай, если мы еще хоть минуту тут задержимся на этом морозе, мои «бубенцы» начнут исполнять Jingle Bells, а твои вторым голосом подтянутся. — Тогда… в баню? — лукаво подмигивает Хосок. — Шары погоняем, — кивает Эдди, перехватывая ладонь корейца и увлекая его обратно в тепло. *** —Элиас, так ты все это время проживал у Исыля? — Риччи с аппетитом проглатывает галет с икрой, запивая рюмкой коньяка. — Проживал? Артур, эта семейка стала мне родной! А после рождения девочки Энигмы, мы с Исылем переехали на остров! —Ты себя слышишь вообще, док? « Мы с Исылем»? Ничего, что Исыль омега Главы клана? — Сынмин прекрасный альфа глава клана, любящий муж и сумасшедший аппа! А Пак? Артур, такого, как Су Хен, поискать еще надо: предан, неразговорчив, всегда имеет в кармане флягу с ромом! А про Чонов вообще говорить нечего- один Бэмби чего стоит! Полковник Риччи смотрит на старого друга. « Надо же… Под закат своей одинокой жизни Элиас наконец нашел семью… Вот так и теряем лучших…» — Господин Полковник, — размышления о Торне прерывают матадоры, столпившиеся полукругом вокруг Риччи, — может обсудим наше дальнейшее существование? — Санчес, Ви, Док, Марк и Пьер серьезны. — Серьезно, Артур, — Санчес подходит на шаг ближе, — вы собираетесь с командором забрать нас обратно в Легион? Джибути? Амазонка? Да все равно куда! Пьер, чьи огромные ладони ложатся на плечо Риччи с весом небольшой бронемашины, растягивает губы в белоснежной улыбке: — Mon colonel, мы, конечно, ценим местный колорит, сатиновые трусы по ГОСТу и гениальные доклады прапорщика Членова, но… скажите нам как на духу, когда мы вернемся в цивилизацию? Баня — это прекрасно, однако перспектива встречать с ёлками новый год в сибирских сугробах нас немного… пугает. Док и Марк, стоящие чуть позади, синхронно скрещивают на груди рельефные, украшенные шрамами руки, не давая полковнику ни единого шанса на маневр. — Артур, давай без дипломатии, — вкрадчиво произносит Санчес, поигрывая кием, словно заправским стилом. — Мы тут уже обжились, починили проводку и даже достроили стол, но наш контракт не подразумевает ПВО, медведей и генерала Пруля в качестве начальника. Натренированные мышцы Матадоров напряжены под вафельными полотенцами, излучая то самое сдерживаемое давление, которому в Легионе не смел перечить никто. Они не бунтуют — они просто требуют ясности, ласково, по-свойски загоняя полковника в угол, из которого ему теперь точно не выбраться без четкого ответа. Напряжение в бильярдной зоне накалено до предела. Тяжелые шары глухо ударяются о борта, в воздухе витает аромат дорогого коньяка и распаренного дерева, а «Матадоры» вальяжно облокотились на кии, продолжая в полголоса на английском обсуждать свой дальнейший статус. Они уверены, что местный гарнизон, кроме редких исключений, понимает только язык жестов и уральского мата. Но за их спинами, чуть в стороне от зеленого сукна, разворачивается совсем другая партия. Командор Блэквуд не сводит глаз с генерал-майора Пруля. За долгие годы тесного общения с доктором Торном, лучшим профайлером , Блэквуд на автомате перенял его навыки. Он видит то, что ускользает от остальных: как напряжены плечи русского генерала, когда Санчес упоминает о Джибути и сельве, и как фокусно, не моргая, Пруль слушает их, делая вид, что просто целится в лузу. Блэквуд ухмыляется про себя. Старый пес всё понимает. Решив окончательно вскрыть карты и проверить, насколько глубоко этот «хозяин тайги» владеет обстановкой, командор неспешно обходит стол, наклоняется над сукном, прицеливаясь, и произносит, намеренно используя сложную конструкцию: — This shot needs good control over power and direction to properly share the energy between the cue ball and the target ball. Блэквуд бросает быстрый, колючий взгляд из-под брови прямо на Пруля. И русский генерал не разочаровывает. Пётр Ильич даже не тушуется. Он плавно бьет кием по шару, выпрямляется, и с легкой, до жути самоуверенной улыбкой, без малейшего акцента, чеканит в ответ на чистейшем английском: — Abrikol, my favourite style in billiards, comendador. Британская выдержка Блэквуда срабатывает идеально — он не выпадает в осадок, но в его глазах вспыхивает искра искреннего, глубокого уважения. Шах и мат. Разведка MI6 снимает шляпу перед сибирским генералом. Тэхён, стоящий неподалеку, тихо хмыкает, оценив эту негласную дуэль, а Блэквуд, выпрямившись во весь рост, с издевкой качает головой: — А вы, генерал-майор, чертовски опасный противник. Боюсь представить, что еще скрывают эти заснеженные ели. — Язык врага нужно знать, — улыбается Пруль, обводя притихших легионеров тяжёлым, но неожиданно тёплым взглядом, — так раньше говорили… Но я предпочитаю считать это взаимовыгодным дипломатическим обменом. — Подмигивает Пруль, ничуть не смущаясь того, что его только что раскусили. В его глазах уже начинает плясать хитрый, чисто русский азарт. — Раз уж мы заговорили на одном языке… может, обсудим, какую пользу могут принести ваши «Матадоры» вверенной мне части? Риччи с легким недоверием косится на генерала. — Вот значит как, господин генерал майор… — протягивает Артур, переглянувшись с Блэквудом. — А мы тут, грешным делом, думали, что наши люди затерялись в глуши. — В Сибири, господин полковник, затеряться невозможно, — отрезает Пруль, вальяжно опираясь бедром на край бильярдного стола и скрещивая руки на груди. — Здесь всё на виду. Особенно такие «подарочки», как ваши альфы. Попкин, стоящий чуть поодаль и до этого с каменным лицом наблюдавший за катанием шаров, нервно сглатывает. Замполит Дюрекс поправляет очки, чувствуя, как запахло международным скандалом, но прибалтийская невозмутимость пока держит его на плаву. А прапорщик Членов, уловив знакомое слово «обмен», стратегически делает шаг назад, растворяясь в плотном воздухе бани. — Ну раз уж карты вскрыты, — не теряя времени, берет быка за рога Блэквуд, — полагаю, наш отряд подлежит эвакуации и возвращению в Легион? Пруль хитро прищуривается, его усы дёргаются в предвкушении исторической сделки. Он переводит взгляд с Блэквуда на здоровяка Санчеса, задумчивого Марка, смуглого Дока, который уже успел оценить местный медпункт, и Пьера, чьи золотые руки оценил банщик Михалыч. — Забирать? — наигранно удивляется генерал. — Не спешите с выводами, командор. Разведка боем показала, что кадры у вас первоклассные. А у нас тут… годовая проверка на носу, делянки, уставные нормативы провисают. Зачем добру пропадать? Предлагаю бартер. Санчес, Эдди и Марк — идеальные инструкторы, чтобы прогнать молодняк по полосе препятствий так, чтобы они забыли слово «расслабляться». Ваш Док — это же готовый начальник санчасти, который в два счета поднимет на ноги весь гарнизон и вылечит хронический геморрой полковника Попкина. Пьер с его золотыми руками, о которых уже прожужжал все уши Михалыч — да он из старого уазика танк соберет или ракету! Пруль перечислял и перечислял заслуги легионеров, а Риччи все ждал очереди Кристиана Ви. «Неужели этот русский генерал пронюхал про Энигму?» —…Кристиан Ви, например, мог бы официально числиться… скажем, старшим консультантом при штабе. Или стратегом. — Вы предлагаете легионеру должность и звание офицера Российской Армии? — на лице Риччи не дрогнул ни один нерв. — Интересно, чем вы мотивируете это, — хмыкнул под нос Полковник Легиона. — Да хотя бы тем, как ваши легионеры слушают его беспрекословно, чем не мотивация? — Не хочу вас расстраивать генерал майор, но Кристиан Ви ровно через год должен вернуться в Корею. Он не просто …альфа… он сын и наследник одного из самых ведущих глав клана Кореи. А как вы сами понимаете, дела семейные, стоят выше штабов и стратегии. Тэхён, услышав про «консультанта», откровенно кривит губы в усмешке, но спорить не спешит — ситуация начинает его забавлять. А Хосок, только что вернувшийся из заснеженного предбанника вместе с приходящим в себя после ожога Эдди, замирает, с интересом наблюдая, как «хозяин тайги» вертит на своем генеральском члене британскую разведку. Пётр Ильич Пруль, самоуверенно закинув бартерные предложения, вальяжно опирается на кий, уверенный, что он тут хозяин положения. Но Артур Риччи — хищник совсем другого калибра. Он не станет спорить или оправдываться. В бильярдной зоне повисает звенящая, плотная тишина. Тяжелые шары застыли на столе, а Михалыч одобрительно кряхтит, поглаживая бороду — такой геополитической интриги его баня еще не видела. Пруль окидывает взглядом непроницаемые лица британцев, переводит взгляд на ухмыляющегося Тэхёна и медленно, с достоинством, садится напротив Риччи. — Карты, джентльмены, — хмыкает Пётр Ильич, — интернациональный язык. Артур Риччи лишь приподнимает бровь. Он сохраняет абсолютную, пугающе-холодную невозмутимость британского полковника. Медленно, с ледяным спокойствием, он берет со стола салфетку, промокает губы и переглядывается с Блэквудом. Риччи прекрасно понимает, что сибирский генерал пытается взять их нахрапом, но у Артура Риччи за плечами годы операций, где блеф — это базовый инструмент выживания. Он решает дать Прулю возможность самому загнать себя в капкан. Заметив эту молчаливую пантомиму, Пруль хмыкает в усы. Старый лис нутром чует, что перед ним не просто заблудившиеся наемники, а хищники высшей пробы. Ему самому становится чертовски интересен этот скрытый поединок. Генерал Пруль переводит взгляд на растерянно хлопающего глазами Дюрекса, который уже мысленно пишет рапорт о международном инциденте, и машет рукой в сторону стола: — Чего вы напряглись, как омеги на смотринах, джентльмены? В Сибири вопросы решаются проще. У Михалыча в шкафчике, — Пруль кивает на угол парилки, — пылится колода еще с Афгана. Генерал делает паузу, испытывающе глядя прямо в глаза Риччи, и бросает вызов, который в их кругах звучит как объявление негласной войны: — Сыграем в покер? Или в очко, по старой уставной? Чьи карты не дрогнут — того и бартер. Риччи наконец поднимает взгляд на русского генерала. На его лице проскальзывает тень той самой фирменной, опасной иронии MI6. Артур медленно выпрямляется во весь рост, поправляя простынь на своем теле, и спокойно чеканит: — Казино всегда выигрывает, генерал-майор. Но если вы настаиваете… давайте проверим, чья школа крепче. Михалыч с довольным кряхтением уже извлекает из-под лавки заветную, видавшую виды колоду, а «Матадоры» чуть смыкают кольцо за спиной своего командира, готовые наблюдать за тем, как их полковник теперь будет вертеть на своем легионерском члене сибирского генерала. Тэхён, стоящий у стены, тихо, с предвкушением хмыкает. Он-то знает эту эстетику не хуже агентов 007. Артур Риччи сохраняет абсолютную, пугающе-холодную невозмутимость. Он переглядывается с Тэхёном, без слов передавая инициативу. Полковник прекрасно помнит, с каким упоением Энигма впитывал все эти шпионские истории про агента 007с младых ногтей, и сейчас Тэ просто обязан сыграть свою партию. Тэхён медленно расплывается в той самой хищной, предвкушающей полуулыбке. Он плавно отталкивается от стены и вальяжно занимает место за столом, напротив русского генерала, поправляя полотенце на бедрах. — Два на два, генерал-майор, — бархатно произносит Тэ, расправляя полотенце на бедрах. — Вы и ваш человек. А я… пожалуй, сыграю за британскую корону. Пруль довольно ухмыляется, принимая вызов, и кивает на соседний стул своему бессменному банщику и помощнику. Михалыч с готовностью кряхтит, усаживаясь напротив Риччи, который садится справа от Тэхёна в качестве второго стратега. В этот момент из угла, где до этого тихо гремел вениками, материализуется Элиас Торн. Док с абсолютно спокойным лицом берет в руки колоду. За годы работы в Институте прикладного анализа, Торн обучил не один десяток профайлеров, так что вести эту «грязную» партию в качестве крупье для него — чистейшее удовольствие. Он с виртуозным щелчком перетасовывает видавшую виды, засаленную колоду, привезенную еще из Афгана, и грациозно выкладывает карты на сукно. Михалыч, недоверчиво косясь на Торна в роли дилера и на лощеных иностранцев, берет в огромные мозолистые ладони свою раздачу, с хрустом сдвигает карты и, сплюнув в сторону, выдает с неподражаемым уральским пафосом: — Понаехали… Собрались тут мне, блин, Бонды, итить папу вашего налево! Контора пишет, а я сдавай… Даже невозмутимый командор Блэквуд, наблюдающий за процессом из полумрака, позволяет себе кривую усмешку. Напряжение в предбаннике мгновенно взрывается тихим смехом. Но происходящее привлекает внимание еще двух зрителей. У дальней стены, переглянувшись, застывают Хосок и Эдди. В глазах обоих мелькает шальная, чисто азартная искра. Эдди достает мобильный телефон, наводит камеру на стол и устраивается поудобнее. Хосок, чуть привалившись плечом к широкой груди британца, с довольной полуулыбкой заглядывает в экран. Это до боли напоминает наемнику ту самую эпичную заварушку в Джибути, когда Эдди точно так же снимал на телефон, как бесстрашный Ви стоял рядом с разъяренной эфой, кинувшейся на сержанта Барро. Только теперь ставки выше, а в главных ролях — их собственные стратеги. Парни включают запись, ловя в объектив каждый напряженный миг этой дуэли. Тэхён бросает короткий взгляд на свои карты, поднимает взгляд на генерала и картинно поправляет волосы. В этот момент Пётр Ильич, щурясь сквозь сизый дым, выпускает струю дыма и насмешливо чеканит с легким акцентом: — Ну, мистер Бонд… с чего начнем нашу миссию? Тэ лишь плавно изгибает бровь, пододвигая к центру стола горсть тяжелых латунных пуль, заменяющих им фишки: —I'm Bond, James Bond. Bond doesn't reveal his cards prematurely, Major General. Surrender, Thorn Элиас Торн, сохраняя идеальную невозмутимость британского академика в рядах Легиона, чуть склоняет голову. Его пальцы плавно, почти гипнотически подхватывают засаленную колоду. Раздается глухой, завораживающий щелчок — и на зеленое сукно ложатся первые карты. Михалыч недоверчиво сопит, сгребая свои латунные пули. Он пододвигает к краю стола щербатую пепельницу, заменяющую им банк, и недовольно бурчит себе под нос, косясь на снимающих эту шпионскую вакханалию парней: — Ишь ты, Джеймс, папу его, Бонд… Кинокомедия, честное слово. Сдавай давай, док, хорош тянуть котейку за Фаберже!. На заднем плане раздается сдавленный смешок Хосока. Он чуть сильнее утыкается носом в плечо Эдди, который, закусив губу от напряжения и азарта, держит телефон так, чтобы в кадр попали и непроницаемое лицо Тэхёна, и хитро прищуренные глаза русского генерала. Карманный репортаж в лучших традициях джибутийских заварушек идет полным ходом. Тэхён медленно веером раскрывает карты, не отводя блеска глаз от Пруля. Напряжение в парилке сгущается настолько, что, кажется, сейчас можно будет прикуривать от воздуха. — Ваше слово, мистер Бонд, — хмыкает Пётр Ильич, вальяжно откидываясь на спинку жесткого стула и постукивая пальцем по столу. — Или мне самому вскрывать этот дипломатический фронт? Тэхён расплывается в той самой фирменной, до жути самоуверенной ухмылке, от которой у Попкина за спиной, начинает дёргаться глаз. Он чуть подается вперед, опираясь локтями на видавшее виды сукно, и его голос звучит так, будто они не в сибирской бане, а в шикарном казино «Рояль» в Монте-Карло. — «Вся жизнь — театр, Пётр Ильич, а люди в ней… агенты Её Величества», — плавно роняет Тэ, перефразируя классику. Он слегка прищуривается, гипнотизируя генерала блеском коньячных глаз. — Хотя, знаете, мне кажется, что шпионить за вами — это всё равно что грабить банк, где нет денег. Слишком просто. Пётр Ильич не тушуется. Он только гуще закручивает усы, выбивая пепел из папиросы прямо в пустую коньячную рюмку. — Просто, говоришь? — хмыкает русский генерал, с интересом разглядывая самоуверенного корейца. — Сдается мне, мистер Бонд, вы путаете берега. В наших краях за излишнюю болтовню можно и без лицензии на убийство остаться… Тэхён картинно поправляет полотенце на бедрах, бросая мимолетный, полный превосходства взгляд на Риччи, который молчаливо одобряет этот допрос с пристрастием. — У легионеров есть правило, генерал-майор… — понижает голос Тэ до бархатного, пробирающего до мураходов баритона. — …старые привычки умирают с трудом. Новые — не успевают прижиться. Он делает эффектную паузу. — И да, я предпочитаю, чтобы мой мартини взбалтывали, но не смешивали. Впрочем, за неимением оного, сойдет и самогон Михалыча. Вскрываемся? На заднем плане раздается тихий, восхищенный стон Эдди: «О боже, он реально думает, что он в кино», а Хосок уже откровенно давится смехом, держа телефон так, чтобы трясущаяся от хохота камера не сбила фокус с лица русского стратега, тянется к ушку Эдди и шепотом произносит: — я расскажу тебе потом, как ТэТэ ошарашил моего аппу, в полтора года, выдав на чистейшем английском «I'm Bond, James Bond», доведя главу клана до истерики! Торн за спиной крупье с каменным лицом подрезает колоду, наслаждаясь этой психологической мясорубкой. Тэхён, отыгрывая роль суперагента на все сто, эффектно сдвигает латунные пули к центру и вскрывает карты. У него на руках оказывается отличная комбинация, но… Пётр Ильич даже глазом не моргает. Русский генерал неспешно тушит папиросу, сгребает свои карты мозолистыми пальцами и, хитро переглянувшись с Михалычем, выдает: — Красиво играешь, Бонд. В кино, наверное, лихо смотрится. Но в разведке главное — не то, какие карты тебе сдали, а кто сидит за столом. Пруль театральным жестом переворачивает свои карты. У него фулл-хаус, кроющий комбинацию Тэ. Англичане на секунду замирают, Блэквуд чуть хмурится, а Риччи понимает, что старый лис их переиграл. Формально — победа генерала. «Матадоры» остаются на делянке отрабатывать «бартер». Но в этот момент вступает сам Риччи, который всё это время молча сидит рядом с Ви. Артур понимает, что победа Пруля — это ловушка, в которую генерал сам себя загнал. — Вы выиграли раунд, генерал-майор, — спокойно, с ледяной вежливостью произносит Риччи, "вынимая из рукава" главный козырь. — Но по правилам MI6, забирая ценные кадры, вы берете на себя ответственность за их контракты. А значит, Кристиан Ви, Санчес Родригес, Доктор Филипп Бушар, Макс Валуа, Эдди Точински, Пьер Жаккар официально подчиняются штабу, но снабжение, защиту от сибирских проверок и прямую связь с Лондоном вы обеспечиваете по первому классу. Без права на учения в метель и без вмешательства вашего областного начальства. Пруль победно ухмыляется, сверкая усами. Ему ровно это и было нужно: элитные инструкторы в части, которые сами себя обеспечат связью и прикроют перед годовой проверкой. По рукам!***
Эдди сидит на диване, плечом к плечу с Хосоком, тихо переговариваясь и рассматривая видео в сто какой то раз. Вдруг дверь приоткрывается. В проеме показывается запыхавшийся и недовольный Михалыч. Банщик в своей неизменной заячьей ушанке машет рукой, подзывая легионера. — Послушай, о юный , облагороженный заморским ветром отпрыск, — хмыкает Михалыч, понизив голос до бархатного баритона, в коем чудится, будто сам Лев Толстой заседает в думской библиотеке. — Не соизволишь ли ты прошелестеть в наши бренные чертоги, али, выражаясь метафорически, метнуться кабанчиком в парную, покуда местный ареопаг почивает всуе? Изволь собрать эти опостылевшие банные ветоши, что заезжие господа изволили раскидать абы как, а взамен, с благословения муз, низвергни на полки свежие простыни. Давай-ка пошустрее, голубчик, в темпе вальса, чтобы вас черти не взяли! Эдди закатывает глаза, но спорить с хозяином банного царства не рискует. Он на секунду замирает, картинно прикладывая руку к груди, и, сверкнув голливудской улыбкой, отвечает с легким заокеанским пафосом: — О, досточтимый хранитель уральских недр и эскулап банного пара! Твой спич пронзил мое сердце, аки стрела Амура. Клянусь всеми богами Олимпа и дедушкой по папеньке, я готов прямо сейчас совершить сей доблестный крестовый поход. Словно заправский ниндзя, прошмыгну я во тьме, соберу бренные лохмотья сих британских варваров и сотворю на полках такую ляпоту, что сам Станиславский прослезится и крикнет: «Верю!». Лечу аки птица, босс, чисто конкретный страйк, зуб даю! В полумраке жаркой натопленной бани тихо и уютно. Эдди методично сгребает влажные простыни и вафельные полотенца, напевая себе под нос, когда до его слуха доносится скрип тяжелой двери. Щелчок засова, глухие шаги — и в предбанник валятся тени. Эдди замирает за деревянной перегородкой. Судя по голосам, это местное руководство: бледный, взмокший полковник Попкин, замполит Дюрекс и вездесущий прапорщик Членов. Кажется, они пришли сюда не столько париться, сколько скрыться от посторонних глаз и переварить весь ужас предстоящего утреннего шмона генерала Пруля. — Ладно, сегодня мы этот цирк худо-бедно пережили, — качает головой Попкин, нервно обматывая себя простынью. — Завтра что делать будем, когда генерал утром всю эту разруху увидит?! Под трибунал пойдем. Медленно и печально. Замполит Дюрекс кивает, присаживаясь на полку и вытирая платком лысину. Прибалтийский акцент от переживаний исчез совсем. — Говорил я тебе, Иваныч… Пиши рапорты! — указывает он пальцем куда-то в потолок. — В небесную канцелярию? — Членов, как всегда, вставляет свои пять копеек. — Начальству, Лука, — качает головой замполит. — Пиши не пиши, до жопы дверка, — отрезает Попкин, тяжело присаживаясь на лавку. — Мы вроде как на бумаге числимся, а средств нам не переводят. Так что готовьтесь завтра к персональному аналу от Пруля. Нам пиздец, господа офицеры. Эдди аккуратно, стараясь не хрустнуть досками, жмет плечами, забирает охапку белья и пулей вылетает из бани. Вернувшись в гостевое крыло, он на полусогнутых зовет своих на экстренный совет, жестами приказывая «Матадорам» собраться вокруг. Эмоционально, в лицах, пересказывает панику Попкина, Дюрекс и Членова. Все «Матадоры» синхронно поворачиваются к Кристиану Ви. Тэ сидит на стуле, лениво скрестив руки на груди и примерно понимая, о чем сейчас попросят его друзья. — Ви, — подмигивает Эдди. — Ну ты же можешь? Типа… навести морок на генерала? Чтобы он действительное принял за желаемое? — В смысле? — приподнимает бровь Тэхён. — Ну, засрать ему мозги! — чисто по-русски поясняет Пьер, нанося крем на руки. — Вот будет он идти по плацу, так пусть ему кажется, что вокруг чистота и порядок. Или в санчасть нос сунет… — В санчасти, — вздыхает Док, — полный пиздец, господа. Кроме упаковки бахил, масок и бинтов с анальгином — нихрена нет! Легионеры смотрят на Кристиана Ви. Санчес теребит березовый веник. — Ты же понимаешь, если всё будет нормально, то и мы тут протянем еще год в относительном покое, — говорит испанец. — Ну, не знаю, — хитро улыбается Ви. — А вы что делать будете? — Я салаг на плац выведу, — пожимает плечами Санчес, — я им не прапорщик Членов, у меня не забалуют! — Ну, я могу курс политэкономии прочитать в учебных классах, — краснеет Макс, — а кто посмеет уснуть на моей лекции, Санчес двадцать кругов по стадиону организует! — Тогда я в спорт зале! — Эдди ловит взглядом Хосока, — пусть смотрят на мое тело и завидуют, может у кого то желание проснется подкачаться? — Умоляю! Не дай ему на пушечный выстрел подойти к санчасти, Ви! У него на месте инфаркт приключится от того, что он там увидит…— Док смотрел на Тэхёна глазами Кота из Шрека. — Вот вчера, Шмурдяк, из пятой роты, ну знаете его, невысокий, полпидара ростом, — Док касается ладонью своей груди, указывая на рост того, о ком рассказывает, — зашел в санчасть с жалобой на мигрень и боли в животе. Военврач ему таблетку протягивает, обезбол, ломает пополам и говорит: в правой руке от головы, в левой — от жопы и не перепутай, боец! Матадоры заржали. — А меня не ищите завтра, у меня дела в гараже, — с видом заговорщика пробубнил Пьер.— Я нашему Михалычу в спор проиграл… Так он меня, старый черт, развел на мини -тачку, с движком от колымаги Членова. Цитирую: хочу объезжать свои угодья, аки барин! Пока в бане для старших офицеров и гостей из Легиона гремят байки про Афган от Михалыча под забористую настойку, элитные наемники бросают многозначительные взгляды на Эдди, который откровенно пожирает глазами Чон Хосока. — Бля… — ухмыляется Пьер. — Надо решать, что с этими голубками делать. В каптерке вроде диван устойчивый? Может, туда их на ночь? А то в казарме они шуму наделают, бойцы не уснут. Санчес молча кивает, понимающе хмыкает и лезет в карман шинели Членова за заветной связкой. — Держи, — перехватывает инициативу испанец, протягивая Эдди тяжелый ключ с биркой. — И это… не опозорь достойное звание легионера, что ли. В разговор неожиданно влезает Док. С самым невозмутимым видом он извлекает из кармана тюбик крема для рук, аккуратно подходит к Эдди и, пряча глаза, шепчет что-то на ухо. От этого интимного совета у сурового наемника мгновенно вспыхивают щеки, заливаясь краской, как у застенчивого омеги. — А чей-та я снизу-то сразу? — возмущенно шипит Эдди, забыв про всякую конспирацию и британский акцент. — У нас, между прочим, демократия! Хосок, уловив обрывок фразы и заметив смущение своего «Шипра», только довольно щурится, подходит ближе, обнимая британца за могучие плечи и окончательно лишая того шансов на отступление. — Ладно, — зевает Ви, — расходимся. Утро вечера мудренее! Завтра с утра устроим показательные выступления, а сейчас, всем спать!***
Утренний свет с трудом пробивается сквозь заледеневшее окно предбанника, разрезая густую, пропахшую вениками и вчерашними байками мглу. Артур Риччи сидит на нижнем ярусе полки. Несмотря на жесточайший тремор и бурю в желудке после ядерной настойки Михалыча, полковник MI6 держит спину прямо. Он всеми силами старается сохранить лицо — холодное, непроницаемое, истинно британское. Командор Блэквуд рядом с ним выглядит чуть менее «агентурно», тихонько постанывая и с тоской глядя на пустую бутылку из-под минералки. Артур Риччи, цепляясь за деревянную обшивку, выпрямляет спину и, чеканя шаг (насколько это позволяет предательский шум в висках), направляется к единственному источнику истины — запотевшему зеркалу умывальника. Он проводит рукавом по холодному стеклу, стирая белесую изморозь, и замирает. В отражении на него смотрит не лондонский денди и не хладнокровный полковник MI6. Оттуда на Артура таращатся воспаленные, горящие лихорадочным диким огнем глаза. Мертвенная бледность кожи контрастирует с всклоченными волосами, торчащими в разные стороны, словно антенны, улавливающие сигналы прямиком из космоса. Риччи медленно отводит взгляд от зеркала и находит в полумраке командора. Блэквуд сидит на нижней полке, обхватив голову руками. Он выглядит… пугающе похоже: помятый, сбившийся с пути и потерявший всякий лоск командор. И вид этого удручающего зрелища, как ни странно, производит терапевтический эффект. Уголки губ Риччи слегка приподнимаются в жалкой, но до жути гордой усмешке — осознание того, что страдает он не в одиночестве, мгновенно поднимает боевой дух разведки. — Где мы? — с театральной трагичностью и хрипотой в голосе, достойной шекспировского Лира, произносит Артур, кивая на их зеркальные двойники. Блэквуд с трудом разлепляет глаза и смотрит на коллегу с философской тоской. — Не важно, где мы, Артур, — хрипит командор, морщась от резкого звука собственного голоса. — Главное… кто мы? В этот момент за дощатой перегородкой раздается знакомое, залихватское кряхтение Михалыча, звяканье граненых стаканов и предвкушающее: «Ну что, орлы заморские, почистим пёрышки?» В руках у Михалыча — граненый стакан с мутноватой, ледяной жидкостью, от которой исходит убойный аромат хрена и перца. Банщик щурит хитрый глаз, оглядывая бледных иностранцев, и с барским достоинством водружает стакан на стол, пододвинув ближе тарелку с ядреной квашеной капустой. Риччи, сохраняя остатки дипломатического этикета, чуть приподнимает ладонь, жестом вежливо, но непреклонно отказываясь от предложенного «антидота». —Спасибо, но нет, — с легким акцентом произносит Артур, надеясь, что его поймут хотя бы интонационно. Михалыч, естественно, ни слова по-английски не понимает, но отказа не принимает. — Сей чудный эликсир, господа заморские, есть истинная услада для мятущегося в потемках разума. Ибо сказано: не та горечь крепка, что на языке, а та, что поутру возвращает бренное тело из чертогов Аида. Примите же сей дар, уподобившись путникам в пустыне, дабы не усопнуть во грехе уныния. Ибо утро вечера мудренее, а хреновуха — всему голова…— он с отеческим пониманием смотрит на страдающих иностранцев и, глядя куда-то сквозь них в распахнутое морозное окно, изрекает глубоким, бархатным баритоном. Риччи с ужасом смотрит на стакан, в котором жидкость угрожающе колышется. Командор Блэквуд, бледный, как сибирский сугроб, отползает к стене, поднимая руки в знак капитуляции. Артур Риччи, стиснув зубы и продолжая держать спину, как истинный джентльмен, переводит взгляд на Блэквуда, молчаливо сигнализируя: «Я понятия не имею, что он сказал, но это звучит угрожающе и одновременно возвышенно». — Артур, сопротивление бесполезно. Это традиция. Если откажетесь — обидите хозяина, а обиженный уральский банщик страшнее любого трибунала. Генерал Пруль откидывается назад, утирая выступившие от смеха слезы, и начинает переводить это великолепие на английский, смакуя каждое слово: — Он говорит, господа, что этот напиток — бальзам для вашей грешной и уставшей души. Цитирую: «Примите сей дар, иначе сгинете во тьме, а похмельный рассол есть краеугольный камень дипломатии». Тяжелая дверь умывальной зоны чуть приоткрыта. В узкую щель, затаив дыхание и боясь лишний раз моргнуть, взирают три пары глаз. Бледный, взмокший полковник Попкин, замполит Дюрекс и прапорщик Членов наблюдают за тем, как элита британской разведки пытается восстановить картину мира у запотевшего зеркала. В этот момент за спинами крадущихся офицеров раздается шорох. Попкин вздрагивает, но тут же отмахивается, не сводя взгляда от иностранцев. Замполит Дюрекс нервно поправляет съехавшие набок очки, а Членов, уловив суть их утренней драмы, осторожно наклоняется к уху подполковника и шепчет с надеждой в голосе: — Товарищ полковник… А ведь если они сейчас примут на грудь фирменного эликсира от Михалыча, то захмелеют пуще прежнего. Глядишь, с бодуна-то… генерал и вовсе забудет про эту свою инспекцию по объектам. И нас с делянок не погонят, и доки целы останутся? Попкин задумчиво облизывает пересохшие губы, переводя взгляд то на многострадальных британцев, то на сизый дым, уже тянущийся из парилки, где гремит заветная уральская настойка. — Сомневаюсь, — снова тянет на прибалтийский манер Дюрекс, не отрывая взгляда от шатающихся британцев. — После опохмела Михалыча они почувствуют второе дыхание… а это значит, господа, что накроется наша служба тем самым медным тазом… — Медленно и печально, — Членов обреченно сглатывает, не сводя глаз с замполита. — Нет, Лука, — Дюрекс тяжело кладет ладонь на плечо прапорщика, — быстро и без смазки. Словно услышав обреченный шепот за дверями, генерал-майор Пруль залихватски опрокидывает в себя граненую стопку, смачно и громко крякает, от души хлопает себя ладонями по ляжкам и, не задерживаясь, босиком и в одной простыне выбегает на морозный утренний мороз. Под немое, граничащее с ужасом удивление иностранных гостей — чопорных британцев— сибирский генерал с молодецким рыком падает в сугроб и начинает яростно обтираться колючим снегом, поднимая вокруг себя целую бурю из белых искр. Михалыч стоит на крыльце рядом, бережно держа в руках тяжелую овчинную дубленку. Банщик щурится по-хозяйски и выжидающе смотрит на начальника, намереваясь в следующую же секунду накинуть тулуп на широкие альфьи плечи, как только процедура принесет генералу небывалое, сакральное наслаждение. Артур Риччи застывает у узкого окна предбанника. Со стороны он сейчас до боли напоминает статую «Мыслитель» Родена: обернутый в простыню, британский полковник упирается подбородком в кулак, с научным прищуром и философской тоской наблюдая за тем, как живая легенда российской армии добровольно истязает себя в сугробе. Риччи тяжело, с легким запахом вчерашней хреновухи выдыхает на заледенелое стекло и, не отрывая взгляда от утреннего фарса, тихо произносит: — Мне никогда не понять русской души, командор. А это значит, что и военную тайну этих русских, нам не видать, как собственных ушей… Блэквуд, стоящий чуть позади и все еще аккуратно массирующий виски, только молча соглашается, предпочитая не задавать лишних вопросов. Пруль вошел в баню так, словно вчера провел целый день в тренажёрном зале, а не выпивал всю ночь на пролет. Окинув замерших Риччи, Блэкбуда, Попкина, Дюрекса и Членова, он весело подмигнул и произнес сакральную фразу: — Ну -с, а теперь посмотрим, что нам покажет проверка? Веди, Попкин, показывай мне и моим новым друзьям свои владения! Дюрекс за спиной генерала отчаянно поправляет съехавшие на переносицу очки, мысленно начиная прощаться с пенсией, а прапорщик Членов предусмотрительно делает полшага назад, растворяясь в плотном предбанном воздухе. Пётр Ильич, игнорируя общую атмосферу панихиды, молодецки отряхивает ладони и широким, гостеприимным жестом указывает на выход. — Чего застыли, как на параде? — весело гремит Пруль, поигрывая желваками. — Полковник, Командор, одевайтесь, обувайтесь — и айда на рекогносцировку. Время — деньги, а у нас, как вы помните, бартер на носу. Риччи молча кивает, принимая вызов. Несмотря на предательский гул в голове, он гордо расправляет плечи, бросает короткий взгляд на Блэквуда: «Держимся, командор. Мы разведка Его Величества или где?» Командование части обреченно плетется впереди, ведя инспекцию как на Голгофу. Подполковник Попкин, чувствуя, как предательски холодеет спина, распахивает тяжелую дверь, ведущую на главный плац части… И тут у Попкина не просто дергается глаз — он замирает с открытым ртом, а прибалтийская невозмутимость Дюрекса трещит по швам. Вместо привычного утреннего пейзажа — покосившихся заборов, луж мазута, бродячих собак и унылых срочников в рваных бушлатах — перед глазами процессии предстает картинка из голливудского блокбастера о секретной базе. Идеально ровный, зеркальный асфальт, ослепительно белый снег, аккуратно убранный в геометрически правильные сугробы. А на самом плацу, сверкая выправкой и равняясь по струнке, стоит батальон. Бравые, подтянутые бойцы в отглаженной форме чеканят шаг под чутким и грозным руководством Санчеса, который раздает команды на чистейшем, пробирающем до костей русском мате, звучащем почему-то до жути гармонично. Подполковник Попкин стоит ни жив ни мертв, вытянувшись по струнке и плотно сжав губы, боясь произнести хоть слово. Зато сам генерал-майор Пруль преображается на глазах. Расправив плечи и выпятив грудь, он становится похож на гордого сибирского… павлина. Пётр Ильич вальяжно поворачивается к Артуру Риччи и с нескрываемым, чисто генеральским превосходством оглядывает полковника MI6. В его прищуренных глазах так и читается: «Ну что, заморский ты агент? Видал, как надо? Мои орлята не хуже твоих легионеров! Риччи чувствует этот красноречивый, полный ехидства взгляд, но держит лицо. Английская выдержка не позволяет ему показать и тени замешательства — Артур лишь чуть приподнимает бровь, изображая на лице вежливую, холодную статую. — Впечатляющая выучка, генерал-майор, — процеживает сквозь зубы Риччи, внутренне надеясь, что мираж идеального плаца не растворится так же внезапно, как появился. Пруль самодовольно ухмыляется, оглушительно хлопая себя по бедру. — А то! — басит он, наслаждаясь моментом. — Ну что, господа инспекторы, куда направим нашу рекогносцировку дальше? — Может начнем с кузницы духа и тела?! — командует генерал-майор, косясь на Риччи с немым вызовом. Подполковник Попкин молча, стиснув зубы и мысленно прощаясь с остатками своей карьеры, ведет комиссию в спортзал. Дюрекс и Членов плетутся следом, готовые в любой момент провалиться сквозь идеальный плац. Но стоит распахнуть дверь спортзала, как все опасения разбиваются о суровую, но «эстетически прекрасную реальность». В просторном, залитом утренним светом зале царит образцовый порядок. В центре стоит Эдди. Скинув верхнюю форму и демонстрируя безупречный, рельефный торс и широкие плечи, он отрабатывает показательную программу. Легионер двигается с грацией хищника, демонстрируя филигранную технику из разных боевых искусств: резкие удары из муай-тая сменяются плотными борцовскими захватами и молниеносными выпадами из бокса. На скамейках сидят срочники — они не просто смотрят, у них горят глаза, а некоторые инстинктивно пытаются повторить движения за накачанным альфой. Рядом с залом, привалившись плечом к косяку, стоит Чон Хосок. Заметив идеальную линию бедер Эдди, которой он собственноручно обладал этой ночью, и то, как напряжены его мышцы при каждом ударе, кореец довольно щурится, с трудом сдерживая желание присвистнуть. Пруль самодовольно складывает руки на груди, бросая красноречивый взгляд на Риччи. Мол, «видите, как ваши «подарочки» мотивируют личный состав?» Риччи сохраняет абсолютную, пугающе-холодную невозмутимость британского полковника, хотя сам с удовольствием оценивает уровень подготовки наемника. Командор Блэквуд одобрительно хмыкает, чуть склонив голову.« Моя школа!» Пётр Ильич Пруль, окончательно уверовав в непогрешимость устроенной показухи, победоносно подкручивает ус и вальяжно направляется по коридору дальше. — А теперь, господа офицеры, извольте оценить теоретическую подготовку. Ум — это, знаете ли, главное оружие бойца, — басит генерал-майор, открывая дверь учебного класса. Попкин, стиснув зубы до скрежета, покорно семенит следом, а Дюрекс с Членовым уже готовятся к худшему. Но вместо привычного храпа на задних партах и запыленных плакатов, комиссия видит картину, достойную Оксфорда. В аудитории звенящая тишина. У доски, заложив руки за спину и чеканя каждое слово, стоит Марк. С совершенно академическим и непроницаемым лицом, он вдохновенно вещает российским солдатам про прибавочную стоимость, финансовые потоки Легиона и неоклассическую политэкономию. Срочники конспектируют с таким пугающим энтузиазмом, что, кажется, еще пять минут такой лекции — и они сами разработают план по захвату мирового рынка. На первом ряду сидит особо бледный курсант, который от страха получить двадцатикратный кроссфит-круг по стадиону боится даже моргнуть. Пруль самодовольно переводит взгляд на Артура Риччи. Мол, «ну что, съели? Не только мышцами едиными!» Риччи лишь холодно и отстраненно кивает, демонстрируя безупречную британскую выдержку, хотя в глазах Блэквуда мелькает искра искреннего уважения к такой многоуровневой дезинформации. « Кристиан Ви, — проносится в голове Риччи, — каков проныра! Это ж надо так искусно «замылить» глаз генерал майору и командованию части!» Комиссия покидает учебный класс и неспешно продвигается по коридору. Впереди вышагивает Пётр Ильич. Генерал-майор откровенно светится от удовольствия, широко размахивает руками и щедро расточает похвалы удивленному, но безмерно счастливому Попкину. Замполит Дюрекс и вовсе идет с ошарашенным видом, а прапорщик Членов, в захлеб рассказывает генералу , сколько сил приложил к тому, чтобы часть засверкала по новому ,тихонько присвистывая себе под нос, косится на идеальные стены казармы, начиная всерьез верить, что они и правда переехали в элитный гарнизон. А вот позади генеральской процессии, чуть поодаль, к шагающим британцам незаметно присоединяется Элиас Торн. Старый профайлер буквально светится от профессионального восторга и с трудом сдерживает довольную улыбку. — Это высшее мастерство, которое я вообще мог представить! — доверительно шепчет Торн прямо на ухо Риччи, понизив голос до минимума. — Ты же понимаешь, Артур? Риччи сохраняет каменное, истинно британское лицо, но и сам не отводит задумчивого взгляда от спины Пруля. — То, что Энигма способен на такие фокусы со считыванием и стиранием памяти, я в курсе, имел удовольствие столкнуться с этим еще в Джибути, — с легкой хрипотцой отзывается Артур. — Но ты прав, Элиас. У этого балагана есть вообще какое-то научное или, вернее, агентурное название? — Он ввел всю часть в тотальный, комплексный морок, — восхищенно отзывается Торн, чуть поправляя очки. — И мало того, он заставил русского генерала поверить в то, что априори не существует! Я черт возьми, не знаю, как он это проворачивает на такой площади. Тиен, например, та просто с ноги врывается в чужой мозг и перенастраивает его под свои нужды. Но то, что сделал Тэхён... это филигранная, ювелирная работа. Полковник Риччи идет молча, методично обдумывая слова дока. Безусловно, иметь такую боевую единицу в рядах Легиона — колоссальный ресурс. А если… чисто гипотетически… переманить этот феномен в MI6? На кону интересы короны, и перспектива выглядит слишком соблазнительно. Торн косится на коллегу, безошибочно считывая микромимику и этот хищный блеск в глазах британца. — Я слишком хорошо знаю этот взгляд, Артур, — безжалостно перебивает мысли Риччи старый профайлер, криво усмехнувшись. — Даже не думай! Раньше я бы сказал, что за Ви стоит его омма Исыль, но теперь...когда есть еще и Тиен, просто оставь свои несбыточные желания при себе. Комиссия во главе с сияющим Прулем и бледным, но уже почти поверившим в чудо Попкиным покидает корпус и спускается на крыльцо. Идеально вычищенный плац встречает их слепящей белизной. Орлята Санчеса всё так же безупречно стоят в строю, ожидая дальнейших указаний. Пётр Ильич, упиваясь своим триумфом и бросая полный превосходства взгляд на идущего позади Риччи, делает широкий, вальяжный шаг вперед. Генерал-майор мысленно уже ставит себе галочку за «образцовую интеграцию международных кадров», как вдруг… Генеральская нога предательски съезжает на скрытой под тонким слоем снега наледи. Массивное тело Пруля мгновенно теряет центр тяжести. Пётр Ильич взмахивает руками, пытаясь ухватиться за морозный воздух, издает сдавленный звук и с оглушительным, совершенно не «генеральским» треском рушится на зеркальный асфальт, больно приложившись пятой точкой. Блестящая ушанка слетает с головы и катится прямо к начищенным сапогам замершего в строю курсанта. На плацу воцаряется гробовая, звенящая тишина. Бравые срочники забывают, как дышать. У подполковника Попкина, только-только начавшего отходить от шока, глаз начинает дёргаться с новой силой. Замполит Дюрекс судорожно сглатывает, понимая, что этот «полёт шмеля» сейчас может разрушить всю иллюзию идеальной дисциплины. Прапорщик Членов предусмотрительно делает вид, что он здесь просто элемент ландшафта. А Пётр Ильич, пытаясь сохранить остатки былого величия, багровеет лицом, резко садится на асфальте и ошарашенно хлопает глазами, переводя взгляд на свои внезапно разъехавшиеся ноги. Артур Риччи, наблюдая эту сцену, останавливается. На его лице не дрожит ни единый мускул, но в глазах читается неподдельное, чисто британское торжество. Полковник MI6 чуть наклоняет голову, с вежливой иронией глядя на поверженного «павлина». Полковник Попкин сдавленно ойкает и первым срывается с места, чтобы помочь командиру. Замполит Дюрекс и прапорщик Членов бросаются следом, неуклюже скользя по идеальному льду. Они подлетают к Пётру Ильичу, подхватывают его под руки и пытаются водрузить на ноги, но стоит генералу перенести вес на правую ступню, как он глухо рычит, лицо его бледнеет, и он снова мешком оседает на асфальт. — Сука… — шипит Пруль, хватаясь за плечо Торна. — Подвернул, папа её, на ровном месте. Попкин в панике озирается по сторонам. До санчасти, расположенной в самом дальнем крыле гарнизона, пилить и пилить — как говорят в этих краях, за три версты, или, если совсем честно, за те самые три пизды. С таким диагнозом бравый генерал туда точно сам не дойдет, а тащить тушу в полтора центнера на себе через весь плац — верный способ надорвать спину всему штабу, а у Попкина- геморрой, ему тяжелее стакана подымать нельзя. Пока Пётр Ильич кряхтит, безуспешно пытаясь подняться, из рядов идеально выстроившегося строя строевым шагом отделяется Санчес. Испанец подходит к сгрудившейся у генерала толпе, абсолютно спокойным шагом, и, сохраняя абсолютную невозмутимость, берет командование ситуацией на себя. — Напрягать поврежденную стопу крайне нежелательно, — авторитетно заявляет Санчес, бросив беглый взгляд на распухающий голеностоп. — У нас в отряде есть специалист по нестандартным инженерным решениям. Пьера просто надо позвать. В гаражах он. Подполковник Попкин растерянно хлопает глазами. Членов в шоке, что в его родимых гаражах, там где отдала богу душу его любимая "ласточка" , Жигули 1966 года выпуска, какой то , папу его разтуды, француз, обосновался! В этот момент скрипит дверь административного корпуса, и на крыльце показываются вышедшие из учебки Эдди и Хосок. Загорелый, высокий легионер о чем-то оживленно говорит, жестикулируя, а кореец идет чуть сбоку, с неприкрытым восхищением разглядывая такое красивое лицо своего альфы . — Эдд! Дуйте быстро в гаражи за нашим «Кулибиным». И прихватите то, что Пьер там мастерит втихаря от всех, эта штука нам сейчас пригодится! Эдди на секунду замирает, переводит взгляд на страдающего генерала, затем на ухмыляющегося Санчеса и понимающе кивает. — Так точно, босс! — отзывается тот и, подхватив Хосока под локоть, срывается с места в сторону боксов, поднимая вокруг себя шлейф того самого пьянящего запаха влажного лесного мха. — Ну что, товарищи офицеры… — сквозь зубы цедит Пётр Ильич, опираясь локтем о плечо Торна и сверля бледного Попкина испепеляющим взглядом. — До инспектировались. Чего встали как истуканы? Несите носилки. И чтобы через две минуты фельдшер был здесь, иначе я вас всех личным составом на делянку отправлю снег чистить. Спустя минут десять появляется Пьер. Из того самого «говна и палок» — чудом уцелевших на складах остатков старой мототехники, списанных стеллажей, пары аккумуляторов, рамы от садовой тележки и, самое главное, безжалостно раскуроченных «Жигулей» прапорщика Членова — Пьер собрал настоящий мини-багги. Этакая зубастая, гремящая, но на удивление бодро едущая конструкция, подозрительно напоминающая гибрид газонокосилки, вафельницы и гольф-кара, с гордо приваренным командирским сиденьем. Пруль, , картинно поглаживая ус, скептически оглядывает это «ноу-хау» инженерной мысли наемников. — И это… чудо враждебной техники… поедет? — с сомнением хмыкает генерал, с грустью глядя на свою опухшую лодыжку. — Мон ами, эта штука быстрее, чем ваш джип, и тише, чем крадущийся в кустах песец, — ухмыляется Пьер, помогая Прулю аккуратно умоститься на сиденье и закинуть больную ногу на специально прибитую дощечку. Эдди с водительского места поворачивает ключ зажигания. Раздается жуткий треск, похожий на предсмертный хрип бензопилы, но «вундервафля» неожиданно плавно трогается с места, послушно руля по расчищенному плацу. Хосок, стоящий неподалеку, тихонько закрывает лицо ладонью, не выдерживая этого сюрреалистичного цирка, пока Пьер бежит рядом с тележкой, продолжая воодушевленно декламировать: — И какой же русский не любит быстрой езды, о, mon ami! Как писал Лев Николаевич в письме к графу: «едемте, батюшка, негоже орлу в клетке чахнуть»! — Ну, черти… — ворча, выдыхает Пруль, вцепившись побелевшими пальцами в импровизированный поручень из черенка лопаты. — Достоевский с Толстым в гробу перевернулись, глядя на твоих «Матадоров», Риччи! Но черт побери, моя задница говорит вам спасибо. Эпическая картина: генерал Пруль, верхом на жужжащем, дребезжащем конструкторе «Сделай сам», щедро украшенном синей изолентой, торжественно проплывает мимо КПП. И тут в ворота гарнизона вваливается Кристиан Ви. Его вид настолько контрастирует с уставной частью, что даже двигатель импровизированного гольф-кара будто начинает кашлять в изумлении. Ви выглядит как персонаж древних легенд или ожившая иллюстрация к сказке про берсерка : на плечах — увесистые связки тушек тетеревов, в руках — огромные, чешуйчатые рыбины, переливающиеся на сибирском солнце, как слитки чистого серебра. От Энигмы валит густой пар, он дышит тяжело, но уверенно. Пруль, прищурившись от такой наглости, резко тормозит «колесницу». Пьер, идущий рядом, картинно прислоняется к борту тележки, закатывает глаза к небу и декламирует: — «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!» — восклицает француз, указывая на добычу Ви. — Посмотрите, генерал, как сей муж добывает пропитание, словно Робинзон на необитаемом острове! Пруль переводит взгляд с «литературного» француза на Ви, а затем на гору дичи, которая явно перекрывает все разумные нормативы по охоте на квартал вперед. — Членов, почему твой боец, как свободный студент, шныряет через КПП, СЛОВНО ПО БУЛЬВАРУ? — гремит Пруль, хотя в голосе уже отчетливо слышится не гнев, а неподдельное, граничащее с шоком любопытство. Генерал оглядывает тушки зайцев, потом — гигантских рыбин, которые явно были добыты не сетью, а голыми руками. — Гипнозом их брал? — хмыкает Пруль, и в его глазах проскакивает искра азарта. Риччи, Торн и Блэквут замерли. — Гипнозом? — улыбается своей фирменной, чарующей улыбкой Ви, и над частью начинает неуловимо пахнуть свежим морозным арбузом. — Увы, если бы я обладал такими возможностями, разве служил бы я скромным наемником в Легионе? Риччи, Торн и Блэквут синхронно выдохнули... Пруль смотрит на этого «охотника», потом на свою подвернутую ногу, затем на самодельную тележку, на которой он сидит, и вдруг — впервые за всю инспекцию — начинает тихо, утробно хохотать, переходящий в булькающий кашель. — Ну, цирк с конями в чистом виде… — выдыхает он, утирая слезу усами. — У меня тут не в/ч, а зоопарк на выезде сплошного особого назначения. Ладно, «Робинзон», не стой столбом, неси добычу прямо к Михалычу! Михалыч у меня сегодня явно будет в ударе. Двигай дальше, Пьер, пока я не решил, что это всё мне привиделось от удара головой об асфальт! Спустя 15 минут генерала торжественно выкатывают на крыльцо санчасти. Местная свита в лице бледного Попкина, замполита Дюрекса и офигевшего Членова застывает в изумлении, открыв рты, а Элиас Торн с каменным лицом отворачивается к сугробу, чтобы не расхохотаться в голос. Двери открываются, и процессия заезжает внутрь. Петра Ильича прошибает легкий шок. Никаких обшарпанных стен, запаха хлорки или унылой плесени в углах. Идеальная, звенящая чистота. Стерильность, которой позавидовал бы иной столичный институт Склифосовского. У порога их встречает легионер Док. Он молча, с уважительным кивком, протягивает генералу и его свите одноразовые бахилы и медицинские маски, не дожидаясь распоряжений замполита. Затем указывает на дозатор с антисептиком на стене и спокойно, с мягкой***
Генерал майор Пётр Ильич Пруль, восседая на своем зубастом, дребезжащем мини-багги с зафиксированной больной ногой, самодовольно подкручивает ус. Он победоносно оглядывает вытянувшихся по струнке Попкина, Дюрекса, Членова, стоящих неподалеку «Матадоров» и холодных британцев. Его глаза хитро щурятся: — Отлично! — басит он, наслаждаясь моментом. — Эту проверку вы прошли! Готовьтесь к годовой, в конце декабря! И, да... тогда я уже приеду не сам... — Пруль многозначительно крутит ус и указательным пальцем выразительно тычет вверх, в свинцовое ноябрьское небо. — Возможно, с кем-то из верхушки... На пару секунд повисает звенящая тишина, пропитанная запахом ноябрьского морозца и хвои. Генерал, довольный произведенным эффектом, кивает Пьеру, и их зубастый мини-багги с тихим треском начинает отъезжать, увозя довольного генерала, офигевшего Торна и грустного Хосока к воротам КПП... Но слова о «звездах» и декабре падают на плечи полковника Попкина не просто грузом, а бетонной плитой. Попкин медленно, словно ломаясь под невидимым весом, опускает голову. В его глазах — полное, опустошающее осознание финала. Он помнит, в каком состоянии его часть, и знает, что никакое чудо не спасет их в декабре, когда приедет реальная московская комиссия. Его просто сотрут в порошок. Он не выкрутится. Второй раз это чудо провернуть невозможно. В голове у уставшего, брошенного полковника, который годами пытался хоть как-то удержать этот гарнизон на плаву, проносится лишь одна, страшная и пугающе-простая мысль: «Это конец. Больше никаких отсрочек. Единственный способ не позорить мудир и не тащить людей под трибунал — это… пустить себе пулю в лоб. Так будет честнее». И эту страшную, вязкую капитуляцию, эту черноту в его сознании внезапно считывает Тэхён. Энигма, стоящий неподалеку, замирает. Вертикальные зрачки на секунду расширяются. Он привык к играм разума, к шпионским многоходовочкам Риччи и к браваде «Матадоров», но сейчас он лицом к лицу сталкивается с неподдельной, животной человеческой безысходностью. Тэ в шоке. Он-то думал, что они просто разыграли спектакль, чтобы помочь гарнизону, а теперь видит, что негласный приказ генерала стал для Попкина смертным приговором. Попкин, тяжело вздохнув и не поднимая глаз, начинает медленно разворачиваться, направляясь в сторону своего кабинета — туда, где в сейфе лежит табельное. Услышав про годовую проверку в декабре, Риччи и командор Блэквуд переглядываются. Блэквуд чуть склоняет голову и тихо шепчет Артуру на ухо: — Артур, мы в конце декабря приглашены в Китай. Может, залетим и сюда? Но только не предупреждая? Очень мне хочется посмотреть, как мои альфы справятся... Риччи без единой эмоции на лице смотрит на командора и лишь незаметно кивает головой. В их плотном графике это определенный риск, но… Артуру и самому чертовски интересно. Ему не терпится увидеть, заставит ли Энигма высшее руководство российской армии поверить в свой блеф, или его «Матадоры» всё-таки научились брать ответственность на себя, превратив иллюзию в железобетонную реальность? Они прилетят через месяц-полтора. Ровно перед декабрьским смотром. Это будет идеальная проверка. А спустя время, на заснеженной бетонке аэродрома, тяжело гудит турбинами привычный военно-транспортный борт Легиона. Риччи и Блэквуд стоят у самой лестницы, готовые подняться на борт. «Матадоры» сбились в кучу чуть поодаль, совершенно не понимая, что их ждет дальше. — Я вернусь за вами через год, — произносит Риччи тихо, из-за чего парням приходится буквально вслушиваться в каждое слово. — И не дай бог, я не увижу всего того, что увидел сегодня. Морок… когда-то спадет, рядовой Ви, а память о вас останется. Как впрочем , и судьбы тех, кто отдал годы жизни этому месту. Так что, дерзайте. Года вам хватит.
