Часть 46
27 июня 2026 г., 14:32
Тяжелый армейский джип плавно свернул с трассы, уходя в сторону генеральского коттеджа, и мягко заскользил по заснеженной дороге. В салоне стояла плотная, вязкая тишина, которую нарушал лишь тихий гул печки и монотонное шуршание шин по наледи.
Пётр Ильич сидел на переднем сиденье, неестественно прямо выпрямив спину, но всё в его позе выдавало запредельное напряжение: руки, лежавшие на коленях, были сжаты с такой силой, что побелели костяшки, а желваки на обветренном лице ходили ходуном. Казалось бы, ему только что показали не просто уставную часть, а настоящую военную «конфетку» — вылизанный плац, лучших тренеров, бодрый молодняк. Но вместо того чтобы расслабиться и радоваться успеху, генерал нервно дёргал воротник, тяжело сглатывал и то и дело бросал затравленные, лихорадочные взгляды в зеркало заднего вида.
Сидящий позади Элиас Торн не упускал ни единой детали. Профайлерский опыт работал как часы, считывая микрожесты и мимику с точностью рентгена: вот Пётр Ильич машинально трёт висок, его взгляд мечется, а дыхание становится поверхностным.
«Давай, — мысленно подгонял его Торн, наблюдая за этим внутренним кипением. — Раскрой себя... психани! Можешь даже заматериться по-русски, выплесни это напряжение, только не сиди молча, не загоняй себя в угол...».
Но Пруль лишь упрямо молчал, плотно сжав губы и до боли сощурив глаза. Выждав ровно минуту и поняв, что он сам сейчас просто лопнет от этого давящего молчания, Элиас подался вперед и спокойно, без тени давления произнес: — Пётр Ильич, до вашего дома еще минут десять? Попросите водителя притормозить. Я сам сяду за руль и вас довезу, а ваш адъютант и Хосок пусть пройдутся, подышат прекрасным морозным воздухом.
Джип плавно замер у обочины, глухо урча мотором. По короткому кивку генерала водитель и Хосок молча выбрались наружу, плотно притворив двери и оставляя Элиаса Торна с Петром Ильичом наедине. В наступившей тишине Торн неторопливо откинулся на спинку сиденья, не сводя с генерала проницательного взгляда, в котором не было ни капли осуждения — лишь холодная, отрезвляющая констатация.
— Вы взрослый, сильный альфа, генерал... но до сих пор верите в сказки, — тихо произнес Элиас, и в его голосе не прозвучало ни единой вопросительной нотки.
Торн отчетливо уловил этот момент там, на делянке: когда генерал впервые оглядел вычищенный плац , сытых и довольных солдат, на его лице промелькнуло выражение не командирской гордости за подчиненных, а какого-то наивного, почти детского изумления. Пруль смотрел на эту искусственно созданную "конфетку" так, словно перед ним распахнулись двери в Нарнию, где проблемы решаются сами собой, или все же легионеры так постарались? Хотелось верить в первое... но Элиас Торн мягко и безжалостно тыкал его носом в эту опасную слепоту. И сейчас Пруль сидел перед Торном, словно наивный альфочка, который искренне поверил, что раздолбанную и гниющую годами часть можно за пару дней превратить в чудо чудное.
Торн сделал паузу. Он работал всегда профессионально, вот и сейчас он не мог допустить ошибки: он не мог позволить генералу Прулю сделать неверный шаг.
— Я отлично помню вас в аэропорту, генерал, — спокойно, без капли давления произносит Торн, чуть подавшись вперед. — В тот первый день нашего знакомства, когда Хосок подошел к вам. Вы выглядели потерянным.
Если в первые минуты знакомства Торн не до конца понимал, почему этот здоровенный мужик выглядел таким же расстроенным , раздавленным и неприкаянным, сжимая бумажный стаканчик, то сейчас холодные выводы из его поведения Элиас сделал верными. И эти выводы идеально накладывались на происходящее.
Он не договаривает за генерала, давая ему возможность самому вытащить наружу то, что гложет его с того самого слёта в Корее.
Пруль тяжело елозит на сиденье, отводя взгляд к заиндевевшему окну. Желваки на обветренном лице ходят ходуном. Генерал шумно выдыхает, усы нервно дёргаются, и наконец из него с глухой досадой вырывается:
— Да, — хрипло произносит Пруль, упираясь взглядом вдаль . — Пока эти паркетные хлыщи наперебой распинались, какая у них выучка и дисциплина, я сидел с языком в жопе. Потому что перед моими глазами... вместо их красивых отчетов... всплывали рапорты моего полковника Попкина. Реальные рапорты из его богом забытой части, где одна сплошная гниль и разруха.
Генерал тяжело и шумно вдыхает носом морозный воздух, буравя взглядом заснеженное лобовое стекло. Пётр Ильич понимает, почему Торн попросил адъютанта с Хосоком выйти. В салоне повисает звенящая, вязкая тишина. Пруль искоса бросает взгляд на британца, мысленно пытаясь сопоставить этого холодного, колючего старика с теми словами, что говорил в аэропорту его солнечный адъютант: «Мой друг… он большой ценитель сильных личностей».
«Кто же ты, Элиас Торн?» — проносится в голове у генерала.
Элиас ловит этот взгляд. Внутри него мгновенно просыпается тот самый самовлюбленный позёр, обожающий эффектные паузы и внимание. Торн медленно выпрямляет спину, расправляя плечи, и во взгляде его загорается хищный, горделивый блеск.
— Я... профайлер, — чеканит он, и в его голосе звучит ничем не прикрытая, почти театральная гордость. — Лучший из лучших. Ну, так я сам думал еще пол года назад, пока не познакомился с Ким Тиен.
Пётр Ильич пропускает мимо ушей корейское имя какого то Кима. Всё его существо сейчас замерло от другого. Генерала накрывает липкий, ошеломляющий шок. До него с пугающей ясностью доходит: этот удивительный старик с умными и колючими глазами все время считывал его , как открытую книгу! Прочитал его растерянность, скрытую за бравадой генеральской, как бы он не пытался скрыть это удивление при виде того, что открылось перед ним на делянке Попкина...
Осознав это, Пруль с надрывом выдыхает. Вся показная генеральская спесь трещит и осыпается, оставляя лишь усталость и горькую честность. Раз уж его вывернули наизнанку, прятать больше нечего.
— Ну ты и... сука, док, — хрипло выдыхает Пётр Ильич, утыкаясь взглядом в руль и сжимая побелевшие пальцы. — Всю душу вывернул. Думаешь, мне самому не страшно от того, что творится? Я ведь тоже за эту делянку переживаю , как и Попкин... живой человек, как-никак.
Торн не отводит взгляда — смотрит прямо, тяжело и пронзительно, буравя генерала своими колючими глазами. В запертой машине словно время останавливается. Проходит несколько секунд, минута... кажется, что Пётр Ильич вообще перестает дышать, боясь пошевелиться под этим рентгеновским взглядом.
На лице генерала нет ни гнева, ни привычной спеси, ни страха. В его глазах медленно проступает... просветление.
В голове наконец-то складывается тот самый пугающий контраст. Он уезжал — там была сплошная гниль, разруха и безнадега. Вернулся — идеальный плац, прекрасные инструктора , которым Членов в подметки не годится, даже новая баня. Словно из говна и палок за неделю свершилось чудо чудное.
Генерал сам до чертиков ошарашен этим миражом, но ведь он, черт возьми, сам видел это все своими глазами! Поверил, как наивная альфочка, ухватившись за эту иллюзию спасения. Или...его заставили?...
Пётр Ильич медленно, с трудом сглатывает вязкую слюну и, не отрывая взгляда от профайлера, хрипло выдыхает:
— Всё-таки... гипноз?—шепотом произносит генерал майор свои мысли .
Торн медленно отводит взгляд, чуть склоняя голову. Он прекрасно знает, чьих это рук дело, кто именно стоит за этим мороком, поэтому версия про «гипноз» вызывает у него лишь понимающую усмешку. Элиас прячет её, чуть тронув пальцем уголок губ, словно усмехаясь в кулак.
Выдержав эффектную паузу, он поворачивается обратно к генералу, и его колючие глаза смотрят совершенно отрезвляюще.
— Одно могу сказать с уверенностью, — чеканит Торн, чуть понизив голос, но вкладывая в него железобетонную уверенность. — Второго такого сеанса «гипноза», как вы выразились, уважаемый Пётр Ильич... не будет.
Пётр Ильич сидит ни жив ни мёртв. Осознание того, что этот столп профайлинга , только что вскрыл его слепоту и фактически подтвердил невероятное — что здесь замешано что-то за гранью обычного устава, — накрывает с головой.
Торн не стал смеяться или крутить пальцем у виска. Он просто откинулся на сиденье, признавая правоту генерала.
— Ладно, едемте, генерал, вам в холоде нельзя долго находиться, — буднично бросает Элиас, возвращая их в реальность.
Пруль приходит в себя, но не сводит взгляда с Торна. В груди ворочается вязкое предчувствие, что эта поездка — только начало чего -то неизвестного.
— Погоди, — тянет Пруль, бессознательно выигрывая время. — Почему мне кажется, что мы ещё вернёмся к этому разговору?
Торн на секунду замирает, перебираясь на водительское сиденье, и на его губах вновь играет та самая язвительная, самоуверенная усмешка.
— Вам не кажется, — хмыкает Элиас, с непривычки бросая взгляд на приборную панель. — Чёрт, тут левосторонний руль?.. Ну, да ладно, разберёмся.
Он ловко хватает ключ, поворачивая его, и двигатель отзывается ровным, утробным рокотом.
— Так вот, — продолжает док, уверенно выезжая обратно на заснеженную трассу. — Вам, повторяю, не кажется. Потому что тот, кто совершил этот фокус, человек большой чести. Могу поспорить, сегодня к ужину он будет в вашем доме. Этот мальчик слишком правильно воспитан ... А Исыль, никогда не ошибается в своем Сюжете.
***
Попкин, тяжело вздохнув и не поднимая глаз, начинает медленно разворачиваться, направляясь в сторону своего кабинета — туда, где в сейфе лежит табельное. Полковник тяжело опускается в кресло, уставившись на потемневшее дерево стола. В наступившей тишине оглушительно щелкает замок сейфа. Пара секунд — и на столе перед ним ложится тяжелый металл табельного оружия и ребристая россыпь патронов. Он задумчиво проводит пальцем по холодной стали, задерживаясь на вытертых гранях. Гравировка… Взгляд цепляется за металл, и реальность вокруг словно растворяется, утягивая его на десятки лет назад. Это был далекий 1984 год... Шел пятый год войны в Афгане. Молодой лейтенант Попкин, сразу после учебки, попал в самое пекло. Зеленый еще совсем, толком не нюхавший пороха. И на четвертый день своей войны он, не раздумывая, закрыл командира собой, когда из-за холма ударила короткая, злая очередь ствола душмана. Ранение оказалось серьезным. Врачи в госпитале качали головами и в открытую говорили, что парня комиссуют — мол, забудь про службу, лейтенант. Но Михалыч, тот самый командир, едва придя в себя после той заварухи, поднял на уши всех, кого мог, и отвоевал мальчишку. Вытащил. А через месяца два, когда Попкин, стиснув зубы, вернулся в строй, всё и случилось. Они сидели в полумраке душной палатки, пропахшей порохом и дешевым табаком. Михалыч молча пододвинул к нему тяжелую кобуру. Это был его личный пистолет. Оружие, прошедшее не один бой, с потертой, но родной сталью. А поверх кобуры легла коробочка с орденом Красной Звезды и новенькие, пахнущие фабрикой погоны капитана — те самые, досрочные, выбитые командиром за спасенную жизнь в обход всех штабных бюрократов. — Держи, Лёха-лейтеха… точнее, уже капитан, — глухо сказал тогда командир, которого никто в отряде иначе как Михалыч и не называл. — Теперь это твоя броня. Вторую жизнь мне подарил, считай, брат. Береги себя. И ствол этот береги. А главное, честь. Попкин медленно моргает, возвращаясь из воспоминаний в свой тихий кабинет. Память о тех днях — настоящих, пропитанных кровью и братством, — больно контрастирует с сегодняшним днем. Полковник упирается взглядом в потертый металл и начинает мучительно рассуждать. В его голове, изборожденной шрамами и годами службы, зреет горький, разъедающий душу диссонанс. Он прошел Афган. Он вытаскивал пацанов из-под огня, смотрел в глаза смерти в горячих точках и не ломался, когда, казалось бы, выхода не было. Он привык выживать там, где всё решала сталь и верность присяге. А что теперь? В мирное, сытое время он, опытный полевой командир, тупо сдаст позиции перед каким-то столичным хлыщем? Тот ведь приедет не просто с проверкой, он уже везет с собой готовое решение — закрыть их шарашкину контору к чертовой матери, а весь командный состав распустить. И эту фальшивую «конфетку» на делянке ко второй декабрьской комиссии не натянешь, мираж рассеется. Всё рушится. Осознание того, что он, боевой офицер, сейчас банально расписывается в собственном бессилии и малодушии, жжет хуже каленого железа. Сдаться? Без боя? Позор. Лучше пустить пулю. Попкин с глухим лязгом загоняет патрон в патронник. Металлический лязг отдается в висках. Он закрывает глаза, готовый поставить точку, как вдруг из-за двери в кабинет просачивается доминантный и плотный аромат королевского уда. А следом в проеме появляется его хозяин. Кристиан Ви выглядит странно. На бледном лице полыхают горящие золотом глаза. Попкин смотрит на парня, немного склонив голову, а тот, чуть отступив, тихо произносит в полумрак коридора: — Успели, Михалыч... В кабинет входит Банщик. И при виде этого сухого, жилистого старика, от которого веет до одури родной тяжестью, Попкин на автомате вскакивает, вытягиваясь перед своим старым командиром. Михалыч обводит глазами стол, пистолет, бледное лицо полковника. В его взгляде нет ни капли генеральского чванства или казенной дури — только глубокое, пронзительное понимание человека, который сам не раз стоял на самом краю. —Лейтеха- лейтеха, — голос Михалыча течет негромко, но вязко, витиевато, переплетаясь с той самой едкой, философской тоской, какую могли бы описать классики, если б знали толк в окопной правде. Старик чуть кривит губы в кривой усмешке. — Эк тебя расказявило, малец. Гляжу, одолела-таки бесовская маета. И ведь, казалось бы, видали мы виды, хаживали под палящим свинцом, когда смерть за левым плечом вприсядку пляшет… ан нет, ссучилась нынче жизнь, дошла до ручки, коли боевой офицер, кровью своей крещенный, ищет успокоения в железе. Михалыч тяжело вздыхает, переведя дух, и делает шаг к столу — как к себе домой, без спроса. Рука его привычно, на ощупь, тянется к кодовому замку сейфа. — Эх, папу твоего … прости Господи, — хмыкает он, когда дверца со щелчком отворяется. — Тридцать годов почитай прошло, как отгремело мое воеводство , а ты, дубина стоеросовая, код с афганской палатки так и не сменил. Всё на тех же трех крестах сидишь. Ну да ладно, старый пёс новых фокусов не учит. Банщик берет со стола тяжелый табельный ствол. Огладив потертую сталь шершавым пальцем, словно успокаивая живое существо, он аккуратно ставит пистолет на предохранитель и с глухим стуком убирает в темную утробу сейфа. На освободившемся месте из ниоткуда возникает пузатая, наполовину початая бутылка коньяка. — Стаканы, полковник, мать их ети, — командует Банщик Михалыч. — Есть, товарищ генерал -полковник, — выдыхает Попкин, и на полированном дереве материализуются три граненых лафитника, а бровь Михалыча изогнувшись в знак вопроса из под карих глаз семафорит: " Ты чо, совсем ку-ку? Какой я тебе генерал полковник? При пацане то, зачем хату палишь?" Попкин как то сразу ...сдается, в угол на фикус смотрит- "полить бы не мешало, а то на Дюрекса похож становится, - мелькает в голове полковника, но быстро взяв себя в руки, исправляется,— стаканы, так стаканы, Михалыч... Тэхен улыбнулся. Михалыч кивает на застывшего в стороне легионера, чье золото глаз всё еще пульсирует в полумраке. — А вот этому… херу молодому, — отрезает старик, разливая на два пальца. — Налей, конечно, для порядку, но пусть пока в сторонке покурит. Нехай постойку смирно держит, ишь, артист погорелого театра. Ему еще перед тобой, браток, за весь этот блядский цирк с конями каяться и кровью умываться, так что он сегодня мимо кассы... Посидим, покумекаем, как дальше жить, полковник. По-нашему посидим. Полированное дерево стола глухо принимает на себя тяжесть трех граненых лафитников. Разлив по первой, Михалыч поднимает свой стакан, чуть щурясь на янтарную жидкость. — Ну, за то, чтобы не по нашему хотению, а по совести, — хмыкает он и опрокидывает лафитник. Следом, смачно выдохнув и занюхав рукавом, удовлетворенно констатирует: — Хорошо пошла, родимая. Как в сухую землю. Попкин молча повторяет движение старшего, не сводя тяжелого взгляда с застывшего у двери легионера. Следом за полковником и Михалыч тяжело разворачивается вполоборота, откинувшись на спинку командирского кресла, которое старый вояка оккупировал с пугающей невозмутимостью. В повисшей тишине, плотной и вязкой от запаха коньяка и запредельной, звенящей ауры уда, они синхронно смотрят на Тэхена. — Ну, домЫнантЪ, — витиевато тянет Михалыч, барабаня пальцами по столешнице и насмешливо приподнимая седую бровь. — Вещай. Каиться пришел — так кайся, не тяни кота за фалды. Мы вон с полковником слушаем внимательно, что за цирк с конями ты тут на нашей крови устроил. — Я пришел извиниться, — четко выговаривает Тэхён, смотря прямо в глаза Попкину. Полковник тяжело опускает взгляд, машинально цепляясь глазами за дверцу сейфа, где лежит запертый ствол. — Хотели… — голос легионера не дрожит, оставаясь пугающе ровным, — помочь. Чтобы Пруль ушёл довольным и гарнизон не тронули. — Ну да, ну да, — вставляет со своего места Михалыч, покручивая пустой стакан. Старик кривит усмешку, в которой нет ни капли злости, лишь горькая окопная мудрость: — Хотел как лучше, а получилось, как всегда… через жопу. Дерьмово вышло. Продолжай, боец. — Считаю, что только откровенный разговор с генерал-майором Прулем нам поможет всё исправить. У меня всё. — Слыхал? У него всё, — протяжно хмыкает Михалыч, красноречиво кивая на початую бутылку коньяка. Дескать, одной порцией тут точно не отделаешься. Попкин трёт лицо ладонью, смаргивая вязкую усталость, и глухо, словно самому себе, бросает: — Пруль не поймет. Ему показуху подавай, он в эти сказки поверил. — Поймет, — чеканит Тэхён, делая решительный шаг к столу и упираясь в него ладонями. Золото в его глазах на мгновение вспыхивает ярче, пробивая штабную духоту. — Там Торн. Он поможет генералу увидеть то, что нужно. Тэхён выпрямляется, тяжело и уважительно глядя сначала на сломленного, но начавшего оттаивать Попкина, а затем переводит прямой, испытующий взгляд на старого Банщика. — Господин полковник, — Тэ кивает Попкину, а затем чуть склоняет голову перед жилистым стариком. — Господин генерал-полковник… Предлагаю поехать к Прулю. Сейчас. Пока карты на руках и мы еще можем переиграть этот блядский цирк. — Думается мне, — Банщик хитро щурится, косясь на притихшего Попкина, — ехать всё же придется. Иначе этот доминантный альфочка нас опять в гипноз введет, а у меня годы не те, знаешь ли, под ментальными миражами скакать. Старик смачно крякает, поднимаясь из кресла, а затем резко оборачивается к Тэхёну. Вся его «банная» вальяжность слетает в секунду. В голосе звякает та самая сталь — глухая, тяжелая, пропитанная Афганом, — к которой за долгие годы привык только один человек в этой комнате. Вопрос летит в лоб, без всяких предисловий: — Как собрался уговаривать Пруля? Давить станешь? Тэхён не отводит взгляда. Плечи его расслаблены, но аура уда вокруг сжимается в плотный, почти осязаемый щит. — Нет, — чеканит он спокойно. — Буду говорить прямо. Доминировать не стану. Михалыч недоверчиво хмыкает, скрещивая жилистые руки на груди. Прошедший огонь и воду командир знает цену штабным генералам, привыкшим трясти лампасами. — А если он быковать начнет? — снова бьет вопрос в упор. — Штабные, они такие, чуть что — сразу в крик и под трибунал. Зубами за свои бумажки держатся. Тэхён на секунду прикрывает глаза, словно собираясь с мыслями, а когда снова смотрит на двух матерых офицеров, в его взгляде читается абсолютная, железобетонная уверенность. — Просто… доверьтесь, — тихо, но твердо произносит легионер. В гостиной генеральского дома царит напряженное ожидание. Генерал-майор Пруль, то и дело теребя ворот кителя, вспоминает недавние слова британца о каком-то там мальчишке из хорошей семьи, и от этого на душе становится совсем неспокойно. Заслышав в наступающих сумерках тяжелый шум колес, генерал не выдерживает и первым подходит к панорамному окну, вглядываясь в заснеженную улицу. Док Элиас Торн неспешно прохаживается вдоль дальней стены, с холодным любопытством разглядывая старые, выцветшие фото в деревянных рамках — Афган, гарнизонные построения, молодые и еще безусые лица: сам Пруль, жилистый Михалыч и совсем юный, зелёный лейтеха Попкин. Хосок же, скучая в стороне, вертит в руках тяжелый армейский бинокль, с непривычным интересом разглядывая ребристые колесики фокусировки — для него эта допотопная оптика явно в диковинку. Сквозь мутное стекло он видит, как из «Газели» выбирается троица: уставший Попкин, жилистый Михалыч и ... спокойный Кристиан Ви. Пруль щурится, глядя на бывшего командира. Годы над Банщиком словно не властны: в его движениях всё та же вязкая тяжесть, а в голосе — безошибочный командный тон, будь то байка за столом или наставление в парной. Генерал закусывает губу и переводит тяжелый взгляд на Элиаса Торна. Аналитик застыл у дальней стены, разглядывая старую, выцветшую фотографию в рамке: молодой Пруль и Михалыч до хруста в ребрах обнимают лейтенанта Попкина, вернувшегося из санчасти. Пруль смотрит на снимок, и внутри что-то надламывается. Горькая мысль прожигает мозг: где они свернули не туда? Когда их крепкая, пропахшая порохом дружба превратилась в бездушную субординацию, где он — лишь «штабной начальник», а они — те, кто вынужден молча нести свой крест? Хосок, стоящий чуть в стороне, с любопытством вертит в руках тяжелый армейский бинокль. Он подносит его к глазам, настраивая фокус. — Нихрена себе... замес! — вдруг произносит чистильщик, не отрываясь от прибора. Он чуть ведет линзами в сторону, и в его голосе проскальзывает странное, почти восторженное изумление: — Петр Ильич, это ваш красавец? — Ты о чем, Хосенька? — генерал, оторвавшись от меланхоличных мыслей, недоуменно смотрит на Чона, а затем переводит взгляд за окно. И в этот миг время в заснеженном дворе генеральской дачи застывает. Это не просто выход хищника — это явление, безмолвное и сокрушительное в своем величии. Попкин и Михалыч стоят на крыльце спиной к темному лесу, недоуменно разглядывая изумленные лица тех, кто находится по ту сторону панорамного стекла. Они не видят, как в наступающих сумерках, словно тень, сотканная из морозного озона и древней тайги, из-за угла хозпостройки ступает зверь. Это громадный, закованный в бугрящиеся мышцы амурский тигр. Его полосатая шкура — совершенный камуфляж, но сейчас он не прячется. Зверь идет грациозно, но смертельно опасно, выверяя каждый шаг с точностью канатоходца, идущего по тонкому, высоко натянутому тросу. Он — воплощенная мощь и сила, абсолютный хозяин этой земли, знающий, что в этом положении ему нет равных. Он не подкрадывается — он берет свое, безраздельно доминируя над пространством. В гостиной начинается настоящий хаос. Пруль мечется у окна, что-то крича и дико маша руками, но его голоса не слышно. Торн в последний момент перехватывает генерала за плечо, удерживая от безумного порыва выскочить наружу. А Хосок, застыв в ужасе, с побелевшими костяшками пальцев, судорожно тычет в стекло биноклем куда-то за спины ничего не подозревающих полковника и Банщика. На их лицах — чудовищный коктейль из животного страха, первобытного ужаса и… невольного, благоговейного восхищения этой хищной красотой. И когда Попкин с Михалычем наконец, среагировав на этот безумный перформанс за стеклом, медленно оборачиваются, они входят в состояние глубочайшего, парализующего шока. Всего в нескольких метрах от них, прямо за спиной ничего не видящего Тэхена, бесшумно стелется по снегу живая смерть, готовая к финальному прыжку. Пруль, вырвавшись из хватки Торна, срывает со стены тяжелый штуцер, готовый в любую секунду высадить заряд картечи, чтобы спасти мальчишку. Но выстрелить он не успевает. В стылом ноябрьском воздухе внезапно разносится резкий, пробирающий до костей аромат арбуза. И это не та аппетитная, сладкая свежесть, от которой текут слюни, а совсем другая — леденящая, озоновая, от которой волосы на затылке встают дыбом. Запах первозданного холода и абсолютной, обнаженной реальности, в которой слишком отчетливо видно: смерть и жизнь всегда ходят за руку, в миллиметре друг от друга. — Что с ним, папу его… — голос Хосока сходит на испуганный шепот. Прижимая бинокль к груди, он зачарованно и жутко всматривается в лицо младшего Кима. — Почему он не бежит?.. — Дай сюда, — Пруль с рыком скидывает ружье прямо в руки опешившего Торна, перехватывает у чистильщика цейсовскую оптику и с силой прижимает к лицу. Фокус идеален. Лицо Кристиана Ви — словно на расстоянии вытянутой руки. Но то, что видит генерал в окулярах, заставляет его сердце пропустить удар. — Что… как? Почему… у него глаза хищника? — хрипит Пруль, убирая бинокль от лица, бледнея на глазах. А в следующее мгновение воздух рассекает свист. Огромная полосатая молния срывается с места, вздымая фонтан снежной крошки, — тигр летит прямо на Тэхена. Хосок в ужасе зажмуривается. В мозгу, как перед смертью, вспыхивают яркие, смазанные кадры: улыбающийся Чонгук, тяжело дышащий Исыль, где-то там далеко Тиен… Чистильщик ждет звука удара, хруста костей и брызг крови. Секунда. Другая. Но вместо этого — звенящая, вязкая тишина. Зверь был настроен на триумфальную победу, летя с полной уверенностью в своей силе. Однако в самый последний миг, когда жалящая, замораживающая арбузная свежесть касается кончиков его усов, происходит сбой инстинктов. Тигр… паникует. Первобытный ужас перед надвигающейся ледяной стихией накрывает хищника на лету. Он теряет грацию, его лапы подкашиваются, и вместо смертельного прыжка он просто, как куль с мукой, сваливается набок в сугроб. Из пасти зверя вырывается мощный рык, который тут же срывается в жалобное, тонкое скуление — точь-в-точь домашний котенок, испугавшийся холода и просящийся на ручки к хозяину. Пруль, не отрывая взгляда, смотрит на лицо Ви. На глазах генерала карие глаза парня стремительно заливаются расплавленным, огненным золотом, а мягкая округлость зрачка сжимается, вытягиваясь в идеальную вертикальную черную полосу. Глаза прижавшегося к снегу тигра в эту секунду выглядят точно так же. Тяжелая рука легионера медленно опускается на загривок громадного зверя. Пальцы запускаются в густой мех и треплют его с такой щемящей, неземной нежностью, что свирепый хозяин тайги окончательно теряет остатки своей грозной спеси. Огромная полосатая туша послушно валится с бока на спину, беспомощно и доверчиво подставляя мягкое, пушистое пузо под успокаивающую ладонь Первородного. Генерал-майор Пруль, с остекленевшими глазами и отпавшей челюстью наблюдает, как царь здешней тайги покорно принимает волю мальчишки. Элиас Торн стоит чуть позади. Его привычно холодное, рассудительное лицо сейчас пылает, а очки съехали набок. Британский аналитик смотрит на эту сюрреалистичную, пугающую картину, медленно выдыхая застывший в груди воздух. — В Африке, мне рассказывали, у него были эфы, в сельве — анаконды и прочие гады… — тихо, почти благоговейно произносит Торн, не отводя взгляда от золотых глаз Энигмы. — А тут…тигрица? Теперь ты веришь, генерал? — Кто он, Торн? Неспешно прикуривая сигарету, док Элиас Торн впервые в своей жизни лжет во имя спасения. —Эмм. Доминант в третьей степени, после дедов и оммы...А так, вообще, хороший, добрый мальчик. Я был наставником у его оммы, омеги доминанта... Тэхён легко, словно не замечая могильного холода, опускается прямо на заснеженную землю рядом с гигантской полосатой тушей. Зверь, только что бывший живой смертью, теперь мелко подрагивает, преданно заглядывая в вертикальные зрачки первородного. Кристиан Ви мягко запускает пальцы в густой мех на загривке, а второй рукой принимается настойчиво и ласково начесывать громадное, уязвимое пузо. — Прекрасная дамочка, успокоилась? — с теплой, слегка уставшей улыбкой выдыхает Тэхён, покачивая головой. В его голосе нет ни капли прежней леденящей угрозы — только бесконечное, умиротворяющее спокойствие. — Тише, моя хорошая. Красивая, умница... Громадная тигрица млеет. Она окончательно теряет всю свою грозную стать, блаженно вытягивая задние лапы и тихонько урча, – звук больше похож на утробный рокот трактора, который волной разносится по притихшей делянке. Она жмурится, тыкаясь влажным носом прямо в рукав легионера, признавая в нем своего абсолютного хозяина и защитника. А в паре метров, в тесной и наглухо закрытой кабине «Газели», разворачивается совсем другая драма. Попкин вжимается спиной в сиденье, тяжело и прерывисто глотая воздух. Рука полковника, все еще машинально дергающаяся к пустой кобуре, слегка подрагивает. Он остекленевшими глазами смотрит через лобовое стекло на то, как мальчишка в паре метров от них валяет по сугробам амурского тигра. — Ну … блять… цирк с тиграми, — хрипло выдыхает Попкин, вытирая рукавом взмокший лоб. Сидящий рядом Михалыч невозмутимо поправляет съехавшую набок шапку. Банщик щурит глаза, глядя на умиротворенную идиллию снаружи, и медленно, с философским хмыканьем качает головой. — А я те говорил, нечего суетиться раньше времени, — басит Михалыч, степенно складывая руки на груди. — Лейтеха, он хоть и зеленый еще, а зверя чует справно. Барышня вон тоже… характер имеет, а супротив сытости и ласки не попрет. Открывай дверцу-то, чай, не съедят. На крыльце генеральского дома воцаряется немая сцена. Пруль , чувствуя, как к горлу подкатывает нервный, звенящий смешок. Он переводит взгляд с покорной тигрицы на Торна, молчаливо вопрошая, в каком именно из секретных британских уставов прописан этот цирк. Док Элиас Торн стоит неподвижно, зажав меж пальцами дымящуюся сигарету. Аналитик задумчиво поправляет очки, понимая, что все его многолетние труды, досье и научные степени в очередной раз с треском летят в тартарары. А Хосок, всё еще не до конца верящий в увиденное, медленно опускает бинокль. — Теперь я видел все…он и Тиен, одного поля ягоды, — тихо присвистывает чистильщик, качая головой. — Пётр Ильич, вы чайник-то ставить будете? Гости, кажись, дошли. — Давайте-ка перейдем в дом, — оттаяв, но всё еще тяжело выдыхая, произносит Пруль. — Такие дела на пороге не решаются, тем более на морозе. Заодно и чайник поставим, как Хосенька и просил. Михалыч как-то презрительно фыркает, тяжело опуская на пол вещмешок и картинно приподнимая седую бровь. — Намек понял, товарищ генерал-полковник, — виновато, но с ноткой веселья смеется Пруль, признавая авторитет старого банщика. — Пацанам чай, нам кое-что покрепче... — Вот за что я ценю тебя, Петруша, так за понимание, — хмыкает Михалыч, снимая заиндевевшую шапку, и поворачивается к застывшему на пороге Тэхёну. — Давай, входи, укротитель тайги. Каяться будешь. Генерал жестом приглашает гостей внутрь, и просторная гостиная с панорамными окнами быстро наполняется людьми. Хосок сразу берет на себя роль радушного хозяина, уже гремя чашками на кухне, а Торн молчаливо занимает место в углу дивана, внимательно наблюдая за происходящим из-за стекол очков. Пруль опускается в массивное кресло у камина, жестом предлагая остальным рассаживаться. Полковник Попкин и Михалыч устраиваются чуть поодаль, тяжело выдыхая после событий с тигром. Кристиан Ви остается стоять посреди комнаты, выпрямившись во весь рост, — его взгляд, всё еще хранящий отблески расплавленного золота, сосредоточен на бывших сослуживцах. — Простите ее, за этот… небольшой цирк во дворе, — начинает Тэхён, чуть склоняя голову. В его голосе больше нет леденящей озоновой угрозы, только искреннее, почти мальчишеское смущение, смешанное с железобетонной решимостью. — И за то, что во время прошлой проверки нам пришлось немного «приукрасить» реальность, чтобы выставить всё в лучшем свете. Мы с Матадорами не хотели перегибать палку. Мы просто… пытались помочь полковнику Попкину спокойно пройти аттестацию и подтвердить боеспособность части. Тэхён переводит прямой, открытый взгляд на хмурого командира части. — Я знаю, что до масштабной итоговой проверки в конце года остались считанные недели. Времени в обрез. Но… если Пётр Ильич даст добро, а вы, поддержите эту инициативу, я и мои люди готовы взять на себя всё самое сложное. Мы приложим максимум усилий, чтобы в самый короткий срок наша часть превратилась в настоящую, неприступную крепость, а не в ту бумажную иллюзию, которую мы все пытались скрыть. Я и мои парни отвечаем за свои слова. Попкин тяжело вздыхает, опуская плечи. Он с грустной, вымученной безнадежностью смотрит на молодого легионера, а затем переводит быстрый, колючий, полный невысказанной боли взгляд на своего давнего друга — Петра Ильича Пруля. — Да зачем всё это, парень… — удрученно, с горькой хрипотой в голосе бросает Алексей, разводя руками. — Какой смысл надрываться и устраивать показуху, если приказ о расформировании нашей части… практически подписан в штабе округа. Это вопрос пары недель, и тут уже ничего не исправишь. Наступает звенящая, тяжелая тишина. Михалыч молча сканирует своих бывших подчиненных. Полковник снова стреляет глазами на Пруля, ожидая, что генерал, как всегда, сухо и непреклонно подтвердит суровую штабную реальность. Пруль медленно переводит взгляд с напряженного Тэхёна на ссутулившегося, потерявшего веру Попкина, а затем бросает долгий взгляд на висящую на стене старую фотографию, где они все еще молодые, живые и готовые стоять друг за друга горой. Генерал шумно выдыхает, поднимается из кресла и, расправив плечи, чеканит: — Отставить панику, Алеша. Приказы — это бумага. А бумага имеет свойство гореть, рваться… или переписываться, если наверху видят реальную работу, а не отчеты. Пруль делает несколько шагов к центру комнаты, буравя Тэхёна тяжелым, но уже оттаявшим, оценивающим взглядом. — Если этот твой мальчишка, способен не только тиграм хвосты крутить, но и на деле показать выучку… чёрт с вами, — генерал скупо, по-мужски кивает, принимая решение. — Даю вам месяц. Сделаете из гарнизона крепость, как обещал, — я лично поеду в округ и выгрызу этот чертов приказ о расформировании. Но если схалтурите — пеняйте на себя. После того как все вопросы улажены, напряжение в комнате окончательно сменяется теплом. За щедрым столом, где дымятся чашки с чаем и тихо позвякивают граненые стаканы с «кое-что покрепче», разливается совсем другая атмосфера. Старая, пропахшая Афганом и окопной правдой дружба с новой силой сплетает их судьбы, стирая годы субординации и чинов. Петруша, Алеша и жилистый Михалыч сидят плечом к плечу, переглядываясь с тем самым пониманием, которое не требует лишних слов. В углу дивана, скрестив ноги, сидит Элиас Торн. Из-за стекол очков он бросает на происходящее циничный, но донельзя удивленный взгляд. Аналитик, привыкший к жестким схемам, видит, как рушатся все его догмы. Воспользовавшись моментом, пока старшие разливают по второй, Торн коротко перекидывается фразой с Тэхеном и подошедшим Хосоком. — ТэТэ, мальчик мой, у меня к тебе огромная просьба, — тихо, но очень убедительно произносит британец, поправляя оправу. — Давай-ка впредь не раскрываться по полной. Не стоит местным штабам раньше времени знать, что ты — Энигма. Пётр Ильич и так на пределе, поберегите его сердце. Тэхён лишь понимающе кивает в ответ. Спустя время сытые и довольные гости направляются к выходу. Пруль идет впереди, провожая парней, и на ходу с привычной силой толкает массивную входную дверь. Но та неожиданно застревает, будто намертво прикипев к косяку. Генерал хмурится, наваливается плечом и делает еще один мощный толчок — но дверь не сдвигается ни на миллиметр. — А, ну… подсоби, укротитель, — кряхтит Пруль, кивая стоящему рядом Тэхёну. Энигма подходит, легко прикладывает ладонь к краю, и они вместе, применив скрытую силу, с утробным скрипом отворяют тяжелую створку. В следующее мгновение глаза всех присутствующих синхронно ползут на лоб. Прямо на крыльце, перекрывая проход, лежит туша громадного лося. Пар от нее еще поднимается, шкура совсем теплая. А в пяти метрах от крыльца, вальяжно и по-хозяйски раскинувшись на снегу, лежит та самая тигрица. Заметив Тэхена, она плавно поднимается, грациозно отряхивается и делает несколько шагов прямо к Энигме, преданно заглядывая в глаза. Михалыч, выглядывая из-за широкой спины генерала, ошарашенно смотрит на эту картину, а затем запрокидывает голову и раскатисто, по-медвежьи басит: — Папу твоего, рядовой Ви… Это что за неуставные отношения с местными? Ещё и с подкупом?! — старый банщик утирает выступившие от смеха слёзы и хлопает себя по бедрам. — Ну и куда мы теперь эту тушу девать будем, укротитель? — Поступим вот как, — на правах хозяина твердо произносит Пруль. — Михалыч, останься на ночь, поможешь с этим «подарочком» разобраться. Ничего с твоей баней за сутки не случится, — добродушно усмехается генерал, кивая на дымящуюся тушу лося. — А ты, легионер, вези своего командира в часть. И чтоб довез нашего Алёшу в целости и сохранности, как положено! Завтра Михалыч вернется , Хосенка привезет. Пруль переводит пронзительный, тяжелеющий взгляд прямо на Тэхёна. Золотые искорки в глазах Энигмы на мгновение вспыхивают ярче в полумраке наступающей ночи. — И не забудь про свои обещания, парень. Честь и достоинство, — чеканит генерал. — Как там у вас в легионах говорится? «Fidelis et fortis»? Тэхён выпрямляется, чуть склоняя голову в знак глубокого уважения и принятия этих негласных правил, где слово теперь крепче любой печати. — Все верно, товарищ генерал-майор, — спокойно и твердо подтверждает Кристиан Ви. — Верный и храбрый. Слово сдержим.***
На дворе ноябрь, и хотя островное убежище укрыто от пронизывающих ветров, воздух уже звенит предзимней прохладой. Да Кен, кутаясь в мягкий кашемировый кардиган, сидит на скамье и лениво перелистывает страницы журнала, но взгляд его то и дело теплеет, цепляясь за фигуру Гука, катающего Тиен в коляске у дома. Омма Хосока и Чонгука мысленно уплывает далеко вперед, представляя совсем другую картину. Совсем скоро, через какой-то жалкий год, всё изменится. «Остался всего год… — мечтательно перебирает в голове Да Кен, чуть прикрыв глаза. — Потом ТэТэ вернется из Легиона, приедет и заберет от нас с Чэ Ра нашего Бэмби. Они наконец-то поженятся, обоснуются, и тогда… понянчим и их малышей, а там глядишь, и Хоби подарит нам внуков со своим омегой». « Ага, Кен-и, — внезапно раздается в его голове донельзя возмущенный, звонкий голосочек, пробивающийся сквозь сонную тишину. — Живо ты всё по полочкам расставил. Не хочу тебя расстраивать , милый омма Чон, но внуков от Хосока никто не дождётся. Но это другая история. Только о себе, любимых, и думаете…А я? А мой будущий альфочка Кан Джин? » Да Кен вздрагивает от неожиданности, но, быстро справившись с эмоциями, тепло улыбается, глядя на коляску. — Ты еще совсем мала, «арбузная змейка», — произносит Да Кен вслух, чуть покачивая головой. — Сама же недавно вещала Хоби и хёнам про свои законные семнадцать лет… рановато тебе о женихах грезить. И кстати, почему ты так нелестно о Хоби? Гук, стоящий у дорожки, мгновенно заливается пунцовой краской до самых кончиков ушей. Он смущенно отводит взгляд, чувствуя, как младшая сестренка Тэхёна в очередной раз беззастенчиво плюет на любые рамки приличия и личные границы. А в следующее мгновение эта маленькая проказница решает устроить сеанс связи для всех. Тиен бесцеремонно распахивает двери разума, втягивая в свой ментальный чат и Да Кена, и красного как рак Чонгука, который сейчас находится где-то в прострации, и сидящих в глубине дома омму Исыля с дядей Енджэ. Теперь этот «семейный совет» транслируется прямо из коляски, разнося ее звонкое, недовольное сопение и озоновый холодок сразу по всему острову. — Омма? — раздается из коляски недовольное ментальное сопение, и «арбузная змейка» воинственно выкидывает из-под пледа пухлую ножку. — А почему Каны к нам не едут? В гостиной Енджэ издает сдавленный звук, похожий на то, как кто-то пытается проглотить баклажан целиком, и начинает хихикать, уставившись на Исыля. Автор, тяжело вздохнув, стягивает очки и устало трёт переносицу. Попытка сосредоточиться на рукописи окончательно провалена. — Каны не едут, потому что, — отзывается Исыль, перекрикивая шум прибоя, — они в Европе. Поехали навестить Джина, у них там светский раут, мафия на выгуле, все дела. Гук, стоящий у коляски, понимает, что змейка такой ответ не принимает и прикрывает рот ладонью, потому что в следующий миг ,Тиен хмурит темные бровки, щурит свои пронзительные глазки, подозрительно напоминающие прицел М16, и шумно, с надрывом, набирает в легкие весь кислород острова. Воздух вокруг коляски мгновенно густеет, пахнет озоном и жутко, до оскомины во рту, леденеющей арбузной мякотью. «Пиздец, - Бэмби уже жалеет, что оставил наушники в доме, — сейчас начнется армагедец...! И Тиен выдает ...! Это даже не плач. Это вой сирены воздушной тревоги, смешанный с ультразвуком недовольного оракула. От этого инфразвукового «А-а-а-у-у-у!» в радиусе пяти километров происходит локальный коллапс: Бедные чайки со всего острова, оглушенные мощью первородного возмущения, синхронно теряют управление, забывают, как махать крыльями, и градом падают в кусты и воду. У Да Кена на скамейке от неожиданности выпадает из рук глянцевый журнал, а сам он рефлекторно принимает боевую стойку, думая, что на остров высадился десант вражеского клана. Ёнджэ, мирно пивший кофе, от звуковой волны выплю… простите, выронил кружку прямо себе на штаны, и теперь его брючный костюм украшен горячим латте. В доме от вибрации от стены отваливается картина с изображением британских газонов, а у Исыля ноутбук начинает печатать текст сам собой, матерясь на латыни. — Да ёппапутвоегоТиен-а… — подпрыгивает на диване Енджэ, затыкая уши руками и пытаясь спрятаться под плед. — Исыль, твоя дочь сейчас вызывает инопланетян! Сделай что-нибудь, она сейчас остров по швам пустит! Спокойный как удав Исыль, кидает Енджэ подушку, чтобы тот прикрыл страдающие уши. Гук в панике начинает трясти погремушку, моля всех богов о пощаде и пытаясь утихомирить эту четырехмесячную фурию, решившую разнести семью из-за отмененного визита теневых Сеула. — Исыль, — наконец перекрикивая оглушительный рёв Тиен, произносит Енджэ, поправляя съехавшие очки. — Надо что-то решать с ней. Исыль с олимпийским спокойствием смотрит на старого преданного друга- редактора. — Что именно решать, Енджэ? Ей четыре месяца! Четыре! А альфе, которого она себе присмотрела еще в моем животе, скоро исполнится пятнадцать! Пятнадцать лет, ты понимаешь? Ему и дела нет до беззубого младенца, и ему глубоко плевать, что она там у нас Оракул-энигма! — Но они же истинные, Исыль! — не унимается Енджэ, нервно потирая виски. — Генетику пальцем не раздавишь. Внезапно ультразвуковой вой во дворе обрывается, сменяясь звенящей, подозрительной тишиной. Чайки, только что рухнувшие в кусты, осторожно высовывают головы, а растерянный Гук перестает трясти погремушку, испуганно глядя на притихшую коляску. «Дядя Енджэ! Я тебя обожаю! — раздается в ментальном пространстве хитрый, полный детского ехидства голосок. — Ты единственный, кто понимаешь мою глубокую печаль и грусть. Понимаешь меня как омега омегу… Поэтому я открою тебе великую тайну…» На острове становится настолько тихо, что слышно, как шуршит песок на пляже. Исыль, не говоря ни слова, берет со стола чистый лист бумаги, быстро выводит на нем пару строчек размашистым почерком Маэстро и молча протягивает листок редактору. Енджэ недоуменно опускает взгляд на бумагу. — Омма, — разносится в общем ментальном чате ехидный мысле-вздох четырехмесячной проказницы. — Играешь не по правилам, но ты чертовски прав. Я, вообще-то, действительно собиралась сказать Мин Енджэ, что через год его ждет кардинальное изменение в судьбе… так что пусть готовится к встрече со своим альфой, а то совсем засиделся в старых омегах. Енджэ с открытым ртом смотрит на записку, потом переводит ошарашенный взгляд на Исыля, который с философским видом возвращает очки на переносицу. Бедный омма Чимина и Юнги судорожно сглатывает, чувствуя, как земля начинает уходить из-под ног, а где-то на материке, на чужой земле, у его гипотетического альфы уже начинает нервно дёргаться глаз. На пару секунд на острове воцаряется абсолютная тишина. Тиен снова хмурит бровки, задумчиво глядя в пустоту, а затем прямо в голове у растерянного Гука раздается ее четкий, не по-детски серьезный мысленный приказ: — Красивый хён, вези меня домой и набери моего аппу. Если он сейчас внимательно не прочтет снова договор с новым поставщиком, клан Ким-Чон , мой и твой кланы, потеряют три ляма зеленью… Гук, хлопая глазами, судорожно сглатывает. Спорить с четырехмесячным Оракулом, который с легкостью проворачивает такие ментальные фокусы и оперирует миллионными суммами, он точно не собирается. Омега спешно разворачивает коляску и быстрым шагом направляется к дому. В гостиной Енджэ всё еще сидит с открытым ртом, переваривая только что полученное «пророчество» о своей судьбе и альфе, но от слов Тиен про три миллиона даже он подпрыгивает на месте. Исыль, сохраняя внешнее хладнокровие, пододвигает к себе самый обычный мобильный телефон и нажимает вызов, прекрасно понимая, что к словам дочери нужно прислушаться немедленно. Сынмин отвечает на звонок почти сразу. Фоном в трубке слышен деловой гул — он явно находится в офисе или на встрече с Чон Чэ Ра . — Исыль, любимый, я немного занят, мы сейчас… — спокойно начинает Сынмин, но омега Ким с ледяной, носящейся в воздухе арбузной свежестью интонацией бесцеремонно обрывает его. — Твоя дочь настоятельно требует, чтобы вы там с Чэ Ра еще раз перечитали договор, — отчеканивает Исыль, бросая взгляд на притихшую коляску, которую только что вкатил в кабинет Гук. — Иначе, цитирую дословно: ее клан и клан ее красивого хена потеряет три ляма зеленью. В трубке на том конце провода воцаряется мертвая тишина. Весь деловой шум моментально стихает — Сынмин явно замирает, переваривая услышанное. — Требует? Тиен? — по слогам произносит Глава Ким, отводя трубку от уха и переводя ошарашенный, но донельзя гордый взгляд на хмыкающего рядом Чэ Ра. — Слышал? Моя дочь требует, чтобы мы с тобой, дорогой Чон, перепроверили договор. Сынмин расправляет плечи, с явным восхищением глядя на друга. Мысль о том, что его четырехмесячная принцесса уже способна разглядеть финансовую брешь там, где не заметили взрослые и опытные альфы, вызывает у него прилив отцовской гордости. Чон Чэ Ра откидывается на спинку кожаного кресла и заразительно, открыто смеется. — Ну так уточни у этого четырехмесячного аудитора, — отмахивается Чэ Ра, жестом подзывая Пака, — в каком именно пункте этот проёб, Сынмин-и. Пусть наша маленькая Энигма-Оракул ткнет неразумных дядек носом в ошибку. Сынмин возвращает телефон к уху, не переставая загадочно улыбаться, и уже более мягко, но с ожиданием произносит: — Слышала, солнце? Дядя Чэ Ра просит уточнить: где конкретно мы недоглядели? В каком пункте этот самый… проёб? Вы уж извините, маленький аудитор, взрослым дядям нужна конкретика. Исыль, приложив трубку к уху, выразительно закатывает глаза и переводит взгляд на коляску, у которой смеющийся Гук, подхватывает Тиен на руки. На пару секунд в кабинете Исыля повисает тишина, а затем в ментальном чате — прямо в голове у оммы, Сынмина и Чэ Ра — раздается недовольное, резкое сопение Тиен. — В приложении номер 4.1.14, бестолковые вы мои альфы, — чуть прищурившись, передает Исыль слова четырехмесячного Оракула. Голос Маэстро звучит спокойно, но от него веет легким арбузным холодком. — Мелким шрифтом под таблицей. Там пункт о неустойке переписан так, что в случае задержки поставки на два дня мы выплачиваем им двойную стоимость партии. А вы этот момент пропустили, доверившись их юристам. Сынмин на том конце провода резко подается вперед, жестом приказывая помощнику открыть нужную страницу договора. Чон Чэ Ра, моментально растеряв всё веселье, хмурится и впивается глазами в лежащие перед собой бумаги. Несколько долгих ударов сердца в кабинете стоит звенящая тишина. А затем раздается сдавленный, полный шока голос Чэ Ра: — Прости, но, ебать мы лохи… Сынмин, она права. Этот пункт там есть. Как мы могли это пропустить? Глава Ким победно ухмыляется, хотя в его глазах плещется глубокое изумление. Он смотрит на бумаги, а затем с нескрываемым благоговением произносит в трубку: — Исыль… передай нашему юному аудитору, моей девочке, что она только что спасла нас от грандиозного финансового скандала и потери трех миллионов. Она официально лучший финансист клана. Но Исыль, прислушавшись к новым ментальным волнам, которые исходят от дочки, поднимает руку, останавливая мужа. — Подожди, Сынмин. Это еще не всё, — выдыхает Исыль, перехватывая озабоченный взгляд Гука, — Тиен говорит, что пока вы там ушами хлопаете, в вашем финотделе завелась крыса. Ворует хоть и понемногу, но часто. Проверяйте все транзакции за последние полгода. В трубке повисает звенящая, тяжелая тишина. — Слышал? — хрипло произносит Чон Чэ Ра, снимая очки и переглядываясь с побледневшим помощником. — Наш главный аудитор в памперсах недовольна безопасностью. Сынмин-и, отменяй все вылеты. Нам сегодня ночью предстоит очень увлекательная беседа с бухгалтерией. Связь обрывается. Исыль устало, но с плохо скрываемой гордостью трёт виски, а Енджэ в гостиной только присвистывает, откинувшись на спинку дивана. — Ну и семейка у тебя, Автор… — бормочет редактор, задумчиво глядя на Исыля. — Я умываю руки. Четыре месяца девчонке, а она уже филиал Секретной разведывательной службы в пеленках. Настоящая МИ-6 на выезде. Страшно представить, что будет в семнадцать, когда она начнет не только договоры проверять, но и женихов. Связь с материком прервана, но в тишине острова ментальное поле снова оживает. Тиен, чувствуя, что все взрослые альфы заняты делом и перестали крутиться вокруг ее особы, переключает всё внимание на свой близкий круг. Она обращается мысленно исключительно к Исылю и Чонгуку. — Омма, — раздается в их сознании укоризненный, но донельзя любопытный мысленный вздох четырехмесячной энигмы. — Ты вообще намерен писать дальше про ТэТэ? У него там в этой заснеженной тайге такие страсти кипят… рыжая дамочка, генералы, допросы с пристрастием… а ты всё на месте топчешься. Гук, который только-только выдохнул после истории с тремя миллионами, от этого внезапного ментального тычка едва не спотыкается на ровном месте. Он испуганно косится на малявку в своих руках, чувствуя себя зрителем в первом ряду грандиозного кланового реалити-шоу. Исыль, услышав этот детский «редакционный запрос», невольно отрывается от своего зависшего экрана. Автор снимает очки и с легкой, удивленной улыбкой смотрит на дочь, признавая, что его маленькая муза абсолютно права — пора возвращаться к судьбе старшего сына. Слово «страсти» эхом отдается в голове Гука, ударяя прямо по оголенным нервам. Чонгук на пару секунд забывает, как дышать, а язык остервенело тычется в щеку. « Какая еще страсть? Какой-то там, на краю заснеженной тайги, у его ТэТэ?! Ну, стой, змеючка! Как ты сказала, рыжая дамочка? » У Бэмби мгновенно закладывает уши от поднимающейся волны удушливой, собственнической ревности. Внутренний омега возмущенно вскидывается, наотрез отказываясь делить своего любимого энигму с какими-то там местными омегами , генералами или кем-либо еще. Чонгук панически пытается захлопнуть ментальные щиты, судорожно соображая, что если эта мелкая прорицательница сейчас учует его мысли, она точно поднимет его на смех. От переполняющего гнева и жгучей ревности Гук непроизвольно начинает фонить. Нежный, уютный аромат сладкого маршмеллоу, который обычно тянется за ним, меняется за долю секунды. Сахарная ваниль сминается, густеет и начинает откровенно, до оскомины на зубах горчить — как передержанный на огне сахар, превратившийся в жженую карамель. В распахнутые двери кабинета этот внезапный запах ударяет сразу. Сидящий за ноутбуком Исыль отрывает взгляд от экрана и с понимающей, слегка снисходительной улыбкой смотрит на мечущегося Бэмби. Автор, проживший с альфой два десятка лет, прекрасно знает, как выглядит чистокровная, слепая ревность омеги, готового порвать за своего истинного. — Мелкая… — прочистив горло, хрипло и сбивчиво выдыхает Гук, кое-как справляясь с голосом и косясь на мирно сопящую на руках Тиен. Горький шлейф маршмеллоу вокруг него становится только гуще. — Ты… ты выражения-то подбирай. ТэТэ там служит! И вообще, он… он только мой! Никаких страстей там нет и быть не может! Спи давай, кому говорят, а то я сейчас все погремушки в море выброшу! Тиен в ответ лишь безмятежно причмокивает во сне, полностью игнорируя бурю, которую она только что устроила в неокрепшем и ревнивом разуме своего красивого хена. Зато Енджэ в гостиной, уловив эту едкую, жженую нотку в воздухе, многозначительно хмыкает, отпивая остывший чай: — Ну всё, берегись, Кристиан Ви. Бэмби уже на взводе. Чонгук же, окончательно застряв в своей ревности , отворачивается к окну и вытащив телефон вводит в поисковик..." служат ли омеги в армии?" Через несколько секунд он получает ответ "НЕТ". Тогда откуда в ебенях на краю географии , где сейчас находится его ТэТэ, рыжие дамочки? " Размышления Бэмби прерывается трелью телефона Исыля. Автор удивленно хмурится, отрываясь от экрана, и берет трубку. На экране висит входящее сообщение от Хосока с пометкой «Она конечно не Анаконда, но все таки...» и увесистый видеофайл. Дом генерал майора Пруля весь в камерах наблюдения, как снаружи, так и внутри, и Торн, старый просоленный британец Торн, почесывая седую бороду, просто попросил генерала скинуть этот архивный момент на его планшет, а Хосок, пользуясь случаем, стянул запись и перекинул на остров, «чисто поржать» и чтобы омма с Бэмби не скучали. Исыль, предчувствуя что-то интересное, судя по названию файла и креативности Хосока, улыбаясь, нажимает на «плей». Короткое видео начинается с помехами, снятое с верхнего угла. Заснеженная опушка леса, хмурые альфы и… дикая, свирепая тигрица, вылетающая из чащи прямо на Тэхёна. Гук моментально каменеет. Его сердце пропускает удар, а ноздри омеги Ким улавливают, как ванильный маршмеллоу в воздухе снова начинает резко, до оскомины, горчить. На видео разворачивается та самая сцена, о которой говорила мелкая: разъяренная кошка прыгает на альфу, но вместо крови и криков… происходит то, что заставляет Исыля снять очки и протереть глаза, а у Гука челюсть падает на деревянный пол кабинета. Тэхен даже не вздрагивает. На видео плоховато, но видно, как меняются глаза Энигмы с карих на золотые. Он просто усаживается рядом с лежащей на снегу тигрицей, нежно теребя шерсть на ее пузе. Большая хищница млеет от прикосновений Первородного и ластится, как котенок. Эта огромная, дикая кошка, почувствовав мощь древнего хищника, в мгновение ока поджимает уши, скулит, падает на снег брюхом кверху и начинает виновато ползти к его ногам, признавая вожака. Это демонстрация абсолютного, пугающего доминантного превосходства. — О боже… — выдыхает Гук, забыв про всякую ревность. Он зачарованно, с замиранием сердца смотрит на экран, где его любимый Тэхен одной силой взгляда превращает смертоносного зверя в послушного зверька. — Как я вас?.. — голос Тиен снова звучит в ментальном поле, отдаваясь легким звоном в висках. Четырехмесячная энигма явно наслаждается произведенным эффектом. — Бэмби, ты в своей ревности просто неподражаем! «Служат ли омеги в армии»?.. Это было феерично, Красивый хён. Гук уже и сам понимает абсурд своего положения. Он лишь качает головой и улыбка появляется на его красивом лице. — Бэмби, — Исыль нежно смотрит на Чонгука, — верь Тэхену. Он только твой. А вот это видео, я скину своему Альфе.
