Грешники

Артема на следующий день перевели в новую палату. Больше, светлее, с двумя окнами, выходящими на сад. Вместо казённой больничной мебели — светлое дерево, живые цветы на подоконнике, мягкий ковёр на полу. И кровати. Две. Одна — одноместная, узкая, с высокой спинкой. На всякий случай, объяснила медсестра. Для процедур, для отдыха, если кто-то захочет побыть один. Вторая — широкая, двухместная, с белоснежным бельём и горой подушек. Для них двоих. Илья зашёл первым, осмотрелся, кивнул. — Неплохо, — сказал он. Ни тени улыбки. Артём вошёл следом, опираясь на его руку. Ноги всё ещё плохо слушались, но он уже мог ходить сам — без капельницы, без посторонней помощи. Врачи говорили, что это хороший знак. — Ты как? — спросил Илья, укладывая его на широкую кровать. — Нормально, — ответил Артём. И поморщился — от собственного ответа. Сколько можно врать? Илья ничего не сказал. Поправил подушку, подоткнул одеяло, проверил, чтобы стакан с водой стоял на тумбочке. Делал всё, что нужно. Механически. Артём смотрел на его руки — сильные, заботливые, но чужие. Не те, что гладили его по спине в Якутске. Не те, что сжимали в страхе, когда он просыпался ночью. Другие. Он знал почему. И не знал, как это исправить. *** Дни потянулись однообразной чередой. Утром — уколы. Илья держал его за руку, пока медсестра вводила иглу. Артём не смотрел на неё — смотрел на Илью. Тот отводил взгляд. Днём — капельницы. Илья сидел рядом, читал книгу или смотрел в телефон. Иногда перекидывался парой фраз с медсёстрами. С Артёмом говорил мало. Только о деле: «Ты поел?», «Лекарства принял?», «Не больно?». Вечером — прогулки по коридору. Илья поддерживал его под локоть, но не обнимал. Шли молча. Только шаги и тишина. Ночью они спали на одной кровати — но не касались. Каждый на своей половине, с закрытыми глазами. Артём знал, что Илья не спит. Илья знал, что Артём тоже. Никто не заговаривал первым. *** Это случилось на пятый день. — Сегодня узнаем пол, — сказал врач, пожилой мужчина с тёплыми глазами. — Вы готовы? Артём кивнул. Илья стоял рядом, сцепив руки за спиной. Кабинет УЗИ был маленьким, полутемным. Артём лёг на кушетку, задрал больничную рубашку. Гель на живот — холодный, липкий. Датчик скользит по коже, на экране появляется серое пятно, в котором не разобрать ничего. — Вот, — врач показал на экран. — Видите? Головка. Ручки. Ножки. Илья подошёл ближе. Смотрел на экран, не мигая. Впервые за несколько дней — живое. — Почему я смог забеременеть? — спросил Артём. Вопрос повис в воздухе — неловкий, давний. Он думал об этом каждую ночь. Врач отвёл датчик, посмотрел на него. — Причин несколько. — Он говорил спокойно, профессионально. — Вы перестали принимать подавители — это раз. Сменили альфу — это два. Ваш организм долгое время работал на пределе, в режиме выживания. А потом... — он пожал плечами, — вы перестали стрессовать. Уехали в Якутск. Начали новую жизнь. Тело расслабилось и позволило себе то, что было заблокировано годами. Артём слушал, не дыша. — Старая метка мешала, — продолжил врач. — Она подавляла репродуктивную систему. Но когда вы расстались с тем альфой и начали принимать новые гормоны... — он посмотрел на Илью, — с другим альфой, организм перестроился. Это редкость, но такое бывает. — То есть я не был бесплоден? — тихо спросил Артём. — Вы были блокированы, — мягко сказал врач. — Это разные вещи. Илья молчал. Руки его дрожали. — А теперь, — врач снова посмотрел на экран, — хотите узнать пол? Артём кивнул. Илья не двигался. — Мальчик, — сказал врач. — Видите? Совершенно точно мальчик. Артём выдохнул. Так, будто не дышал целую вечность. Мальчик. Сын. Ребёнок Ильи. — Мальчик, — повторил он. Илья отвернулся к окну. Артём не видел его лица. Но плечи дрожали. *** Вернулись в палату молча. Илья закрыл дверь, сел на свою половину кровати. Артём — на свою. Между ними — метр, который казался километром. — Илья, — позвал Артём. — Я не простил тебя. Слова упали тяжело, как камни. Артём замер. Смотрел на Илью, на его сжатые кулаки, на побелевшие костяшки, на лицо, которое он знал так хорошо и так не узнавал сейчас. — Я не простил тебя за письмо, — продолжил Илья. Голос ровный, почти спокойный. — За то, что ты уехал, даже не попрощавшись. За то, что я проснулся один и не знал, жив ты или нет. — Илья... — Дай договорить. — Илья поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Я понимаю, почему ты так сделал. Я знаю, что ты хотел защитить меня и Дашу. Я даже знаю, что ты был прав — Марко мог убить нас. Но понимать и прощать — это разные вещи. Артём молчал. Горло сдавило. — Каждую ночь я просыпаюсь и проверяю, рядом ли ты, — сказал Илья. — Каждый раз, когда ты выходишь в коридор, я боюсь, что ты не вернёшься. Я не сплю, не ем, я забыл, как это — просто сидеть и ничего не бояться. — Прости, — прошептал Артём. — Я знаю. — Илья выдохнул. — Я знаю, что ты просишь прощения. И я знаю, что ты не виноват — по-настоящему. Виноват Марко. Виноваты те, кто сделал тебя таким. Но я... — голос дрогнул, — я не могу забыть. Пока не могу. — Я подожду, — сказал Артём. Илья усмехнулся — горько, без веселья. — Ты всегда ждёшь. А я всегда бегу. Может, нам пора поменяться? — Может, — тихо ответил Артём. Они сидели на широкой кровати, на расстоянии вытянутой руки, и смотрели друг на друга. Ни слез, ни криков. Только усталость и тишина. Потом Илья протянул руку. Не для объятий — просто взять за пальцы. Артём вложил свою ладонь в его. — Я здесь, — сказал Илья. — Я не уйду. Даже если не простил. — Знаю, — ответил Артём. Они сидели так долго. До темноты за окном. До тех пор, пока медсестра не зашла пожелать спокойной ночи. Ночью Артём проснулся от того, что кто-то обнимает его за плечи. Илья придвинулся во сне — сам, неосознанно. Прижался щекой к его спине, задышал ровнее. Артём не двигался. Боялся спугнуть. Впервые за несколько дней он улыбнулся. — Сын, — прошептал он в темноту. — У нас будет сын. Илья не проснулся. Но рука сжалась крепче.