Летопись двадцать первого века

ЯНВАРЬ Зима в этом году выдалась злая. Холод проникал не сквозь стёкла, их то давно не было, а именно сквозь саму память о тепле, заставляя ёжиться и постоянно быть в движении. Он сидел в подвале доходного дома на набережной Фонтанки, закутавшись в промасленный брезент, и слушал тишину. Тишина была хуже обстрелов. Когда гремело, он хотя бы знал, что жив. А сейчас город молчал. Город-герой, город-музей. Теперь же, это теперь город-призрак. Сам парень не помнил своего имени. Вернее, он решил его забыть. В мире, где документы значат меньше, чем коробок спичек, а прошлое это роскошь, которую нельзя тащить на себе: имя стало лишним. Он был просто «он». Житель подвала. Тень которая вшыгает по улицам Санкт-Петербурга. Конечно паспорт у него был, Он всегда носил его, но никогда не говорил в слух. Ровно год назад, в марте 2028-го, он заканчивал четвёртый курс Академии художеств имени Репина. Спорил с сокурсниками о вечном, рисовал наброски в Летнем саду, строил планы на лето. Он хотел жить. По-настоящему жить: писать маслом, влюбиться, увидеть Париж. А потом, политики, засевшие в бункерах за тысячи километров, нажали какие-то кнопки. Война пришла не в виде ядерного гриба, а в виде гула беспилотников, закрывающих небо, и взрывов «умных» бомб, которые стирали с лица земли исторический центр с хирургической точностью. Исаакий устоял, но Казанский собор зиял чёрной раной. Эрмитаж чудом не задело прямым попаданием, но от взрывной волны в Главном штабе вылетели все стёкла, и бесценные полотна теперь умирали на морозе. Он не пошел в ополчение. Не из-за трусости, а из-за отчаяния. Когда рухнул дом на улице одной улице, где жила девушка, с которой они только начали встречаться, он понял: воевать ему больше не за что и не с кем. Осталось только одно: сохранить то, что можно унести. Его убежище под лестницей было похоже на нору затворника. В углу стояла железная бочка-печка, на полках зияли банки с крупой и тушёнкой, найденные в руинах гастронома. Но главным сокровищем был стеллаж, сколоченный из досок от ящиков. На нём лежали книги. Не детективы и не фэнтези. Он собирал уцелевшую историю. В первый месяц, рискуя жизнью под завалами, он пробирался в разбитые квартиры. Он не брал золото и технику. Он брал то, что люди в панике бросили на пол: томики Блока, потрёпанные собрания сочинений Достоевского, альбомы с репродукциями Брюллова и Врубеля, пожелтевшие открытки с видами довоенного Ленинграда, которые были сделаны ещё в СССР. Однажды, разбирая рухнувшую стену библиотеки академии, он нашёл чудом уцелевшую папку. В ней были гравюры XVIII века с видами Петербурга: работы Махаева, оригиналы. Он плакал тогда, прижимая папку к груди. Впервые за много месяцев он плакал! Сегодня он собирался в опасный путь. Говорили, что у Литейного моста осела вода и обнажилась часть набережной, где стояли старинные склады. Могло быть что угодно, от продуктов до книг. Он проверил самодельный арбалет (патроны были на вес золота, стали некой валютой в постапокалипсисе), надел лыжные штаны, подбитые тряпьём, и выбрался наружу. Город встретил его свинцовым небом и запахом гарри. Снег был чёрным от копоти. Вдоль набережной стояли остовы машин, похожие на скелеты доисторических животных. Было тихо. Слишком тихо для когда-та процветающего города. Он шёл, стараясь держаться теней домов. На Невском было открытое пространство, там можно было нарваться на мародёров. Сейчас враг не условная армия, а такие же выжившие, только уж озверевшие. У Пантелеймоновского моста он замер. Под аркой кто-то шевелился. — Эй, — крикнул он хрипло, — Выходи, я один. Из-под арки вышла девочка. Лет двенадцати, худая, в огромном пальто не по размеру. В руках она сжимала мятую иконку Казанской Божьей Матери. Глаза у неё усталые, чутка напуганные от вида мужчины на своём пути. Было видно даже то, как она сильнее сжимает икону в руках. — Дяденька, вы не знаете, метро работает? — Спросила она, и от этого вопроса у него оборвалось сердце. Она ещё жила в прошлом. В таком теперь светлом, и ненужном прошлым. — Нет, — Мягко сказал он, — Метро не работает уж давно, там всё завалило, не пойти и не проползти. Ты вообще, где живёшь? — Я с бабушкой. Но бабушка вчера уснула и не проснулась, а дома кушать нечего, решила посмотреть, может чего найду. Он молчал. Лишний рот в его убежище это гигантский риск. Но глядя на неё, он вспомнил ту девушку с теперь уже не важно какой улицы, вспомнил себя год назад. Ведь он тоже только хотел жить. — Пойдём со мной, одна ты не протянешь так долго, — Проговорил тот,— только вот, слушайся. В двоём выживем, если помогать будешь. Она кивнула, и они пошли дальше. Он думал о том, что культура это не только книги и гравюры. Культура это ещё и то, как мы относимся друг к другу, когда рушатся стены. Если он сейчас пройдёт мимо, какой смысл он сохраняет эти книги? У Литейного моста их ждала удача. В подтопленном складе, куда он забрался по грудь в ледяной воде, нашлись ящики с консервами и, что удивительно, несколько ящиков свечей. А в углу, на сухом возвышении, лежала стопка школьных тетрадей и карандаши. Когда они вернулись в подвал, он растопил печку, накормил девочку тёплым супом и протянул ей карандаш и тетрадь. — Рисуй. — А что рисовать? — Спросила та. — Всё, что помнишь. Как было раньше, это теперь важнее хлеба. Она молча кивнула, начала неумело выводить карандашом Невский проспект с трамваями. А он достал из папки одну из гравюр Махаева: вид на Летний сад со стороны Невы, какой он был ещё год назад. И вдруг понял простую вещь. Культура умирает не тогда, когда горят книги и рушатся дворцы. Она умирает тогда, когда последний человек перестаёт помнить, зачем они были нужны. Он сидел и смотрел, как девочка рисует трамвай, которого больше нет, а за стеной выл ветер над руинами города, который когда-то называли Северной Пальмирой, Северной Венецией, культурной столицей. Политики начали эту войну, чтобы стереть друг друга с карты. Они почти преуспели. Но карта это всего лишь бумага. А пока в подвалах, в бомбоубежищах, в промёрзших норах есть люди, которые помнят, передают, учат и зажигают свечи. Жто значит, что город жив. Он посмотрел на свои руки, обветренные, в ссадинах. Это руки художника. И они не должны держать оружие. Они должны держать карандаш. — Знаешь, — Тихо прошептал он девочке, — Я же говорил, что забыл своё имя, ведь да? Но тут, кажется, вспомнил его... Меня зовут Хранитель. Девочка подняла на него глаза и улыбнулась впервые за долгое время. В тусклом свете самодельной свечи это была самая прекрасная картина, которую он когда-либо видел. Февраль — Май Она рисовала каждый день. Девочка, которую он привёл в подвал, оказалась бесценной находкой. Не просто ребёнок, а свидетель. Её звали Алиса, но она попросила дать ей "новое, военное имя". Хранитель задумался лишь на минуту, а потом посмотрел на её тонкие пальцы, всегда испачканные грифелем. — Ты будешь Линия, — Предложил Хранитель, — Потому что всё начинается с линии. Линии было двенадцать, как он и предлагал. Она помнила маму, которая учила её французскому, и бабушку, которая водила её в Эрмитаж по воскресеньям. Эти воспоминания становились всё призрачнее, но пока она рисовала. Они ещё не исчезали окончательно. Первые две недели они просто выживали. Хранитель учил Линию ставить петли на зайцев, разбирать завалы так, чтобы не обрушить остатки стен, и слушать тишину, чтоб отличать вой ветра в разбитых окнах от шагов мародёров. Но рисовать она продолжала каждый вечер. Их коллекция росла. Хранитель рисковал всё чаще, уходя всё дальше от Фонтанки. Однажды, на Васильевском острове, в полуразрушенной коммуналке, он нашёл настоящее сокровище. Три тома «Истории государства Российского» Карамзина, издание конца XIX века, с кожаными корешками и золотым тиснением. Книги лежали в дубовом буфете, придавленном рухнувшей стеной. Когда он вытаскивал их, у него тряслись руки. А через два дня, в подворотне на Малой Морской, он наткнулся на тело старика в очках с треснувшей линзой. Рядом валялся разорванный рюкзак, а в луже воды, под слоем льда, лежали рисунки. Хранитель разгрёб лёд, подобрал листы и ахнул. Это были эскизы к неосуществлённой росписи Владимирского собора. Оригиналы. На обороте одного из них значилось: «Васнецов, эскиз, 1898 год». — Прости, дед, — Прошептал тот, глядя на застывшее тело. — Я похороню тебя по-человечески, но это заберу. Это важнее для нас и для будущего. Он похоронил старика во дворе, под чахлым деревом, и прочитал «Отче наш». Единственную молитву, которую помнил с детства. К февралю стало ясно: их подвал переполнен. Книги, свёрнутые в рулоны холсты, статуэтки, найденные в разбитых сервантах, альбомы, фарфоровые чашки. Всё это требовало места, сухости и порядка. Линия в придачу заболела. Она кашляла, лежала у печки, закутанная во всё, что у них было, и Хранитель понял: ещё одна такая ночь и он её потеряет. Тогда он принял решение. Он вспомнил о здании на Университетской набережной. Кунсткамера. Первый музей России, детище Петра. Башня была повреждена, но основное здание, сложенное из крепкого петровского кирпича, должно было выстоять. — Мы переезжаем, — Проговорил он Линии. — Куда? — В самое безопасное место в городе, в подвал музея. Дорога заняла целый день. Хранитель тащил самодельные сани, нагруженные самым ценным. Линия плелась рядом, держась за верёвку. Несколько раз они прятались от групп вооружённых людей. Один раз стреляли, пули цокнули по граниту набережной, и они бежали, проваливаясь в сугробы, пока сердце не готово было выпрыгнуть из груди. Кунсткамера встретила их чёрными провалами окон и запертой дверью. Хранитель обошёл здание. Чёрный ход был сорван с петель. Внутри пахло сыростью, гарью и... людьми. — Есть кто живой? — Крикнул он в темноту. Сначала безмолвное молчание, чистейшая тишина. А потом из-за угла вышел человек. Тощий, бородатый, с глазами безумными и печальными одновременно. В руках он держал монтировку. — Кто такие? — Голос хриплый, прокуренный чем-то неведомым. — Меня зовут Хранитель, это Линия. Мы ищем место для размещения. — Место? — Человек усмехнулся. — Тут полно мест, мёртвых, конечно, но мест. Я здесь живу уже месяц. Он представился Странником. До войны он был историком, специалистом по петровской эпохе. Когда началось, он прибежал сюда, как к последнему оплоту. И не ошибся. Подвал Кунсткамеры был почти нетронут. Там хранились ящики с экспонатами, которые не успели эвакуировать, музейная библиотека, старые каталоги. — Я думал, я один такой сумасшедший, — Сказал Странник, когда Хранитель показал ему, что привёз на санях, — думал, только я пытаюсь это сохранить. А вы... Вы настоящие, неодичалые твари. Комната, которую они нашли, находилась в цокольном этаже, со стороны Невы. Когда-то там был служебный кабинет. Три окна выходили под самый потолок, почти на уровень земли, поэтому их удалось заложить кирпичом и мешками с песком. В комнате была печь: старинная, чугунная, музейная, но работающая. И, что самое главное, она была большой, метров сорок. — Это будет наша Кунсткамера, — сказал Хранитель, обводя рукой пустое пространство. — Только новая. Не та, что собирала диковины со всего света, а та, что собирает последнее, что у нас осталось. Они работали с этим все три дня. Расчищали, убирали мусор, ставили вдоль стен стеллажи из досок, найденных в развалинах соседнего здания Академии наук. На четвёртый день Линия поставила на полку первую книгу. — Стой, — Отоновил её Хранитель. — Не просто ставь, записывай, какие у нас уже есть, может потом дубликаты ещё найдём. Он нашёл в музейных залежах толстую амбарную книгу в кожаном переплёте и карандаш. — Каждый предмет, который сюда попадает, должен иметь имя. Откуда он, что это, кто нашёл. Чтобы через сто лет, если нас не будет, кто-то знал. Так появился «Каталог выживших». Через неделю к ним пришёл первый чужой. Это был парень лет семнадцати, грязный, злой, дикий. Он ворвался в комнату с ножом, крича, чтобы ему отдали еду. Хранитель не стал драться. Он просто протянул ему кусок хлеба и сказал. — Садись, поешь. А потом помоги книги разобрать. Парень так опешил! Он смотрел то на хлеб, то на стеллажи с книгами, то на девочку, которая рисовала при свете свечи. Нож выпал из его руки. — Вы чокнутые, — Прошептал тот,— Война идёт, а вы книжки собираете. — Война кончится, — Ответил Хранитель, — а книжки останутся, если мы их сохраним, поможешь? Парня звали Максим. Ему пришлось дать новое имя, так он стал Крепышом. Потому что был сильным и умел таскать тяжёлые ящики. Вскоре пришли другие. Женщина лет сорока, бывшая музейная смотрительница. Её так и назвали, Смотрительница. Старик, который играл в оркестре Мариинского театра и сумел спасти свою скрипку, его прозвали Смычок. И ещё несколько человек. Кто-то приносил еду, кто-то умел чинить, кто-то просто хотел быть рядом с теми, кто не озверел. К маю в новой Кунсткамере жило уже двенадцать человек. На полках стояло больше трёхсот книг, два десятка икон, несколько картин в рамах и без, альбомы, гравюры, фарфоровые статуэтки, старые фотографии и даже один чудом уцелевший граммофон с пластинкой Шаляпина. Смычок иногда играл на скрипке. И когда звуки лились по коридорам мёртвого музея, всем казалось, что город всё ещё жив. Однажды вечером Хранитель сидел у печки и листал каталог, Линия рисовала его портрет, Крепыш чинил сбрую для саней, Смотрительница перебирала какие-то бумаги. — Слушайте, — Вдруг сказала Линия, не поднимая головы от рисунка. — Мы же теперь как семья, да? Хранитель посмотрел на неё, потом на всех остальных. На обгоревшие свечи, на стопки книг, на эту странную, нелепую, невозможную комнату, полную мусора, который они называли сокровищами. — Да, мы семья, небольшая, но семья. Мы все теперь Хранители книг! — А это место так и будет называться, Кунсткамера? — Пошутил Крепыш. — Да, Кунсткамера, — неожиданно кивнул Хранитель, — В переводе с немецкого это «кабинет искусств» или «кабинет редкостей». Здесь будет храниться самая большая редкость на земле. — И что же за редкость получается? — Не понял Крепыш. — Память и надежда. За окнами выл ветер. Где-то далеко слышались одиночные выстрелы. Мир снаружи сходил с ума, уничтожая сам себя. Но здесь, в тесной комнате, при свете свечи, двенадцать человек и несколько сотен книг сопротивлялись этому безумию. Их было мало, но они были. Июнь-Июль Лето пришло неожиданно. Ещё вчера казалось, что зима будет длиться вечно, а сегодня сквозь щели в заложенных окнах пробивались тонкие лучи солнца. Воздух в подвале стал суше, и даже плесень на стенах в дальнем углу немного отступила. Хранитель сидел на ящике у входа и чинил второй арбалет. Крепыш ушёл на разведку в сторону Биржи, слухи ходили, что там видели людей с повозкой, не похожих на мародёров. Линия рисовала портрет Смычка, который дремал в кресле, прижимая к груди свою драгоценную скрипку. Стук в дверь был условный: три коротких, пауза, два длинных. Крепыш с вылозки вернулся. Он ввалился в комнату запыхавшийся, но с улыбкой! Это было редкое зрелище в последние месяцы. — Там это... — Выдохал он, — Там люди, человек несколько, с телегой, говорят, что музыканты! Хранитель отложил арбалет, переглянулся со Смотрительницей. Музыканты? В городе, где даже выстрелы стали редкостью, музыка казалась чем-то из другой жизни. — Пустим? — Спросил Крепыш. — Пустим конечно, — согласился Хранитель. Как потом помедлив, добавил: — Зови их, но сначала пусть оставят оружие у входа, если конечно есть. Он вышел в коридор. Из темноты доносились голоса, шорох шагов, лязг чего-то металлического. А потом свет керосиновой лампы выхватил из мрака их лица. Их было пятеро. Молодые, грязные, оборванные, но с каким-то странным огнём в глазах. Двое тащили самодельную тележку на велосипедных колёсах, доверху нагруженную футлярами, ящиками и свёртками. Передний парень с длинными спутанными волосами и гитарой за спиной шагнул вперёд. — Мир вашему дому, — Проговорил он хрипло, — Мы слышали, здесь собирают... Ну, всё такое, культуру, мы принесли, что смогли. — Кто вы? — Спросил Хранитель. Парень усмехнулся, оглядев своих. — Раньше мы были группами. Разными. Я из «Рыбак без удочки» играл на клавишах, — Он кивнул на парня с гитарой, — а это басист из «Plünderer mit Maschinengewehr» . Девушка сзади пела в хоре. Мы встретились в руинах, когда всё рухнуло. И поняли: вместе будет выживать легче. — А это, — указал на тележку, — то, что успели спасти. Инструменты, ноты, тексты, свои и чужие, на всех языках, какие знали. Хранитель просто молчал. Сзади подошла Линия, выглянула из-за его плеча. — Вы правда играть умеете? — Спросила она заворожённо. Парень с гитарой улыбнулся ей, как ребёнку. — Умеем, маленькая. Играли, пока не началось. А потом поняли: если перестать играть, то мы умрём раньше, чем нас убьют. Их конечно впустили. Весь велот в подвале не умолкал. Музыканты разбирали инструменты: гитары, флейту, маленький аккордеон, даже какие-то ударные, собранные из кастрюль и крышек. Они рассказывали, как собирали эту тележку по кусочкам, как чинили струны из рыболовной лески, как настраивали инструменты на слух, потому что тюнеры давно сели. — Мы играли везде, где находили людей, — Говорил клавишник, — В подвалах, в разрушенных церквях, на улицах. Сначала нас гнали, думали мы отвлекаем внимание мародёров. Потом привыкли. А потом люди начали подпевать. Знаете, когда поёшь старую песню, вспоминаешь, что ты человек. Смычок достал свою скрипку. Музыканты ахнули: настоящий инструмент, не самоделка! И они заиграли вместе. Что-то простое, народное, «Во поле берёза стояла», а потом перешли на песни, которые пели до войны: Цой, «Кино», «АукцЫон», даже немного западного «Beatles», «Queen». Линия сидела, раскрыв рот. Крепыш подпевал, фальшивя, но с таким чувством, что никто не смеялся. Смотрительница плакала, утирая слёзы грязным платком. Хранитель смотрел на них и думал: вот оно. Вот то, ради чего мы это делаем. Музыканты в итоге остались. Им выделили угол, они поставили свои футляры и ящики, и в Кунсткамере запахло не только сыростью и гарью, но и деревом, струнами, чем-то живым. Через неделю пришла ещё одна. Её заметили ещё издалека: худая фигурка в очках с треснувшей дужкой, тащившая за собой детскую коляску, доверху набитую книгами. Крепыш, дежуривший у входа, сначала напрягся мало ли кто идёт, но потом разглядел её лицо: испуганное, но не злое. — Я к вам, — Выдохнула она, останавливаясь около входа, — Я слышала, вы собираете... книги, у меня много. Можно я отдам? Её конечно же впустили. Она вошла в подвал, оглядела стеллажи, свечи, людей, и вдруг расплакалась. — Я думала, что вы тоже как все другие, — Сквозь слёзы говорила она. — А не обманули, вы всё собираете, всю всю культуру. Мама с папой покупали мне их до войны... А потом их не стало и остались только книги. Хранитель подошёл, положил руку ей на плечо. — Как тебя зовут? Она подняла глаза, вытерла слёзы. Улыбнулась странно, загадочно. — Имя? Настоящее? — Она покачала головой, — Нет... Не скажу.... Если узнаешь настоящее имя человека, то сможешь им завладеть. Так в сказках говорят. Зовите меня... Курс Евро! Кто-то хмыкнул, Хранитель кивнул серьёзно. — Хорошо, Курс Евро. Показывай, что принесла, посмотрим. Она разгружала коляску, и каждый предмет вызывал удивление. — Это Надя Сова, «Ладный мир», все три книжки. Фанатела по ним в школе, — Она погладила обложку книжонки, — А это «Коты-воители», целая пачка. Детское, конечно, но вдруг кто-то захочет почитать вслух детям... если дети будут. — «Бойцовский клуб», — Смотрительница взяла в руки потрёпанный том. — Паланик... Жёсткая вещь. — «451 градус по Фаренгейту», — Курс Евро протянула ещё одну книгу, — Рэй Брэдбери. Самое смешное, что я купила её задолго до войны. Про то, как книги жгут, а теперь мы их спасаем. Ирония присутствует? Но самое удивительное было в другом. На дне коляски лежали учебники. — Я в школе училась, — Объяснила Курс Евро, — Учебники часто портила, роняла, заливала чаем. Родители покупали новые, а старые я оставляла. Думала, ну зачем выкидывать, нормальные. И вот... Пригодились они наконец. Русский язык, математика, английский, французский. Ещё история, но там немного, да пара пособий по литературе. Линия подбежала, схватила учебник французского, открыла. — Мама меня учила... — Прошептала она, — Я почти всё забыла. — Ничего, — Курс Евро присела перед ней на корточки, — Я тоже немного знаю, будем вспоминать вместе. Вечером того же дня Хранитель собрал всех в главной комнате. Их стало уже почти двадцать. Музыканты, Курс Евро, старики, несколько детей, которых приютили по пути. — Нам тесно, — начал тот, — Подвал хорош, но мы не можем вечно сидеть в норе. Люди приходят, книг и инструментов всё больше, нам нужно больше места! — А что ты предлагаешь? — Спросил клавишник. Хранитель посмотрел на потолок. Там, наверху, было само здание Кунсткамеры. Разрушенное, но не до конца. Музей Петра, первый музей России! — Мы начнём восстанавливать верхние этажи. Потихоньку, комнату за комнатой. Закроем окна, укрепим перекрытия, сделаем там жильё и хранилища, чтобы всем хватило места. Чтобы это стала настоящая Кунсткамера: для всех, кто хочет сохранить память. — Это опасно, — Заметил Странник. — Здание старое, могло пострадать. — Всё опасно, —Парировал Хранитель, — Но если мы не начнём, мы так и останемся крысами в подвале. А мы не крысы, мы же люди. Спорить никто не стал с этим. На следующее утро они вышли наверх. Солнце слепило глаза. Нева была синяя-синяя, чистая, как будто война её не коснулась. На том берегу высились руины, но здесь, на Университетской набережной, было почти красиво. Они обошли здание. Оказалось, что несколько комнат на первом этаже почти целы. Крыша местами провалилась, но башня стояла, гордая и несокрушимая, как сам Петербург. — Будем работать. По кирпичику, по дощечке и через год у нас будет дом. К вечеру, когда они вернулись в подвал, усталые, но довольные, их ждал сюрприз. У входа стояли ещё люди. Человек десять. Кто-то с книгами, кто-то с инструментами, кто-то просто так с пустыми руками, но с желанием помочь. — Мы слышали, здесь место, где не убивают, — Проговорил пожилой мужчина с бородой. — Где помнят, что было до войны. Можно нам остаться? Хранитель оглянулся на своих. Линия улыбалась, Крепыш кивнул, Курс Евро поправила очки. — Оставайтесь, места много не бывает. А память... Она чем больше, тем крепче. И они вошли все вместе. В тот вечер музыканты играли долго. Смычок и флейтистка, аккордеон и гитары. Курс Евро читала стихи свои, написанные в блокадной тишине. Линия же рисовала всех подряд. А Хранитель сидел в углу и смотрел на них. На этих людей, которые отказались умирать. На эту странную, нелепую, невозможную общину, которая росла с каждым днём. За окнами выл ветер, где-то далеко стреляли, но здесь, в подвале Кунсткамеры, горел свет, свет памяти. Конец августа — сентябрь Август в этом году выдался на удивление тёплым. Солнце золотило облупившиеся стены Кунсткамеры, и даже руины на том берегу Невы казались почти живописными. Хранитель стоял у входа, наблюдая, как Крепыш и ещё двое мужчин укрепляют дверной проём ставили новую раму, сбитую из досок, найденных в развалинах типографии. Работа спорилась и всё больше здание походило на жилое. За два месяца они расчистили три комнаты на первом этаже, заложили кирпичом самые большие проломы в стенах, даже вставили несколько уцелевших стёкол, собранных по окрестностям. В одной из комнат теперь жили музыканты, в другой Смотрительница с Линией и ещё двумя детьми, которых приютили по пути. Курс Евро обосновалась в бывшем музейном кабинете, разложив свои учебники на старинном дубовом столе, чудом уцелевшем среди руин. — Хранитель! — Голос Крепыша вырвал его из размышлений, — Там на набережной люди. Четверо, вроде своих, но... ты глянь. Хранитель прищурился, пытаясь рассмотреть. По гранитным плитам набережной, огибая груды битого камня, шли четыре фигуры. Женские, молодые, с рюкзаками и сумками. Тащили что-то тяжёлое то ли ящики, то ли связанные стопки. — Встречаем, — Коротко бросил он и шагнул вперёд. Когда они подошли ближе, Курс Евро, которая как раз вышла подышать воздухом, вдруг вскрикнула. Ручка с треснутой дужкой едва не слетела с носа. — Фенько? — Выдохнула она, неверя своим глазам, — Маяк? Вы?! Девушки остановились в момент. Та, что шла первой невысокая, круглолицая, с рыжими волосами, заплетёнными в косу, уставилась на Курса Евро, и глаза её наполнились слезами. — Евро... — Прошептала она, — Живая... Мы думали... Они бросились друг к другу и замерли в обнимку прямо посреди набережной, посреди этого мёртвого города, посреди всего ужаса, который им пришлось пережить. Остальные трое стояли рядом, и по их лицам тоже текли слёзы. Хранитель подошёл, положил руку на плечо Курсу Евро. — Твои? — Мои, — Ртветила она сквозь рыдания, — Самые близкие мои, с детства! Я думала, их нет. Когда на нас напали по дороге в Питер... Я убежала, а они остались. Я думала, их убили и поэтому попыталась забыть... — Чудом выжили, — Сказала та, которую назвали Фенько, — чпрятались в подвале, отсиделись. А потом пошли дальше. Знали, что ты шла в Питер. Искали тебя, да тех людей кто ещё помнит, что мы люди. Их тоже впустили в Кунсткамеру. Весь подвал, все двадцать с лишним человек собрались в главной комнате, чтобы посмотреть на новых гостей. Девушки сгружали свои пожитки, и глаза у всех разбегались. — Это Фенько, — Представляла Курс Евро, держа подругу за руку, словно боялась отпустить, — Она всегда книги собирала, больше всех. Фенько, полное имя явно было длиннее, но кличка прилипла намертво разгружала свою тележку. Там были стопки книг, аккуратно перевязанные бечёвкой. — «Гарри Поттер», — Читала Смотрительница, бережно беря в руки Тома, — Все семь! На русском и один на английском, состояние хорошее. — А это «Разломы», — Фенько протянула следующую стопку, — И «Дом чудной на улице Лесной» такая, не особо детская, но вдруг пригодится. — «Особое мясо», — Крепыш взял книгу, покрутил в руках. — Жуткое название знаете ли.. — Зато хорошая книга, — отрезала Курс, — Про то, как важно оставаться человеком, даже когда вокруг кошмар. Следующая была высокая, худая, с острыми скулами и длинными каштаново-чёрные волосами; шагнула вперёд. — Я Маяковский, — сказала та твёрдо, — и не предлагайте мне другую кличку, я сама выбрала! Хранитель только улыбнулся. — И не подумаем никак! Владимир Владимирович бы гордился. Маяковский усмехнулась, но в глазах мелькнула благодарность. Она разложила свои сокровища: «Нарния». Вся серия, потрёпанная, зачитанная до дыр, «Властелин колец» в трёх томах. Они все тяжёлые, в твёрдом переплёте, и отдельно тоненькая книжка. — «Снег войны», — Прочитала Линия, подбежав поближе и схватив первую попавшуюся книгу, — А кто написал? Маяковский посмотрела на Курса Евро. Та вдруг засмущалась, отвернулась. — Она, наша Евро. Ещё до войны написала, и издать успела. Маленьким тиражом конечно! Но всё равно. Про то, как люди во время войны... ну, про разное... Про любовь, про потери. Хранитель взял книгу, погладил обложку. — Ты молодец, Евро. Ты оставила след такой! Курс Евро шмыгнула носом, но ничего не сказала. Третья девушка была маленькая, юркая, с веснушками на носу и вечно растрёпанными волосами. — Аори, — Представилась она, — Не спрашивайте, почему. Аори принесла в основном детективы и фантастику, но среди них нашлось несколько настоящих жемчужин: «Зайчик» та самая, нашумевшая, «451 градус по Фаренгейту» ещё один экземпляр, в дополнение к евровскому, и «Бойцовский клуб» тоже дубль. — Дубли это хорошо, прекрасно даже, — заметил Странник, который вёл каталог. — Значит, если одна книга истреплется, будет замена или можно давать читать сразу двоим. Четвёртая стояла чуть поодаль. Самая тихая, с большими серыми глазами и светлыми волосами, собранными в хвост. В руках она держала свёрток, который не показывала. — А ты? — Спросил Хранитель мягко. — Копенгаген, — Ответила та, добавив, словно оправдываясь: — Я никогда там не была, просто люблю это слово, оно знаете, тёплое. Хранитель кивнул, — Что у тебя? Копенгаген развернула свёрток. Там оказались картины. Небольшие, на картоне, на кусках фанеры, даже на обложках старых книг. Акварель, карандаш, масло кто во что горазд. — Мы рисовали, — Объяснила та, — Всегда, с детства, до войны. А когда началось, поняли, что это единственное, что нас держит. Мы взяли с собой самое лучшее, то, что успели спасти. Хранитель рассматривал рисунки. Городские пейзажи — Москва до войны, Петербург, который они видели в детстве. Портреты родителей, друзей, которых больше нет. И просто фантазии драконы, замки, волшебные леса. — Это теперь наше, — Сказал тот, — Общее, мы повесим их в главном зале, когда достроим. — А мы принесли кое-что ещё, — Фенько хитро улыбнулась и кивнула Маяковскому. Те вдвоём подтащили тяжёлый ящик, обитый жестью. — А там что? — Крепыш подошёл ближе. — Библиотека, — Коротко ответила Маяковский, — Школьная, мы когда через Москву шли, завернули в одну разбитую школу. Там библиотека уцелела почти полностью, ну, мы и взяли. По чуть-чуть, чтобы нести легче было. Она открыла ящик, внутри лежали учебники. Ровные стопки, перетянутые ремнями. — Русский язык, — Перечисляла Аори, выкладывая на пол, — С первого по одиннадцатый класс. Математика тоже все. Литература хрестоматии. Английский, французский, даже немецкий есть. История, обществознание, физика, химия, биология, география. Почти все учебники! — Почти всё, — Повторил Хранитель. Он смотрел на эти учебники, и в груди разрасталось что-то тёплое, почти забытое, — Вы понимаете, что вы сделали? Это же... это же будущее. Если дети будут, мы сможем их учить, по-настоящему! Не только выживать, но и знать, как устроен мир. — Мы понимаем, — ответила Копенгаген тихо, — Поэтому и тащили. Весь следующий месяц Кунсткамера гудела как растревоженный улей. Новые жители быстро влились в общую жизнь. Фенько помогала Страннику с каталогом: у неё оказался прекрасный почерк и удивительная усидчивость. Маяковский взяла на себя физическую работу: таскала доски, помогала чинить стены, ругалась с Крепышом, если что-то делали не так, и все только удивлялись, откуда в такой худой девушке столько силы. Аори оказалась прирождённым поваром из скудных припасов умела готовить почти что праздничные блюда. А Копенгаген... Копенгаген рисовала, целыми днями! Она делала наброски всего, что происходило вокруг, и эти рисунки потом складывали в отдельную папку летопись Кунсткамеры. Курс Евро почти не отходила от подруг. Они могли сидеть часами, разговаривать, вспоминать довоенную жизнь, смеяться и плакать. Линия часто сидела рядом, слушала и рисовала их четырёх девушек, которые прошли через ад и нашли друг друга. — Мы как коты, — Проговорила как-то Фенько, — У нас девять жизней. Одну уже потратили, когда на нас напали, осталось все восемь — Хватит, — Ответила Маяковский. — Нам и одной хватит, если мы вместе. К концу сентября наземная часть Кунсткамеры обрела наконец жилой вид. Первый зал был самый большой, с высокими окнами, выходящими на Неву. Он был полностью расчищен, стены заделаны, полы укреплены. Туда перенесли всё, что занимало больше всего места: и это были картины. Их было уже больше сотни. Довоенные полотна, спасённые из руин, рисунки новых жителей, старые гравюры, детские акварели. Смотрительница, у которой был настоящий музейный глаз, развешивала их в определённом порядке: по эпохам, по жанрам, просто по красоте. — Это теперь наша Третьяковка, —подытожила она, отступая на шаг и любуясь результатом. — Наша Кунсткамера, наша гордость! — Следующий зал, — объявил Хранитель на общем собрании, — сделаем музыкальным. Туда перенесём все инструменты, ноты, тексты песен. Чтобы можно было приходить и играть, чтобы музыка звучала всегда. Музыканты только от этого заулыбались. Клавишник хлопнул по плечу басиста. — Слышал? У нас будет свой зал, как в филармонии. — Лучше будет! В филармонии мы играли для денег. А здесь тут только для жизни. Вечером, когда работы закончились, они вышли на набережную. Стоял тёплый сентябрьский закат. Нева была гладкой, как зеркало, и в ней отражались руины, но между ними закатное небо, розовое и золотое. — Смотрите, — Линия показала рукой. — На том берегу, среди развалин, кто-то зажёг костёр. Маленькая искорка жизни в мёртвом городе. — Мы не одни, — сказал Хранитель. — Где-то там тоже люди. Выживают, и помнят. Может быть, тоже собирают книги или играют музыку! — Придут к нам? — Спросила Линия. — Обязательно, — Согласился тот, — Кунсткамера ждёт всех. Ветер с залива шевелил волосы. Где-то далеко крикнула птица первый живой звук за долгое время, не связанный с людьми. И всем вдруг показалось, что мир потихоньку возвращается к жизни. Ноябрь Ноябрь встретил Кунсткамеру первыми настоящими морозами. Нева ещё не встала, но у берегов уже хрустел тонкий ледок, а по утрам трава на газонах покрывалась инеем, превращая руины в сказочный, почти красивый пейзаж. Хранитель стоял у окна во втором зале том самом, который теперь называли Музыкальным. Работы здесь почти закончились: стены заделали, поставили самодельные стеллажи из досок, и теперь на них рядами лежали инструменты, ноты, папки с текстами песен. Гитары висели на крюках, аккордеон стоял на отдельной тумбе, а смычковую скрипку бережно хранили в футляре, обитом изнутри тряпками. — Хранитель, — в комнату вбежал запыхавшийся Крепыш, — Там люди! С той стороны Невы! Идут по льду! Осторожно так, но уверенно, их много! — Много это сколько? — Пятеро все волишь! Но у них... у них какое-то оборудование. Антенны, ящики. Не похожи на мародёров! Хранитель накинул тулуп и вышел на набережную. Ветер с залива был пронизывающим, но он уже привык. Вгляделся вдаль. Пятеро фигур действительно пересекали Неву по льду: осторожно, проверяя каждый шаг палками. За спинами у них были рюкзаки, а двое тащили волокушу с каким-то сложным оборудованием. — Встречаем, — Скомандовал Хранитель. — Но осторожно. Крепыш, будь наготове, понял? Когда группа приблизилась, стало видно их лица. Усталые, обветренные, но с каким-то странным возбуждением в глазах. Первый был мужчина лет сорока с седой бородой и замотанным шарфом лицом поднял руку в приветственном жесте. — Мир вашему дому! — Крикнул он хрипло, — Мы свои, из Москвы точнее, из того, что от неё осталось. У нас новости, хорошие новости! И их впустили. Обогрели, накормили горячей похлёбкой Аори в этот раз превзошла себя: сварив что-то почти вкусное из замороженной картошки и тушёнки. Гости отогревались, пили кипяток с сушёными травами и всё время переглядывались, словно не верили, что добрались. — Меня звать Связист, — Представился главный. — До войны я на телевидении работал, инженером. А эти ребята моя команда. Мы когда всё рухнуло, поняли: самое главное это связь. Без связи мы звереем, закрываемся в своих норах и думаем, что весь мир умер. — А он не умер? — Спросила Линия, которая, как всегда, вертелась рядом. Связист посмотрел на неё и улыбнулся. — Не умер, маленькая. Мы три месяца налаживали оборудование. Лазили по вышкам, чинили, паяли, рисковали жизнями. И знаешь что? Мы поймали сигналы! В комнате стало тихо. Даже Смычок перестал перебирать струны. — Какие сигналы? — Хранитель подался вперёд. — Радио, — Связист развязал рюкзак и достал потрёпанный блокнот. — Мы записывали, сейчас послушайте! Он пролистал страницы, исписанные убористым почерком. — Париж. Говорят, что уцелела часть города, люди живут в метро и в подвалах соборов. Передают списки имён, ищут родственников. Берлин, тоже живы. Немцы, они организованные у них там целые коммуны в бункерах. Мюнхен откликнулся чуть позже. И самое удивительное Каир, Египет. Они передают, что пирамиды устояли, и люди собираются вокруг них. — Каир... — Прошептал Странник. — Древность, самая древность, она пережила всё. — Это не всё, — Связист перевернул страницу. — Мы наладили связь с нашими, русскими городами. Омск живёт, тяжело, но живёт. Мурманск порт не замёрз, там рыбаки выживают, ловят рыбу, делятся с другими. Краснодар там юг, теплее, люди сады разводят прямо на руинах. И Калининград, самый западный, тоже держатся. Курс Евро, сидевшая с подругами, вдруг всхлипнула. — Значит, мы не одни, — Тихо прошептала она, и— Значит, есть ещё люди, во всём мире. — Не во всём, — Связист помрачнел. — Многие города молчат. Лондон, Рим, Мадрид тишина полнейшая. Или мы не можем пробиться. Но то, что есть это уже надежда. — А Москва? — Поинтересовался Хранитель, — Вы оттуда же, что там? Связист переглянулся со своими людьми. Те заерзали, опустили глаза. — Москва... — Он вздохнул тяжело. — Там самое страшное. Не в разрушениях они везде, да повсюду. А в головах, там работают глушители. — Чего? — Опешил Крепыш, вылупившись на него. — Глушилки. Мощные передатчики, которые создают помехи на всех частотах. Но не просто помехи, они транслируют специальный сигнал, который... Как бы это объяснить... Давит на психику. Заставляет людей думать, что они одни, что все умерли, что надежды нет. Мы сами чудом вырвались. Те, кто остался в московских руинах, сидят по подвалам и даже не пытаются искать других. Им кажется, что мир кончился. — Кто это делает? — Голос Хранителя неожиданно стал жёстким. — Кто включает эти глушилки? — Не знаем, — Связист развёл руками. — Может, военные, которые не сдались. Может, какие-то группировки, которые хотят держать людей в страхе. Может, просто автоматика, которая включилась и теперь работает сама по себе. Но факт остаётся фактом: Москва город-призрак не потому, что там все умерли, а потому, что там людям внушили, что они мертвы. — Надо что-то делать, — воскликнул парень! — Надо, — согласился тот — Но сначала мы здесь, мы создали место, куда люди могут прийти и узнать правду. Мы будем передавать дальше то, что вы рассказали, пусть все знают: мир жив. Связист и его люди остались в Кунсткамере. Им выделили угол в подвале, где они развернули свою аппаратуру — теперь из Петербурга тоже можно было ловить сигналы и даже передавать свои. Первое, что отправили в эфир, было простое сообщение: «Говорит Санкт-Петербург. Кунсткамера. Мы живы, мы помним, мы собираем книги, музыку, картины. Если вы слышите нас держитесь, вы не одни». Декабрь Кунсткамера готовилась встретить 2030-й. Первый Новый год, который они встречали не в одиночку, а большой семьёй. Украсили комнату чем могли: нарезали бумажных снежинок, поставили маленькую ёлочку, срубленную в Летнем саду (Хранитель долго сомневался, но потом решил: саду всё равно, а людям нужен праздник). И в этот самый момент, за два дня до Нового года, на пороге появился ещё один гость. Его заметили ещё на набережной шёл один, тащил за собой санки, нагруженные какими-то ящиками. Не прятался, не крался, шёл открыто и даже как-то весело насвистывал что-то. — Ты кто? — Вышел Крепыш, недоверчиво глянув на парня, который шёл навстречу. — Я? — Парень лет двадцати одного, лохматый, в огромных валенках и драном пуховике, перемотанном скотчем, широко улыбнулся. — Моё имя Шанс! У меня есть кое-что, что вам точно пригодится. Он развязал санки и начал выгружать сокровища. Это было не что иное, как кассетник! Старый, допотопный, с погнутыми кнопками, но работающий, и кассеты были. Целые коробки кассет! — Брат увлекался, — Объяснял Шанс, пока жители Кунсткамеры с благоговением рассматривали его такие дары, — старьём всяким. Говорил, что новое всё это, оно же ненадёжное! А вот кассета, если её беречь, сто лет проживёт! На таких кассетах собирал музыку да фильмы. Он выкладывал кассеты на стол, и Смотрительница ахала при каждом названии. — «Ирония судьбы», — Читала она, — «Иван Васильевич меняет профессию», «бриллиантовая рука», «служебный роман». Господи, это же наше детство!... — А это музыка, — Шанс достал вторую коробку. — «Кино», «Наутилус», «Аквариум», «Гражданская оборона». Западное даже есть! «Beatles», «Queen», «Pink Floyd». Всё, что брат собирал. — Как ты это нёс? — Воскликнул ашолелый Крепыш. Он несколько месяцев не видел такого. — По частям, — Улыбнулся Шанс и его зубы были слегка повреждены, — Сначала нашёл в одной разбитой квартире кассетник. Потом в другой тоже кассеты. Потом понял, что это не просто хлам, а память и пошёл искать, где эту память можно сохранить. Слышал про вас от людей! Говорят, здесь в Питере есть место, где собирают, вот я и пришёл. Шанс выпал то, и я его не упустил. Вечером того же дня Смычок, клавишник и Шанс устроили первый в истории Кунсткамеры киносеанс. Кассетник подключили к старому телевизору, который чудом нашёлся в развалинах и который Связист кое-как починил. Поставили «Иронию судьбы». Комната была набита битком. Все двадцать с лишним жителей Кунсткамеры сидели на ящиках, на полу, на чём придётся, и смотрели на чёрно-белое (цвета съели помехи) изображение. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Когда на экране пошёл снег и зазвучала песня «На Тихорецкую состав отправится», Линия прижалась к Хранителю и прошептала. — А у нас тоже будет так? Как в кино? Счастливо? Хранитель обнял её. — Будет конечно. Обязательно будет... Мы для этого и живём. За окнами выл декабрьский ветер. Здесь же, в старом здании Кунсткамеры, горел свет, звучала музыка и шёл старый фильм про любовь и Новый год. А значит, мир ещё не погиб полностью.