Летопись двадцать первого века

Январь Новый год встретили шумно и долго. Кассетник играл до глубокой ночи, Смычок аккомпанировал на скрипке, Шанс отплясывал так, что пол дрожал, а Линия впервые за долгие месяцы смеялась по-настоящему, без надрыва. Но утро наступило, и с ним пришли новые заботы. Связист сидел в своём углу, обложенный аппаратурой, и крутил ручки настройки. Наушники съехали на лоб, лицо было сосредоточенным. — Есть! — вдруг закричал он. — Есть контакт! В комнату сбежались все. Буквально все. Связист поднял руку, призывая к тишине, и включил динамик. Из потрескивающих колонок донёсся голос — далёкий, искажённый помехами, но явно человеческий. — ...Афины вызывает неизвестную станцию. Афины вызывает... Мы слышим вас. Кто вы? Повторяю, кто вы? Хранитель подошёл к микрофону, но Связист остановил его. — Погоди. На каком языке говорить? Английский они могут, но лучше на их родном, если получится. Все переглянулись. Курс Евро, которая стояла в стороне с чашкой травяного чая, вдруг поставила кружку и шагнула вперёд. — Я попробую, — сказала она тихо. — Ты? — удивился Крепыш. — Греческий я, — Курс Евро пожала плечами, но в глазах её был странный блеск. — Выучила года три назад, для души. Древних философов в оригинале хотела почитать. Ну и современный заодно. Думала, в Грецию съездить когда-нибудь... Хранитель перебио её. — Время пришло, — Он улыбнулся, — Давай. Курс Евро подошла к микрофону, помедлила секунду, заговорила. Голос её звучал неуверенно сначала, слова подбирались с трудом, но постепенно речь становилась всё более плавной. — Καλημέρα! Είμαστε από την Αγία Πετρούπολη. Είμαστε ζωντανοί. Έχουμε ανθρώπους, βιβλία, μουσική. Πείτε μας, πώς είστε εκεί; В комнате стояла мёртвая тишина. Даже Связист затаил дыхание. Из динамика донёсся шум, потом возбуждённые голоса, а затем отчётливый ответ на греческом, который Курс Евро слушала, закрыв глаза, словно боялась, что связь прервётся. — Они... — она обернулась, и по лицу её текли слёзы. — Они говорят, что у них есть библиотека. Частично уцелевшая... И люди, много людей! Они думали, что они единственные в Европе, кто выжил, они спрашивают, можем ли мы говорить с другими. — Можем, — твёрдо сказал Хранитель. — Скажи им: мы налаживаем связь. С Берлином, с Мюнхеном, с Каиром. Скажи, мир не погиб, мир только начинается заново! Курс Евро заговорила снова, быстрее, увереннее. Греки отвечали взволнованно, перебивая друг друга. Когда разговор закончился, она отступила от микрофона и без сил опустилась на ящик. — Они будут ждать, — выдохнула она. — Они передадут другим, если смогут. Спросили, можем ли мы прислать списки книг, которые у нас есть. У них тоже много, но они не знают, что уцелело в других местах. — Начинается большое объединение, — сказал Странник, поправляя очки. — То, о чём мечтали политики до войны, но не смогли сделать, люди сами, без правительств, без границ. — Границ больше нет, — кивнул Хранитель. — Есть только люди. Февраль Весь этот месяц, Связист и Курс Евро работали без отдыха. Связь с Афинами стала регулярной, потом добавился Берлин. Немцы говорили по-английски, но Курс Евро удивила их, заговорив на чистом немецком — сказалась бабушка, которая в детстве учила её языку. — Sie sprechen ausgezeichnet Deutsch! — донёсся из динамика удивлённый голос. — Я учусь, — скромно ответила та. — У нас тут есть учебники. Переговоры с Берлином вели втроём: Хранитель как главный, Смотрительница как дипломат и Курс Евро как переводчик. Смотрительница оказалась прирождённым переговорщиком — мягкая, но настойчивая, она умела находить общий язык с самыми разными людьми. — Мы предлагаем обмен, — говорила она в микрофон, а Курс Евро переводила. — У нас есть книги, учебники, картины. У вас, как вы говорите, есть инженеры и медикаменты, мы можем помочь друг другу. Немцы слушали, задавали вопросы, предлагали свои условия. Выяснилось, что в Берлине уже создана своя община, они наладили жизнь в уцелевших бункерах, у них есть электричество от ветряков и даже небольшая типография. — Мы учим языки, — сообщили они. — Английский, французский, испанский, хотим связаться с другими, может быть, с теми же греками. У вас есть контакт с ними? — Есть, — ответил Хранитель. — И с Каиром тоже. Мы создаём сеть. — Тогда мы попробуем пробиться к Мюнхену, — сказали немцы. — А оттуда — к Калининграду. Если получится, пойдём к вам, пешком. Границ нет, дороги опасны, но мы справимся. — Ждём, — просто ответил Хранитель. Параллельно шли переговоры с Мурманском и Калининградом. Здесь главными стали Фенько и Шанс — Фенько обладала удивительным даром располагать к себе людей, а Шанс, с его неунывающим характером и верой в удачу, умел находить нестандартные решения. Мурманск сообщил, что у них есть рыба и соль, но нет тёплой одежды и медикаментов. Калининград жаловался на нехватку пресной воды — их опреснители работали с перебоями. — У нас вода есть, — размышляла Фенько, разворачивая самодельную карту. — Нева, плюс дожди, а у них — янтарь. Помните, я читала? В Калининграде янтаря полно. И если наладить обмен... — Ты предлагаешь менять воду на янтарь? — удивился Крепыш. — Янтарь — это не просто камень, — вмешался Странник. — Это история, это культура. Если мы сохраним образцы, через сто лет люди будут знать, что такое было. Кроме того, янтарём можно торговать с теми же немцами — у них к нему особая любовь. — Тогда делаем, — решил Хранитель. — Фенько, Шанс — вы главные по этим направлениям. Связист, обеспечивай им постоянную связь. — Омск и Краснодар пока молчат, — виновато сказал Связист. — Но я не теряю надежды. Может, глушилки мешают, может, аппаратура слабая, буду пробовать. — Пробуй, — кивнул тот. — Рано или поздно мы достучимся до всех. Март Пока одни вели переговоры, другие не сидели без дела. Крепыш и Маяковский стали главными спасателями культурных ценностей. Каждое утро они уходили и возвращались только к вечеру, таща на санях или на самодельных носилках очередную находку. — Сегодня нашли в Эрмитаже, — отчитывался Крепыш, вытирая пот со лба. — Точнее, в том, что от него осталось. Зимний ещё держится, но некоторые залы рухнули. Мы пролезли через завал и... Он развернул мешковину. Все аж ахнули. Это была статуя! Небольшая, примерно метр высотой, мраморная. Амур или Эрот — пухлый мальчик с крыльями, чуть сколотый, но в целом удивительно целый. — Из итальянской коллекции, — прошептала Смотрительница, опускаясь на колени перед статуей. — Я помню её, она стояла в зале итальянского Возрождения, я водила мимо неё экскурсии и всегда говорила: «Посмотрите, как нежен этот мрамор. Ему триста лет, а он словно живой». — Теперь он будет жить у нас, — сказал Хранитель. Они ставили статую в Картинном зале, среди полотен и рисунков. Амур смотрел на них мраморными глазами, и в его улыбке чудилось что-то утешительное — словно он говорил: «Я пережил войны, пожары, землетрясения. Переживу и это. И вы переживёте». На следующий день Крепыш и Маяковский притащили вазу. Огромную, выше колена, с античными сценами. — Из Эрмитажа же? — спросила Линия, оббегая вазу кругом. — Из него, родного, — кивнул Крепыш. — Лежала в обломках, чудом цела. Только тут скол маленький, — он показал на край. — Ничего, — махнула рукой Смотрительница. — Это теперь наша история. Мы будем помнить, что у неё есть шрамы, как и у нас всех. Через неделю принесли бюст — то ли поэта, то ли философа, никто точно не знал. Потом — ещё одну статую, поменьше. Потом — витрину с египетскими древностями: уцелевшие амулеты, маленькие фигурки богов, кусок папируса в стекле. — Скоро у нас будет свой Эрмитаж, — улыбался Странник, занося всё в каталог. — Эрмитаж — это место уединения, — ответил Хранитель. — А у нас Кунсткамера — место встречи, пусть так и остаётся. Вечером, когда работы закончились, Курс Евро сидела у окна и смотрела на залив. Подошла Линия, прижалась к ней. — Грустишь? — Нет, — Курс Евро погладила её по голове. — Думаю, о том, что язык — это удивительная вещь. Я учила греческий, чтобы читать древних философов, а теперь на нём говорят с живыми людьми, которые ждут помощи. И немецкий учила просто так, для себя, а теперь через него мы строим новый мир. — Ты умная, — сказала Линия. — Нет, — улыбнулась Курс Евро. — Просто мне повезло, у меня были родители, которые покупали мне книги и учили языкам. И я хочу, чтобы у всех детей, которые родятся после нас, тоже было такое счастье. Внизу, в Музыкальном зале, Шанс крутил кассету с «Beatles». Смычок подыгрывал на скрипке. Кто-то подпевал, разобрать кто именно, было не понятно. Ведь подпевали все, просто кто-то на иву, а кто-то в своих мыслях. Апрель Весна вступала в свои права. Нева взломала лёд, и теперь по воде плавали отдельные льдины, сталкиваясь и крошась с тихим стеклянным звоном. В Кунсткамере открыли окна впервые за многие месяцы — впустили свежий воздух, пахнущий водой, прелыми листьями и почему-то, сладковатой надеждой. Связист сидел за своей аппаратурой, как всегда, в наушниках. Последние недели он почти не спал — ловил сигналы, настраивал частоты, записывал обрывки разговоров. И в это утро его усилия увенчались успехом. — Есть Каир! — Закричал он так, что под потолком вспорхнули голуби, устроившие гнездо в разбитом окне верхнего этажа. — Каир на связи! Маяковский! Быстро сюда! Маяковский появилась через минуту — запыхавшаяся, в рабочей одежде, с куском ветоши в руках (они с Крепышом как раз чистили очередную найденную статую). — Чего орёшь? — спросила она, вытирая руки. — Каир! Говорят по-арабски, ты упоминала, что учила его! Переводи давай, сейчас же! Маяковский замерла. Потом медленно подошла к микрофону, поправила волосы, глубоко вздохнула. — Учила, — сказала она тихо. — В институте, в потом ещё для себя, просто так, ради прикола, думала — угарно звучит, да и прикольно читать слева на право. Ну и арабская поэзия... Красивая очень. — Сейчас будут не стихи, — серьёзно сказал Хранитель, появившись непонятно откуда, при этом подходя ближе. — Сейчас будут люди, сможешь? Маяковский посмотрела на него. В её острых, немного угловатых чертах вдруг проступило что-то новое — ответственность, взрослость. — Смогу, — сказала она и взяла микрофон. — مرحباً، القاهرة. نحن من سانت بطرسبرغ. نسمعك. كيف حالك؟ В комнате стало тихо, все затаили дыхание. Из динамика донёсся шум, потом удивлённые голоса, а затем чёткий, чуть гортанный ответ на арабском. Маяковский слушала, кивала, иногда переспрашивала. Лицо её становилось всё более сосредоточенным, но в глазах разгорался огонь. — Они... — Она обернулась к собравшимся, — гворят, что у них уцелела библиотека Александрина, частично. Они спасали книги, когда всё рушилось и ещё у них есть люди, которые знают древнеегипетские тексты. Они расшифровывают иероглифы... Для чего только? Наверное, чтобы не забыть. Чтобы помнить, кто они. — Спроси их, нужна ли помощь, — сказала Смотрительница. — Что у них с водой, с едой? Маяковский перевела. Ответ пришёл не сразу — видимо, каирцы совещались. — У них проблемы с пресной водой, — сказала Маяковский, выслушав. — Нил... он загрязнён. После войны много всего попало в реку очищают как могут, но мало. Ещё медикаменты нужны. И книги. У них много арабских книг, но мало европейских. Просят... Просят, если можем, поделиться. — Скажи им, поделимся, обязательно поделимся — ответил Хранитель. — У нас есть учебники. Русские, английские, французские, немецкие. Мы отправим, когда наладим дороги. — Дорог нет, стёрты полностью — напомнил Крепыш. — Значит, проложим, — отрезал Хранитель, будто отмахнувшись. В тот же день, ближе к вечеру, Связист поймал ещё один сигнал. На этот раз с севера. — Стокгольм! — объявил он. — Швеция! Копенгаген, твой выход! Копенгаген, тихая и всегда немного застенчивая, покраснела, и стала похожим на помидор. — Я... я учила шведский, — пробормотала она. — В школе и потом сама немного. Мне просто нравилось, как он звучит, мягенько так... — Давай, — подбодрила её Фенько. — Ты сможешь, моя хорошая. Копенгаген подошла к микрофону, словно к сцене, на которой никогда не выступала. Заговорила тихо, неуверенно. — Hallå, Stockholm. Vi är från Sankt Petersburg. Vi överlevde. Hör ni oss? Шведы ответили быстро и радостно. Их голоса в динамике звучали возбуждённо, почти счастливо. Копенгаген слушала, и лицо её светлело с каждым словом. — Они думали, что они одни в Скандинавии, — перевела она. — У них есть связь с Осло, но там тишина. А с нами... они так рады. Они спрашивают, можем ли мы говорить регулярно, у них есть музыка. Классическая, народная, ещё вроде бы поп с восьмидесятых, кассеты конечно, но всё же. Хотят поделиться! — Конечно можем, — ответил Хранитель. — Скажи им, теперь мы одна семья. Пусть берегут себя. К вечеру того же дня в Кунсткамере царило небывалое оживление. Маяковский и Копенгаген — две такие разные девушки — сидели рядом и записывали в общую тетрадь всё, что узнали от Каира и Стокгольма. Рядом с ними Курс Евро дописывала свои заметки о переговорах с Берлином и Афинами. — Смотрите, — сказала Линия, подходя с рисунком. — Я нарисовала всех переводчиков. На листе бумаги были изображены Курс Евро, Маяковский и Копенгаген. Они стояли плечом к плечу, а вокруг них вились ленты с надписями: греческий, немецкий, французский, арабский, шведский. И почему-то — маленькое сердечко в углу. — Почему сердечко? — спросила Маяковский. — Потому что вы говорите на языках с любовью, — Ответила Линия серьёзно, — Я это слышу. Май Ещё через две недели Связист совершил невозможное — пробился к Омску. Сигнал был слабым, его забивали помехи, но сквозь треск и шум прорывался человеческий голос. — ...Омск на связи... Кто нас слышит? Повторяю, Омск на связи... — Сюда! — Заорал Связист так, что подскочили все, — Омск! Живой Омск! На этот раз переводчик не требовался, говорили же по-русски. Хранитель сам взял микрофон, и голос его дрогнул, когда он ответил. — Омск, приём! Это Санкт-Петербург. Точнее кунсткамера. Мы слышим вас, мы живы. Расскажите, как вы? Омичи в раз оживились, когда услышали то, что на них сигнал ответили. Говорити они долго. Голос у них был усталый, но твёрдый. Они выжили в подземных бункерах, построенных ещё в советское время. У них были запасы зерна, было немного скота, много людей с полезными профессиями: инженеры, врачи, учителя. Они наладили жизнь, но всё это время думали, что остались одни за Уралом. — Мы пытались связаться с Новосибирском, — говорил их представитель, — Там глухая тишина. С Екатеринбургом та же история. Думали, вся страна мертва. А вы... вы в Питере... Господи, ребята, как же мы рады! — Держитесь, — ответил Хранитель, — Мы на связи с Европой. С Германией, с Грецией, с Египтом. Ещё Швецией. Мы создаём сеть, так что и вы теперь в ней. — Спасибо, — Голос дрогнул у представителя, — Спасибо вам за этот ответ. За то, что мы не одни. Так закончился этот разговор с Омском. — Краснодар пока молчит? — Спросил Хранитель после того разговора. — Молчит, — вздохнул тот, — Но мы пока не сдаёмся. Может, там глушилки мощнее, а может, аппаратура побита. Буду пробовать каждый день. — Пробуй, — кивнул Хранитель. — Они должны знать, что мы есть. Июнь К лету Кунсткамера превратилась в нечто совершенно иное, чем была год назад. Да, здесь по-прежнему жили люди в подвале и первых восстановленных залах. Да, здесь по-прежнему собирали книги, картины, статуи, музыкальные инструменты. Но теперь это место стало чем-то большим. В Картинном зале теперь висели не только русские полотна. На отдельной стене Смотрительница развесила репродукции, которые успели сделать до войны, и рисунки, присланные по радио описаниями из других городов. Здесь был Берлин — Кафедральный собор, каким его помнили. Афины — Парфенон, ещё целый. Каир — пирамиды, устоявшие против всего. Стокгольм — Старый город, узкие улочки, которых больше нет, но которые жили в памяти людей. В Музыкальном зале теперь звучали не только русские песни. Шанс крутил кассеты, и сквозь треск плёнки пробивались немецкие марши, греческие народные танцы, шведские баллады и арабские песни, которые Маяковский переводила на ходу, пытаясь уловить смысл. — Это о любви, — говорила она. — О том, как парень ждёт девушку у колодца. А это о пустыне. О том, как ветер поёт в барханах. В Книжном зале (так назвали одну из комнат, где хранились учебники) теперь лежали не только русские книги. Фенько организовала обмен: списки книг, которые есть в Кунсткамере, передавали по радио в другие города, и оттуда приходили ответные списки. Так узнали, что в Берлине уцелели сказки братьев Гримм, в Афинах — древнегреческие трагедии, в Каире — средневековая арабская поэзия, в Стокгольме — саги о викингах. — Мы создаём библиотеку человечества, — сказал Странник, когда они в очередной раз заносили в каталог новые названия, — Не национальную, не религиозную, а просто человеческую. — А Краснодар? — спросила Линия, которая каждый день подходила к Связисту с одним и тем же вопросом. — Пока нет, — Виновато говорил он, — Но я знаю, что они живы. Просто не могут докричаться. Однажды вечером, когда солнце садилось в Неву и вода горела золотом, все жители Кунсткамеры собрались на набережной. Их было уже больше сорока. Кто-то сидел на камнях, кто-то стоял, обнявшись. Копенгаген тихо напевала шведскую колыбельную, которую выучила по радио. Маяковский курила самокрутку и смотрела на закат. Курс Евро что-то записывала в свою тетрадь — она вела дневник, который называла «Хроники возрождения». — Смотрите, — Вдруг сказала Линия и показала рукой в небо. Там, в вышине, летели птицы. Множество птиц. Наверное, перелётные. Возвращались видимо с юга. — Они летят из Африки, — сказал Странник, — Может быть, из Египта. Наверное, они видели пирамиды. — Несут нам всем привет! — Воскликнула Линия. Хранитель стоял чуть поодаль, обводя взглядом эту странную, нелепую, прекрасную компанию. Художники, музыканты, библиотекари, инженеры, просто люди, которые отказались умирать. — Знаешь, — Неожиданно к нему подошла Смотрительница, — Я иногда думаю: может быть, война была нужна именно для этого? Чтобы мы наконец поняли, что мы — одно целое. Что культура — это не то, что разделяет, а то, что объединяет. — Слишком ты жестокая щас, ба и цена за это не хуже, — Ответил тот. — Все великие истины достаются дорого, — вздохнула она. Июль Лето в этом году было тёплым, даже жарким. Солнце плавило остатки асфальта на пустынных улицах, трава пробивалась сквозь трещины в граните набережных, и город потихоньку зарастал зеленью, словно пытался скрыть свои раны. В Кунсткамере жизнь кипела. Теперь здесь жило почти шестьдесят человек. Детей стало больше — пятеро, включая Линию, которая считалась уже почти взрослой и помогала Смотрительнице с младшими. Работы хватало всем. Кто-то чинил стены, кто-то таскал воду из Невы (после фильтрации через самодельные угольные фильтры она становилась пригодной для питья), кто-то вёл каталоги, кто-то учил детей. Связист почти не вылезал из своего угла. Аппаратура разрасталась будто плющ. Он находил новые детали в развалинах, паял, настраивал, и теперь Кунсткамера могла принимать сигналы из полудюжины стран. В то утро он закричал раньше, чем обычно, хотя и обычно крик был громкий. — Греки! Греки на связи! Срочно Курс Евро! Курс Евро прибежала, запыхавшись, с тетрадкой в руках. После слушала, кивала, а потом вдруг широко улыбнулась. — Они договорились с немцами! — Объявила она собравшимся, — Они объединились и идут в Калининград! У них есть паровоз! Старый, довоенный. Они его восстановили! Говорят, что поезд — это надёжно, можно везти много груза. — Паровоз? — удивился Крепыш, — На чём он работает? Угля же нет, да и рельс... — На дровах, — ответила Курс Евро, выслушав Греков, — Они приспособили, Медленно, но едет. Через Польшу, через Прибалтику. Говорят, что через месяц-полтора будут в Калининграде. А там сядут на паром или найдут дорогу по суше. — Надо срочно предупредить Калининград, — Сказал Хранитель, — Пусть готовятся встречать. — Уже, — кивнул Связист. — Я только что передал. Через два дня пришла новая весть, и на этот Курс Евро начала перевод. — Французы. — Говорита она, — Французы идут. Они не стали ждать остальных, сразу двинулись к нам. — Где они? — Спросил только что подоспевший Хранитель. — Связист уточняет... — Курс приложила палец к наушнику. — Они... Ого... Они уже в Белоруссии. Где-то под Минском. Идут пешком конечно, караваном. У них повозки, лошади, даже несколько машин на газогенераторах. Прямо настоящий шёлковый путь у нас открывается по всему миру. — Сколько их? — Около сотни, — Сказала та, выслушав, — С книгами идут, картинами, инструментами. Они хотят дойти до нас, да осесть здесь. Говорят, Петербург красивейший город Европы, даже в руинах. — Пусть приходят, — Улыбнулся тот, — Места хватит. Следом подключился Каир. Арабы говорили взволнованно, и Маяковский переводила почти синхронно. — Они поймали сигнал из Стамбула! Турция жива! Там есть выжившие, они собираются в районе Аль-Софии. Собор устоял, конечно частично разрушен, но люди там живут. Арабы договариваются с ними о контакте. — Стамбул, — Прошептал Странник, — Константинополь, город, который помнит Рим, Византию, Османскую империю. Если они живы, это ещё одна ниточка к прошлому. Август Через недельку же, в эфире раздался голос, от которого Копенгаген подпрыгнула на месте. — Стокгольм! — закричала она. — Они хотят... Они хотят переселиться к нам! Все! — Что значит, все? — В миг опешил Хранитель. — У них там... — Копенгаген слушала, и глаза её становились всё больше. — У них там не особо прожить можно. Климат суровый, еды мало, а главное они боятся, что зимой не вытянут. Они говорят, что у нас здесь теплее, и место большое. Они хотят погрузить всё, что у них есть — книги, статуи, музыкальную аппаратуру, — и приплыть к нам на лодках. — На лодках? Через всю Балтику? — У них есть несколько больших лодок, рыбацких, каких ещё то, — перевела Копенгаген. — Говорят, что море спокойное, если идти вдоль берега. Им нужен порт, у нас же он есть? — Был когда-то, — Аздохнул Крепыш, — Но, может, причалы уцелели где-нибудь в районе Васильевского? — Надо проверить, — решил Хранитель, — Заодно расчистить подходы от завалин тоже не помешает. Если шведы приплывут со всем своим добром, это будет... Это будет невероятно. Конец Августа Среди всех этих больших новостей, среди радости от того, что мир оживает и люди тянутся друг к другу, случилось то, чего никто не ждал. Смычок слёг. Сначала думали, обычная простуда, пройдёт, отлежится и как новенький. Всё это время болезни он кашлял, но пытался играть на своей скрипке, сидя в углу на топчане. Пальцы его, узловатые, старые, всё ещё находили нужные струны, и по вечерам в Кунсткамере звучала музыка. Грустная, тягучая, как сама осень. — Я должен играть, — Хрипел он, когда Смотрительница пыталась уложить его и заставить помолчать, — Музыка это единственное, что я щас умею. Если я перестану играть, зачем тогда я вам? Лишний рот не нужен. Хранитель ходил из-за этого мрачнее тучи. Он понимал, что эта болезнь серьёзно. Пневмония была у Смычка, сразу было понятно, на биологии когда-то рассказывали и сам он видел. В любые времена она была опасная болезнь, а здесь, без нормальных лекарств, без врачей, без вообще адекватной медицины, по факту, смерть. Лекарств, как было понятно, не было. Только травы, которые собирала Аори, да жаропонижающее, найденное в развалинах аптеки. Конечно оно было просроченное, но лучше чем ничего. Смычок из-за бездействия, таял на глазах. Он уже не мог вставать.. Лежал укрытый всеми одеялами, какие нашлись в Кунсткамере. Дышал с трудом, с хрипами, с присвистом и кряхтенями старого старика. — Сыграй, — Просила Линия сидя рядом с ним, — Прошу можалуйста, сыграй. Смычок улыбался (теперь во всяком случае пытался) ей. Брал скрипку, и пальцы его начинали двигаться. Звук получался слабый, прерывистый. Скрипка плакала вместе с ним. В ночь на двадцать пятое августа ему стало совсем плохо. Хранитель не отходил от него, держал за руку. Смычок открыл глаза, посмотрел на него мутным взглядом, прошептав. — Ты... ты сохранишь её? — Кого сохранить? — Не понял тот. — Скрипку, кого ещё? Линию бережёшь и так... — Выдохнул Смычок, — Она старая, ещё довоенная конечная. Немецкая работа, очень сложная. Я помню, как в Мариинке на ней играл. Она видела... Она видела столько музыки... Не дай ей пропасть, пожалуйста... — Не дам, Ответит Хранитель. Клянусь своей жизнью. Смычок на это, лишь кивнул чуть заметно, закрыл глаза и затих. Үмер он под утро, когда за окнами только начинало светать Үмер на удивление тихо. Без мучений от кашля и приступов паники, держа в руках смычок, который был отдельно от скрипки, просто как последнюю связь с жизнью. Линия, проснувшись и узнав, долго не плакала. Она сидела на полу рядом с топчаном. Глядела лишь на лицо Смычка. А оно выросло спокойное, даже умиротворённое. Разглядывала лицо покойного в последний раз, а потом пошла в Картинный зал, сняла со стены свой рисунок; тот самый, который нарисовала летом 2029 года, когда они только встретились. — Я тогда нарисовала его играющим, —Сказала Линия тогда Хранителю, показывая портрет портрет умершего, Он был счастлив... Смотри, как он тогда улыбался. На рисунке Смычок сидел в кресле, прижимая к плечу скрипку, и Действительно улыбался. Той лёгкой, чуть застенчивой улыбкой, с которой он всегда играл для детей. — Повесим это над его скрипкой, — После сказал Хранитель, — Когда найдём ей место. Похоронили Смычка в итоге на следующий день, на небольшом пустыре за Кунсткамерой, где уже лежали двое умерших зимой. Странник прочитал молитву, не церковную (к сожалению ничего другого не нашли, что можно было сказать ), просто слова прощания. Крепыш вырыл могилу лопатой, делая всё это молча. Аори и Фенько сплели венок из полевых цветов, которые нашли в развалинах Летнего сада. Курс Евро, видя весь этот процесс, проговорила. — Он учил нас тому, что музыка Важнее хлеба. Что без красоты человек превращается в зверя. И эти слова, мы запомним. Маяковский молчала, только сжимала кулаки так, что аж костяшки побелели. Копенгаген тихо напевала шведскую колыбельную, ту самую, которую сумела выучила по радио. Почему-то, она казалась ей уместной в этой ситуации. Линия же подошла к могиле последней, положила на холмик свой рисунок, прижатый камнем, чтобы не унёс ветер. — Это тебе, — Сказала она тихо, — Чтобы ты не забывал, каким ты был. А мы не забудем, обещаю. Вечером того же дня скрипку Смычка поместили в Музыкальном зале на самое почётное место. На отдельную полку, обитую бархатом (кусок нашёлся В развалинах театральной костюмерной). Рядом же, повесили рисунок Линии. И впервые за много месяцев никто в Кунсткамере не играл музыку. Молчали гитары, молчал аккордеон, молчали кассетники. Только ветер завывал в разбитых окнах верхних этажей. Сентябрь А жизнь шла своим чередом. Немцы и греки сообщили, что они уже в Прибалтике и через пару недель будут в Калининграде. Французы же, уже успели выйти к Смоленску. Шведы грузили пока что подготавливали лодки. Арабы налаживали постоянную связь со Стамбулом. Краснодар всё ещё молчал, и это было единственным тёмным пятном на карте оживающего мира. — Может быть, они просто не могут ответить, — Утешал Связист себя и других, в последующий раз пытаясь выйти в эфир, — Может быть у них нет передатчиков, но они живы, я прям чувствую. — Тоже чувствую, — Горячо поддакивала Линия, стоя рядом со Связистом. Она теперь часто приходила в его угол и сидела рядом, слушая шорохи эфира. — Они есть на самом деле живы, просто ждут, когда мы до них докричимся. Хранитель лишт устало кивал, соглашаясь с этой мыслью, просто продолжая смотрел на неё и думал о том, как быстро дети взрослеют на этой войне. Линия уже не была той испуганной девочкой с иконкой в руках, как была ещё, год назад, когда он только её нашёл. Тем временем, за окнами шуршал сентябрьский дождь. Конец сентября В аоследниб неделю, в Кунсткамере жизнь кипела и буквально бурлила ключом. Пожалуй, впервые за всё время здесь было по-настоящему многолюдно. Французы прибыли первыми, ещё недели две назад. Их караван состоял из, сорока семи человек, семи повозок, четырнадцатьмм лошади и одной козой. Вошёл весь этот балаган со стороны Московского шоссе, и Хранитель вышел встречать их лично. Французы оказались очень, нет, не так, ОЧЕНЬ ГРОМКИЙ, ЧУТЬ ЛИ НЕ КРИКЛИВЫМИ, эмоциональными и с тонкой душевной натурой. Они обнимали каждого русского, словно родного, и говорили без умолку на смеси французского, ломаного английского и нескольких выученных русских слов. — La culture! — восклицал их главный, худой старик с седыми усами, которого все звали просто Мсье Пьер. — Мы привезли культура! Много книга, много картина, немного скульптура. Мы хотим жить здесь, с вами. Петербург это Париж России, да? — Да, — Отвечая, улыбался Хранитель, — Добро пожаловать домой. Весь люд расселили в освобождённых комнатах на первом этаже. Французы быстро влились в общую жизнь: француженки помогали Аори на кухне. Французы чинили крышу вместе с Крепышом, а вот дети сразу подружились с Линией и другими малышами, объясняясь жестами и рисунками. Через две недели, когда французы уже почти освоились, пришла весть от немцев и греков. Они были в Калининграде, грузились на паром, который каким-то чудом удалось запустить калининградским умельцам. — Будут через несколько дней, — Громко объявил эту новость Связист,— Паром идёт конечно медленно, но надёжно. И действительно, очень скоро на горизонте показался дымок. Весь день жители Кунсткамеры выходили на набережную и всматривались в даль. К вечеру паром причалил к полуразрушенному пирсу Васильевского острова, и на берег сошли шестьдесят три человека. Немцы были как никогда серьёзные, деловитые, с аккуратными тюками и ящиками. Греки же были шумные, эмоциональные, (но на такие как французкий балаган) с бузуки и книгами на древнем и новом языках. Они везли с собой не только личные вещи, но и целый груз культуры: немецкие партитуры, греческие иконы, византийские рукописи, спасённые из афинских библиотек. Встреча была такой тёплой, что многие плакали. Курс Евро, Маяковский и Копенгаген трудилась переводчикам постоянно, но в какой-то момент языки смешались, и люди просто обнимали друг друга, понимая без слов. — Это невероятно, — Тихо прошептал Хранитель Смотрительнице, глядя на эту картину. — Ещё год назад я думал, что мы умрём в подвале. А теперь здесь люди со всей Европы, не всей пока, но большой частью. — Мир срастается заново, — Ответила тогда она, — Как кость после перелома. К последним дням сентября в Кунсткамере и прилегающих зданиях жило уже почти двести человек. Пришлось расчищать соседние корпуса, ставить нары, организовывать общую кухню. Но при этом, справлялись. Даже появилось что-то похожее на самоуправление: Хранитель координировал всё, Смотрительница ведала культурными вопросами, Крепыш хозяйственными, Мсье Пьер стал представителем французов, а среди немцев и греков тоже выбрали старших. Среди немцев выбрали Гансом, а среди греков вызвался молодой и бойкий парень по имени Димитрис. С Мурманском и Омском наладилась регулярная связь. Мурманчане обещали прислать рыбу и соль в обмен на книги и тёплую одежду. Омичи предлагали зерно и кожи. Торговля возрождалась — не денежная, а меновая, но это было лучше, чем ничего. Краснодар по-прежнему молчал. Связист каждый день крутил ручки настройки, менял частоты, стучал ключом, но в ответ была только тишина и иногда обрывки чужих разговоров — далёких, непонятных. — Может, глушилки? — Предполагал он, даржа гигантскую надежду на этот вариант — Такие же, как в Москве? — Может быть, — Вздыхал Хранитель, пытаясь казаться, что продолжает верить в идею, что Краснодар жив, хотя в душе давно уж поселилось зерно сомнения, — Но мы не сдадимся, будем продолжать пробовать. А шведы уже вышли в море. Их лодки, по последним данным, миновали Аландские острова и двигались вдоль финского побережья. Копенгаген каждый день выходила на связь и передавала их координаты. — Они везут так много, — Говорила она с восторгом.,— Статуи, картины, книги с музыкальные инструменты. У них есть целый орган! Разобранный, по частям, хотят собрать здесь. — Орган? — Удивлённо ахнул Шанс, — Ничего себе! Это же тонны весу! — Они говорят, что орган это душа северной музыки. Без него они не могли оставить. Всё складывалось как нельзя лучше в этой ситуации. Казалось, что мир наконец-то выпрямляется, залечивает раны, учится жить заново. И в этот сладкий момент Связист позвал Хранителя. Голос у него был странный. Не радостный конечно, когда он орёт то что нашёл выживших, не испуганный даже, а какой-то... Настороженный? — Подойди, — Проговорит он тихо, — Это важно очень важно, вопрос жизни и смерти. Хранитель спустился в его угол, сел на ящик рядом. Связист снял наушники, давая послушать. Через секунду, из динамика доносился чёткий, уверенный голос. Говорили по-русски, без акцента, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших отдавать приказы. — ...повторяю для неизвестной станции в Санкт-Петербурге. Мы знаем, что вы нас слышите, мы наблюдаем за вами давно. Ответьте, у нас есть разговор. Хранитель быстро нахмурился, пододвинув к своим губам микрофон который был встроен в наушники взял помедлил лилт секунду, а после начал говорить. — Мы вас слушаем, представьтесь , кто вы? — Москва, — Ответил голос, — Центр страны России. Говорит Александр Владимирович, уполномоченный представитель администрации Московского укрепрайона. С кем имею честь? Хранитель ещё больше нахмурился, но назвал себя. Сказал, что он не представитель никакой администрации, просто человек, который основал и собрал людей которые собирают, тем самым, сохраняя бывшую культуру. Дослушав это, в голосе Александра Владимировича послышалась усмешка плохо перекрытая усмешка. — Просто человек, говорите? А у вас уже, кажется, целое посольство. Немцы, греки, французы... Мы следили за вами, мы всё видим. — Зачем вы следите? — Задал логичный вопрос Хранитель,— Зачем вам в Москве глушилки? Почему люди в Москве думают, что они одни? Пауза. Потом Александр Владимирович заговорил. Без усмешки или чего-то наподобие. Спокойно, размеренно, как учитель, объясняющий прописные истины. — Глушилки поставлены не просто так, война не кончилась. Она заморожена, но не кончилась, есть силы, которые только и ждут, когда мы расслабимся, откроемся, чтобы нанести новый удар. Наша задача сохранить людей, уберечь их от лишних контактов, от заразы извне. Мы строим новый мир, безопасный, управляемый, сильный. А вы... Вы открываете двери всем подряд. Вы смешиваете культуры, языки, народы, вы создаёте хаос, который в нашей ситуации не уместен и не нужен. — Мы создаём жизнь, — Возразил тот, — Люди хотят общаться, обмениваться, помогать друг другу. Это не хаос, это другое, это возрождение. — Возрождение чего? — Голос главы Москвы стал жёстче. — Того мира, который привёл к войне? Вы слишком наивны Хранитель. Вы опасны для безопасности нашего народа. Ваша "Кунсткамера" это рассадник смуты. Если вы продолжите в том же духе, рано или поздно возникнут конфликты. Национальные, религиозные, культурные, и тогда начнётся новая война, уже между городами. Вы этого хотите? Хранитель молчал. В голове проносились мысли: а вдруг он прав? Вдруг объединение действительно приведёт к столкновениям? Вдруг они сеют семена будущей вражды? Но рядом сидел Связист и смотрел на него с тревогой. А наверху, в Кунсткамере, смеялись дети, русские, французские, немецкие, греческие. Им не нужны были переводчики, они играли в одни игры. — Александр Владимирович, — Сказал Хранитель неожиданно спокойно и с нотками блаженства в голосе, — Я понимаю ваши опасения, но люди, которые к нам приходят, не хотят войны. Они хотят мира, они везут книги, картины, музыку, они хотят строить, а не разрушать. Если вы считаете, что изоляция, это путь к спасению, вы ошибаетесь. Изоляция это медленная, но верная смерть всем вашим гражданам. — Вы делаете ошибку, — Отрезал Александр, — Большую ошибку, я предупреждаю вас официально: если ваша деятельность приведёт к дестабилизации, мы будем вынуждены принять меры. У нас есть ресурсы, у нас есть люди, не заставляйте нас применять силу. — Вы угрожаете войной между городами? — Спросил Хранитель. — Это не угроза, лишь предупреждение, — Ответил Москвич — У вас есть время подумать, мы с вами ещё свяжемся. В наушнике неприятно застрекатал шум, говоря тем самым, что связь прервалась. Хранитель долго сидел молча. Связист тоже молчал, только крутил в руках наушники, которые только что снял с головы Хранителя. — Что будем делать в этой ситуации? — Собирать совет, что ещё то? *** В Картинном зале, среди полотен и статуй, собрались все, кто имел голос в новой общине: Хранитель, Смотрительница, Странник, Курс Евро, Маяковский, Копенгаген, Крепыш, Шанс, Фенько, Аори, Линия (она настояла, что уже взрослая), Мсье Пьер от французов, Ганс от немцев, Димитрис от греков. Пришли даже мурманчане с омичами, которые как раз были на связи, по радио конечно, но не суть. Хранитель начал рассказывать. О глушилках, о московском "Центре", об угрозах с унижением и развязкой войны. — Они считают, что мы опасны, — закончил свою тиражу он, — Что наше объединение может привести к новой войне. Что нас надо изолировать или... Или уничтожить. Тишина в зале была такая, что слышно было, как потрескивает огонь в свечах. — Это безумие, — Первым выпалил Мсье Пьер, когда Курс Евро перевела ему, — Мы пришли с миром. Мы хотим жить в мире. Как можно воевать против тех, кто несёт культуру? — Они боятся, — Сказал Ганс, — Боятся всего, что не контролируют. Это старая немецкая болезнь, контроль любой ценой. Но мы, здесь, мы другие, мы уже переросли эти страхи. — Вопрос в другом, — Начала Смотрительница, — Есть ли у них реальная сила? Могут ли они действительно напасть на нас? — А вот тут проблемка, мы не знаем, — На удивление робко, признался Связист, — Связи с Москвой у нас не было до сегодня. Мы вообще не знаем, сколько их, чем вооружены, что у них за ресурсы. Но если они смогли поставить глушилки по всему городу, значит, у них есть техника и энергия. — А что, если... — Линия подняла руку, словно была школе, — Что, если они не все такие? Что, если там, в Москве, тоже есть люди, которые хотят к нам, но глушилки и этот Александр мешают? — Умная девочка, — Сказал Странник, — Вполне возможно. Мы не знаем, от чьего имени говорит этот Александр. Может быть, он и его группа, просто одна из банд, захватившая ресурсы и выдающая себя за власть. — Надо попробовать связаться с простыми москвичами, — Предложил откуда-то появившийся Шанс, — Если глушилки глушат сигналы извне, может, внутри они не работают? Может, там есть люди с приёмниками, которые нас слышат? — Во парень, идея, — Кивнул Связист, — Попробую пробиться на другие частоты. Только это рискованно, нас могут запеленговать. — Мы и так уже засветились, — Усмехнулся Крепыш, который тоже не пойми откуда взявшийся на собрании, — Терять нечего, хуже не будет. — Будет, если они решат напасть, — возразила Маяковский, — Надо готовиться к обороне. Крепыш и я можем организовать патрули, укрепить подступы к Кунсткамере. — А у нас есть оружие? — Поинтересовался Ганс. — Немного, — Ответил Крепыш, — Арбалеты, несколько охотничьих ружей, ножи. Этого хватит, чтобы отпугнуть мародёров, но против хорошо вооружённого отряда мы не выстоим. — Значит, надо сделать так, чтобы они не захотели нападать, — Сказал Хранитель. — Показать, что мы не угроза, а ценность. Что мы мост, а не стена. — Как? — Спросила Аори которая каким-то фигом стояла за Маяковским, и её буквально не было видно. — Будем продолжать то, что делаем, — Помолчав, выдвинул вердикт Хранитель, — Связываться с другими городами, с другими странами. Пусть весь мир знает о Кунсткамере, пусть Москва видит, что мы не одни. Если они нападут на нас, они нападут на весь мир. — Это блеф, — Заметил Димитрис. — У нас нет армий. — Зато у нас есть души, — Возразила Копенгаген, набравшиеся смелостью, — И есть то, что нельзя убить, культура, память. Если они уничтожат нас, они станут врагами всего человечества, а они этого не хотят. — Надеюсь, ты права, — Вздохнул Хранитель, — Но надо готовиться к худшему исходу. Крепыш, Маяковский, вы отвечаете за оборону. Связист будет продолжай искать контакты с Москвой и Краснодаром. Курс Евро, Маяковский, Копенгаген, держите связь с Европой. Пусть знают о нашей ситуации. Если что, они могут стать нашими союзниками. Совещание закончилось далеко за полночь. Люди расходились молча, каждый думал о своём. Линия задержалась в зале, после, подошла к Хранителю. — Тебя страшно? — Спросила она. — Конечно Страшно, — Признался он,— Но знаешь, что самое страшное? — Чего? — Чего, что они могут оказаться правы. Что люди, когда соберутся вместе, действительно начнут ссориться из-за национальностей, из-за старых обид. Что мы не сможем их удержать, — После помолчав, добавил, — Шведы прибудут на этой неделе по их подсчётам — Ещё двести человек, и ещё культура новой страны вольётся в нашу. Начало октября — Хранитель! — Неожиданно громко (ведь такого крика давно уже не было слышно) крикнул Связист, — Арабы и турки на связи! Срочно Маяковского! Маяковский прибежала через минуту, запыхавшись. Они с Крепышом как раз разгружали очередную статую, найденную в развалинах Академии художеств. Напялила быстро наушники с микрофоном, затараторила на арабском, потом переключилась на турецкий. Оказалось, что она и его немного знала, "для общего развития". Слушала потом долго. Кивала множество раз, иногда переспрашивала. Потом повернулась к собравшимся, и лицо её было решительным. — Они через две недели будут здесь, — Громко объявила она, — Караван большой, почти триста человек. Везут книги, свитки, какие-то древности из Стамбула, но это ещё не всё. — Что ещё? — Спросил Хранитель. — Они спрашивали про Москву. Я рассказала про разговор, про угрозы, и знаете, что они сказали? — Маяковский усмехнулась, — Они сказали: "Мы не боимся. Если этот ваш Александр посмеет тронуть Кунсткамеру, мы сами возьмём Москву. У нас есть люди, есть оружие, а главное — есть вера, что мы правы". В комнате повисла тишина. Потом, чтобы разрушить эту тишину Шанс присвистнул. — Ничего себе заявления. Триста человек против бывшего города миллионника? — Дело не в количестве, — Сказал Странник, — Дело в духе. Если люди готовы сражаться за общее дело, это дорогого стоит. — Но мы не хотим войны, — Неожиданно твёрдо ответила, обычно мягкая Смотрительница, — Наша цель сохранять, а не разрушать. Если дойдёт до столкновения, мы потеряем всё, что строили. — Поэтому надо сделать так, чтобы до столкновения не дошло, — Проговорил Хранитель, — Нам нужно знать, что на самом деле происходит в Москве. Кто этот Александр, сколько у него людей, каковы их реальные намерения. Вечером того же дня, когда все уже расходились по своим углам, к Хранителю подошла группа людей. Он узнал их сразу — те самые музыканты, что пришли почти два года назад, ещё в первую зиму. Клавишник из «Shortparis», басист из «Animal ДжаZ», флейтистка и ещё двое. — Можно поговорить? — Спросил клавишник, которого все звали просто Клава. — Конечно, — Хранитель жестом пригласил их в свой (насколько можно было назвать его своим, ведь это скорее был архив) кабинет. Клава закрыл за всеми дверь и заговорил вполголоса. — Мы тоже слушали про Москву. Про этого Александра, и всю ситуацию. Мы же тогда иж Москвы пришли, не все, но многие. У нас там остались связи! Старые знакомые, может, даже друзья. Если глушилки давят сигналы, но не могут же они давить всё подряд? Должны быть люди с приёмниками, которые слушают, ищут! — Что вы этим предлагаете? —Спросил Хранитель, весьма озадачен этим разговором. — Мы могли бы пойти туда, — Сказал басист, которого звали Басист (он не любил выдумывать, и просто решил назватся так), — Знаем же город, знаем где можно спрятаться, где есть старые подземные ходы. Ещё до войны мы играли в клубах, лазили по крышам, знаем всякие тайные места. Если пробраться незаметно, можно разузнать, что там на самом деле. — Это безумно опасно, — Быстро возразил Хранитель. — А сидеть и ждать, пока они нападут, — не опасно? — Усмехнулась флейтистка, которую звали Флейта, — Мы не герои, мы просто музыканты, но при этом, мы тоже хотим жить. И мы не хотим, чтобы то что строили два года разрушили какие-то параноики из бункера. — У нас есть человек, — Добавил Клава, — Один парень, он тоже музыкант, остался в Москве. Мы иногда ловили обрывки его передач, очень слабые. Он жив, прячется где-то в подвале на Патриарших, если мы проберёмся к нему, он сможет рассказать, что там происходит. Хранитель от этой информации молчал долго. Было сложно дать добро на эту операцию. Слишком опасно, могут быть большие потери. Но потом вздохнул, и спросил. — Сколько вам нужно времени на весь этот план? — Месяц, — Ответил Клава, — Туда и обратно если конечно повезёт. Если нет, то два или больше. А если вообще.. Ну, тогда хотя бы попробывали. — Я не могу вам приказывать, что этого нельзя делать, — Медленно начал говорить Хранитель, — Но если вы решились... Я благодарен вам. Только осторожнее. Возвращайтесь пожалуйста живыми. — Вернёмся, — Улыбнулся Басист. — Мы ещё не всё сыграли. Через два дня маленький отряд из трёх человек — Клава, Басист Тень (Тихий паренёк который действительно оправдал своё новые имя) с Флейтой ушли в сторону Москвы. Взяли они с собой минимум припасов, оружие и маленький портативный приёмник, чтобы в случае чего подать сигнал. — Возвращайтесь, — Попросила их Линия, обнимая каждого. — Я вас нарисую, когда вернётесь. — Обязательно, — Пообещал Клава и шагнул со своим отрядом в туман. Середина октября Шведы приплыли семнадцатого октября. Их флотилия — восемь больших рыбацких лодок, две баржи и несколько яхт, переоборудованных под груз, вошли в Неву утром, когда солнце только вставало над руинами. Жители Кунсткамеры высыпали на набережную и махали руками, кричали приветствия на всех языках, какие знали. Первой на берег сошла пожилая женщина с удивительно ясными голубыми глазами. Она представилась Инга, сказала, что была библиотекарем в Стокгольме, а теперь стала кем-то вроде старосты их общины. — Мы привезли всё, что смогли, — сказала она, когда Копенгаген перевела её слова — Книги, картины, скульптуры, и самое главное орган. Очень старинный, ещё семнадцатого века. Мы разобрали его по частям, нумеровали каждую деталь, еадеемся, что сможем собрать здесь. — Орган? — Глаза Шанса загорелись как тогда, когда он только услышал про это, — Настоящий орган? — Настоящий, — улыбнулась Инга. — Он стоял в одной из старых церквей. Церковь разрушилась, но орган чудом уцелел, мы не могли его бросить. Выгрузка заняла два дня. Шведов расселили в соседних зданиях, которые уже подготовили, бывших музейных складах Академии наук. Вещей у них было невероятно много: ящики с книгами на шведском, датском, норвежском; свёртки с картинами; статуэтки; старинные музыкальные инструменты; и, наконец, части органа — трубы разной длины, деревянные панели, клавиатуры, педали. — Это будет шедевр, — Сказал Странник, разглядывая детали, — Если мы его соберём, у нас будет самый северный орган в мире. — И самый южный, — улыбнулась Инга, — Потому что теперь мы все вместе. На сборку органа ушла неделя. Помогали буквально все: русские, немцы, греки, французы. Шведские мастера показывали, куда что крепить, остальные подавали, держали, крутили гайки. Линия рисовала этот процесс, чтобы запомнить навсегда. И вот, в воскресенье, когда орган наконец собрали и настроили (насколько это было возможно в условиях отсутствия электричества пришлось качать воздух вручную), в Музыкальном зале собрались все жители Кунсткамеры. Инга села за клавиатуру, её помощники начали качать мехи, и полилась музыка. Бах. Токката и фуга ре минор. Звук заполнил зал, вырвался в коридоры, поднялся к высоким сводам и, наверное, долетел до самой Невы. Люди начинали плакали, рыдать на взрыд. Не от горя, а от красоты и безумия картины. От того, что после всего пережитого, после смерти и разрухи, в этом городе снова звучал орган. — Смычок бы радовался, — Прошептала Линия, прижимаясь к Хранителю который стоял около дверного косяка. — Радуется, — ответил он. — Где-то там, наверху, слушает. Вечером, когда стихли последние аккорды, Связист поймал слабый сигнал. Очень далёкий, с помехами, но разборчивый. — Это Краснодар? — Встрепенулся он, — Похоже на Краснодар! Связист начал крутить ручки, ловить, настраивать, как после, голос прорылся сквозь шум помех. — ...говорит Краснодар... если кто слышит... мы живы... у нас тут... но не можем... И снова тишина. — Они живы! — Заорал Связист. — Краснодар жив! Просто связь плохая, может, глушилки мешают, может, аппаратура слабая, да плевать, они есть! Новость облетела Кунсткамеру мгновенно. Краснодар, который молчал так долго, наконец подал голос. Значит, не все погибли. Значит, ещё одна ниточка к возрождению страны. — Будем пробовать каждый день, — Решил Хранитель, — Надо установить с ними постоянный контакт. Узнать, что у них, чем помочь. Прошло ещё две недели. Арабы и турки были уже где-то под Тверью, шведы обживались, орган звучал каждое воскресенье. Кунсткамера превратилась в настоящий интернациональный городок. Здесь говорили на десятке языков, дети играли вместе, взрослые учили друг друга ремёслам. А Клава, Басист и Тень всё не возвращались. Связист пытался ловить их сигнал, но эфир молчал. — Может, просто не рискуют включать передатчик, — Утешал он себя и в особенности Хранителя, который тоже мониторил связь, — Может, уже настолько близко, сто уже поздно. Конец октября . Аори встала затемно, чтобы растопить печь на кухне и приготовить завтрак для почти трёхсот человек. Линия помогала ей. Чистила картошку, найденную в подвалах овощехранилища, резала вяленую рыбу, присланную мурманчанами. — Шанс где? — Спросила Аори, оглядывая кухню. Обычно в это время он уже крутился тут, напевал что-то, подшучивал над девушками. — Не знаю, — Пожала плечами Линия. — Может, в Музыкальном? Он говорил вчера, что хочет перебрать кассеты. Но вот в Музыкальном зале Шанса не было. Не было его и в Книжном, и в Картинном, и в комнате, где он жил вместе с другими музыкантами. — Может, ушёл куда-то с утра пораньше? — Выдвянул такую версию Крепыш, — Он же любил бродить, искать всякие интересные вещи. — Не похоже на него, — нахмурилась Аори, — Он всегда предупреждал, если уходил далеко. Особенно после той новости про Москву. День тянулся очень медленно. Шанс всё так же не появлялся. К вечеру тревога стала всеобщей. Хранитель собрал поисковый отряд — Крепыш, Маяковская, двое французов, один грек. — Ищите в радиусе километра, — Приказал он, — Заглядывайте в подвалы, в разрушенные здания. Но прошу, будьте осторожны. Если это Москва... Он не договорил. Все и так всё поняли. Сама Линия отказалась сидеть на месте сложа руки. — Я пойду с Аори, — Заявила она. — Мы будем искать со стороны набережной, там, где он любил сидеть и смотреть на закат. Хранитель было хотел возразить, но посмотрел в её глаза и кивнул. Она уже не была ребёнком, которого можно запереть в подвале и оставить на несколько часов наедине. Они искали до темноты, но к сожалению, безрезультатно. Вернулись в Кунсткамеру усталые, продрогшие, и самое главное, с пустыми руками. В эту ночь никто не спал. Сидели при свечах, слушали треск рации, и оставалось лишь ждать. Уже под утро, Аори разбудила Линию, когда та только провалилась в сон. — Пойдём ещё раз, — Сказала она. — Я всё думаю про одно место, там за Биржей, есть старый пакгауз. Шанс как-то говорил, что хочет проверить, не осталось ли там чего полезного. Так и появилась идея пойти туда. Пошли они вдвоём. Дойдя до того места, они зябко съежились от неприятного морозца и вида перед собой. Пакгауз стоял полуразрушенный, с проваленной крышей и выбитыми окнами. Внутри было темно и сыро. Они было, уже хотели уходить, когда Аори вдруг замерла и схватила Линию за руку. — Господи не смотри туда, — прошептала она дрожащим голосом. — Прошу не смотри, нам надо обратно. Но Линия уже увидела. Шанс висел на балке под потолком. Верёвка была грубой, затянутой намертво. Глаза его, были открыты и смотрели в никуда, а вот на стене рядом, выведенное красной краской (или чем-то похуже), было написано корявыми буквами. "ЭТО ПЕРВАЯ ЖЕРТВА ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ВЫ НАЧАЛИ ОБЪЕДИНЕНИЕ" Линия не закричала от картины. Она просто стояла и смотрела, и Аори видела, как на глазах девочка превращается во что-то другое. Взрослое, твёрдое, обожжённое горем и даже ненавистью. — Мы должны сообщить, — Сказала Аори, пытаясь справится с дрожью в голосе. — Надо снять его и похоронить по-человечески... — Не трогай, — Неожиданно резко проговорила Линия, — Ничего не трогай. Пусть все видят, пусть все знают, что они сделали. В Кунсткамеру они вернулись молча. Линия вошла в Картинный зал, где Хранитель сидел с картами, и сказала ровным, страшным всем, с нотками стали, голосом. — Мы нашли Шанса, он мёртв. Его повесили, там было написано, что это из-за нас, из-за нашешо объединения народов. Хранитель побледнел так, что стал похож на мраморные статуи в соседнем зале. Он медленно встал, опираясь на стол. — Где вы его нашли?.. — Старый пакгауз за Биржей. Аори щас покажет. Через час, тело Шанса сняли и принесли в Кунсткамеру. Его положили в Музыкальном зале, рядом с органом, накрыв простынёй. Люди подходили к мёртвому, смотрели, и плакали. Мсье Пьер перекрестился по-католически. Ганс стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Димитрис шептал что-то по-гречески — может, молитву. — Он хотел пойти за ними, — Вдруг сказал кто-то из толпы музыкантов — За Клавой и остальными. Я слышал, он говорил кому-то, что не может сидеть сложа руки, что хочет помочь. — И пошёл по итогу один, — Добавил другой, — Очень глупо, это было самоубийственно. — Он хотел помочь — Возразила Линия, — Хотел помочь, и осмелился на такой рискованный шаг. Уже вечером, когда Шанса готовили к похоронам, ожила рация. Связист, сидевший в своём углу с красными от слёз глазами, вдруг выпрямился. — Хранитель, — позвал он хрипло. — Это он, тот самый голос из Москвы. Хранитель быстро подошёл к Связисту, напялив на голову наушники с микрофоном. В динамике звучал знакомый, уверенный голос Александра Владимировича. — Я же вас предупреждал, я давал вам время подумать. А вы? Ваши люди лезут туда, куда не надо. Шансом кажется, его звали? Хотел пробраться в Москву, и искать каких-то музыкантов. Глупый малец, слишком тупой поступок. — Это вы убили его, — Смог выдавить из себя Хранитель. Голос его был тих, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что Связист невольно отодвинулся куда подальше, тем самым перекрестившись и сказал "Аминь". — Мы всего лишь защищаемся, — Ответил Александр Владимирович, так буднично, что хотелось врезать ему из-за всей силы по роже, — Ваша деятельность угрожает нашему порядку. Мы не хотели крови, но вы не оставили выбора, и ведь это только начало. Если вы не прекратите собирать вокруг себя этих... Космополитов, этих чужаков, жертв будет больше. Мы найдём каждого, кто попытается приблизиться к Москве. Мы уничтожим вашу Кунсткамеру, у нас есть силы, у нас есть средства. Подумайте об этом. Связь после этих слов, сразу же прервалась. В углу комнаты появилась мёртвая тишина. А потом, будто пуля в небе, Маяковский ударила кулаком по стене так, что посыпалась штукатурка. — Ублюдки! — закричала она со всей своей злобой, — Трусливые ублюдки! Повесили человека, как собаку, и ещё смеют нам угрожают! — Тише, — Попытался успокоить её Хранитель,— Криком делу не поможешь никак не помочь в нашей ситуации. — А что поможет? — Спросил Крепыш, — Сидеть и ждать, пока они перебьют нас по одному? — Мы не сядем, — Ответил Хранитель.,— Мы будем хоронить Шанса, а потом уже будем думать. Шанса похоронили на том же маленьком кладбище за Кунсткамерой, где лежал Смычок. Рядом вырыли могилу, и когда гроб (сбитый из досок старых ящиков) опускали в землю, орган заиграл. Инга сама села за клавиши, и звуки Баха плыли над Невой, над руинами, над людьми, которые потеряли ещё одного. Линия положила на могилу рисунок — тот самый, где Шанс танцевал в новогоднюю ночь, смешной, лохматый, счастливый. Рядом Курс Евро поставила кассету с «Beatles» — его любимую. — Он бы хотел, чтобы мы слушали музыку, — Сказала невзначай она,— А не плакали. Но плакали все. Арабы и турки прибыли на следующего рассвета. Их караван состоял из верблюдов, лошадей которые были впряганы в повозки. Растянулась вся эта процессия по набережной, и жители Кунсткамеры вышли встречать. Но встреча была нерадостной. Маяковский перевела им новость о Шансе. Высокий турок с суровым лицом, которого звали Кемаль, выслушал, и глаза его налились гневом. — Мы готовы, — Ответил он коротко, — У нас есть оружие, есть люди, которые не боятся смерти. Дайте нам день на отдых, и мы пойдём на Москву. Мы сотрём этот ваш "Центр" в пыль. — Нет, — Твёрдо отрезал Хранитель. — Почему нет? — вмешался арабский старейшина, которого звали Шейх, — Они убили вашего человека, они угрожают всем нам. Если мы не ответим сейчас, они будут убивать снова и снова. — Потому что если мы ответим войной, мы станем такими же, как они, — Пояснил тот, — Шанс погиб, пытаясь сохранить мир. Если мы пойдём убивать, его смерть будет напрасной. — Но нельзя же просто сидеть! — Воскликнул Кемаль. — Мы не будем сидеть, — Сказала Смотрительница, выходя вперёд, — Мы будем строить, мы будем укрепляться. Мы будем связываться с другими городами, с другими странами, мы сделаем Кунсткамеру такой сильной, такой важной, что Москва побоится тронуть нас. А если они всё же нападут, мы встретим их как подобает, но не с ненавистью, а с достоинством. — Ты мудрая женщина, — сказал Шейх после долгой паузы — Война это путь глупцов. Мудрые ищут другие пути, мы подождём, но если Москва сделает ещё один шаг... .— Мы будем готовы, — Закончил Хранитель. Арабов и турок расселили в освободившихся помещениях. Их было много, почти триста пятьдесят человек, и Кунсткамера впервые задумалась о том, что места может не хватить. Но справились с молитвами и надеждами оптимистов. Через пять дней, голос из Краснодара прорвался сквозь помехи неожиданно, среди ночи. Связист, дремавший в наушниках, подскочил как ошпаренный. — Краснодар! — заорал он, — Краснодар на связи! Чистый сигнал! .В комнату сбежались все, кто не спал. Из динамика лился усталый, но отчётливый голос. — ...говорит Краснодар. Мы живы, у нас около двухсот человек. Мы слышали вас раньше, но не могли ответить, Москва перехватила наш сигнал и глушила нас специально. Держала под контролем, передавала нам ложные сообщения. Но сейчас... Сейчас что-то случилось. Глушилки перестали работать, мы не знаем почему, но можем говорить свободно. Хранитель с ловкостью кошки, сорвал со Связиста схватил наушники, и нацепив на свою голову. — Краснодар, приём! Это Санкт-Петербург, Кунсткамера. Мы так рады слышать вас! Что у вас? Нужна помощь? — Помощь нужна всем, — Ответил голос, — Но главное, мы знаем, что вы есть. Мы думали, мы одни на юге. А вы... вы там, с европейцами... Мы слышали ваши передачи. Мы хотим присоединиться к вам, если можно. — Можно, — Ответил Хранитель, — Конечно, можно, но осторожно. Москва... они опасны. — Мы это уже выяснили, будем теперь готовиться. Но сначала скажите: что случилось с глушилками? Почему они замолчали? Связист и Хранитель переглянулись. — Может быть, музыканты, — Тихо сказал Связист, — Клава, Басист, Флейта, Тень. Если они добрались до Москвы и что-то сделали... — Дай Бог, чтобы это были они, — Проговорил Хранитель, — И дай Бог, чтобы они были живы. После этого момента, случилось то, чего никто не ожидал. Связист, крутивший ручки в поисках новых частот, вдруг замер и побледнел. — Хранитель... — Прошептал он, слегка удивлённо, — Там... там итальянская речь. Это Рим, они вызывают нас. Копенгаген подбежала к ним через секунду, как её позвала. И через минуту в Кунсткамере знали: Рим жив. Римляне говорили по-итальянски, быстро и эмоционально. Они укрылись в Ватикане, в подземельях собора Святого Петра У них были древности, рукописи, произведения искусства. И они тоже считали себя последними. — Они спрашивают, можно ли прийти к нам, — переводила Копенгаген, — Они слышали наши передачи про Петербург, про Кунсткамеру. Они хотят быть с нами, вместе с другими европейцами. Хранитель посмотрел на Смотрительницу, на Странника, на Кемаля, на Шейха, на Ингу и только подоспешего Ганса, Дмитриса не успел увидеть, но скорее всего он тоже подошёл. — Места хватит, — сказал он, — Петербург большой, а мы теперь семья. Пусть приходят, все, кто хочет сохранить культуру, кто хочет строить, а не разрушать. — Это займёт месяцы, — заметил Ганс. — Они через всю Европу как мы добирались. — Ничего страшного, — Проговорил Хранитель, — Мы уже научились ждать, и снова подождём. Вечером, когда зажгли свечи, Линия сидела в Музыкальном зале и рисовала портрет Шанса по памяти. Рядом с ней на полу лежала кассета с «Beatles», та самая, которую он принёс когда-то. — Ты видишь? — прошептала она, глядя в потолок. — Они придут, все причём придут. Рим, Краснодар. Мы построим мир, о котором ты мечтал. Большой, красивый, где все говорят на разных языках, но понимают друг друга. И Москва... Москва тоже когда-нибудь поймёт, и придёт к нам. Потому что культура сильнее страха. Декабрь Жизнь в Кунсткамере кипела. Теперь здесь жило больше шестисот человек — русские, немцы, греки, французы, шведы, арабы, турки. Каждая группа привезла свою культуру, свои традиции, свою еду На общей кухне Аори с помощницами колдовали над странными смесями. Можете представить, борщ с арабскими специями, греческий сыр из козьего молока, шведские фрикадельки из зайчатины? А у них это было! Получалось съедобно, а иногда даже вкусно. И в один из таких снежных дней Связист, уже привыкший к тому, что новые голоса появляются регулярно, вдруг подскочил с новым радостным криком. — Португалия! Румыния! Они на связи! В комнату вбежали Курс Евро (португальский она знала чуть-чуть, но для общего разговора хватило бы) и Маяковская (румынский она учила "просто так, для коллекции", как она выражалась). Разговоры как и всегда длились долго. Португальцы говорили взволнованно, почти истерично. Они считали себя отрезанными от всего мира, запертыми на краю Европы. У них были корабли, рыбаки, запасы трески и оливкового масла. И огромная библиотека в разрушенном Лиссабоне, они спасали книги прямо из-под бомбёжек. — Они хотят плыть к нам, — переводила Курс Евро. — Говорят, что морем, через всю Европу, опасно, но у них есть опыт. Они спрашивают, можно ли. — Можно, — Говорит Хранитель, — Пусть плывут, мы будем ждать. Румыны оказались ещё ближе. Они были где-то в Карпатах, в старых горных убежищах, построенных ещё при Чаушеску. У них сохранились не только книги, но и целые архивы, иконы, старинные рукописи. И люднй было очень много, почти пятьсот человек! — Они тоже хотят идти к нам, — сказала Маяковский, — Говорят, что зимой через Карпаты тяжело, но весной тронутся. — Пусть готовятся, — Быстро кивнул, соглашаясь с ним, — Весной поможем встретить. Новости разлетелись, как и тогда, мгновенно. Португалия! Румыния! Мир становился всё больше, всё роднее. Кто-то принёс карту Европы, разложил на столе, и люди тыкали пальцами, показывая, откуда кто идёт, кто уже здесь, а кто ещё в пути. — Смотрите, — Линия обвела карандашом Петербург. — Мы как паук в паутине, к нам все ниточки сходятся. — Не паук, — Поправил её Странник, — Мы не пауки, а сердца. Кровеносная система мира, если углубиться в анатомию. К нам стекается кровь культуры, чтобы потом разлиться по всему телу человечества. И с таким нудным, и слегка душным высказыванием, все согласились. 31 декабря Готовились все к празднику за неделю. Украсили все залы чем могли — бумажными гирляндами, еловыми ветками, самодельными свечами в жестяных банках. В Картинном зале поставили огромную ёлку — срубили в Летнем саду. Специально выбирали самую красивую, какая нашлась. Нарядили её игрушками, которые находили в развалинах. Старые советские шары, немецкие стеклянные фигурки, греческие деревянные расписные яйца (не совсем новогодние, но красивые), арабские амулеты, турецкие подвески. — Настоящая интернациональная ёлка, — С довольной моськой, сказала Смотрительница, оглядывая результат. И в этот самый момент, когда солнце уже садилось за Неву, окрашивая снег в розовый цвет, с наблюдательного поста на крыше закричали. — Люди! Много людей! Со стороны Московского шоссе! Хранитель выбежал на набережную в лёгкой одежде для этой погоды. Сердце в раз зашлось в бешеном темпе, начиная ещё больше колотится Кто это? Москва с войной? Или... Он прищурился,, всмотриваясь вдаль. По заснеженной дороге, пробиваясь сквозь сугробы, шла колонна. Длинная, очень длинная. Люди, повозки, сани, даже несколько лошадей. И впереди — знакомые фигуры. — Клава! — Закричала Линия, выбежавшая следом в не особо тёплой одёшке, — Это Клава! Они вернулись! Колонна подходила всё ближе, при обижаясь. И когда первые люди достигли набережной, Клава, осунувшийся, бородатый, в обгоревшем тулупе — упал на колени и поцеловал снег. — Дошли, — Прошептал тот, — Господи, дошли, — В конце его голос сорвался на крик. А за ним шли люди. Мужчины, женщины, дети, старики, которых несли на носилках. Молодёжь же шла с рюкзаками. Кто-то тащил сани с книгами, кто-то с инструментами, кто-то просто шёл, держа за руку ребёнка. — Сколько их? — Если слышно, спросил потрясённый Крепыш. — Тысяча, — ответил подошедший Басист, поднимаясь по лестнице к собравшимся, — Ну ладно, почти тысяча. Мы вывели всех, кого смогли, всех, кто хотел идти с нами. Их размещали до глубокой ночи. Гигантский зал, который готовили для новых гостей, заполнился мгновенно. Пришлось расчищать соседние помещения, ставить дополнительные печки, раздавать одеяла, поить горячим чаем. Москвичи начали рассказывали о своей судьбе. Клава, Басист с Флейтой и Тенью добрались до Москвы через две недели. Нашли своего человека на Патриарших, он был жив, прятался в подвале, слушал все передачи и ждал. Вместе они начали искать других. Оказалось, что в Москве много выживших, которые не верят глушилкам, которые хотят выбраться, но боятся. Группировка Александра Владимировича держала всех в страхе, но не была всемогущей. . — Мы ходили по подвалам, по подземным переходам, — рассказывал Клава, грея руки у печки, — Шептались с людьми. Говорили про вас, про Кунсткамеру, про то, что мир жив. Сначала боялись, потом начали верить, а когда Александр потерял контроль над глушилками (мы так и не поняли почему, может, техника сдохла, может, саботаж), люди поняли: это шанс. — Мы уходили три дня, — добавил Басист. — Тайно конечно, по ночам, да группами. Александр, кажется, что-то заподозрил, но было поздно. Мы уже были за кольцевой. — А что с ним? С Александром? — Спросил напряжённый Хранитель. — Не знаем, — пожала плечами Флейтами, — Может, сидит в своём бункере, злится, может, его свои же свергли. В любом случае, теперь мы здесь. привезя с собой этих людей и ту... — Культуру, — Закончила за него пожилая женщина в платке, подошедшая к разговору, — Я библиотекарь из Ленинки. Точнее, из того, что от неё осталось. Мы вывезли столько, сколько смогли унести. Книги, рукописи, карты, даже несколько старинных икон из музеев. — И инструменты, — добавил молодой парень со скрипкой в руках. — Я из консерватории. У нас ноты, партитуры, даже один рояль, но его пришлось оставить — слишком тяжёлый. — Ничего, — Улыбнулся Шанс... то есть, Хранитель поймал себя на том, что чуть не назвал так кого-то другого. — Главное, что вы живы. Главное, что вы здесь. Новый год встречали всем скопом — почти две тысячи человек. В Картинном зале, в Музыкальном, в коридорах, в новых пристройках — везде горели свечи, звучала музыка, люди обнимались и поздравляли друг друга. Орган играл, гитары звенели, трубы пели, а гармошки с баянами рокотали во всём этом мире музыки. Арабы пели свои песни, турки плясали, греки водили хороводы, немцы стройно исполняли рождественские гимны, французы пели свои шансоны, шведы народные баллады. А русские — русские пели «Катюшу» и «Подмосковные вечера», и все подпевали, даже те, кто не знал слов. Линия сидела на подоконнике и рисовала. Рисовала эту толпу, эти лица, эти улыбки. Рядом с ней сидела Аори и молча смотрела на праздник. — Скучаешь по Шансу? — спросила Линия тихо. — Конечно скучаю, как не скучать? — ответила та, — Он бы сейчас плясал больше всех, шутил и кассеты бы крутил. — Он здесь, — Сказала Линия, — Смотри! Она показала рисунок. В углу, среди танцующих фигур, она нарисовал Шанса. Того, которого запомнила. Лохматого, смешного, с кассетником в руках. — Он всегда будет с нами, — Начала девчушка, — Пока мы помним. В полночь, когда часы (старинные, найденные в развалинах и чудом отремонтированные) пробили двенадцать, Хранитель вышел на середину зала и поднял руку. Шум стих. — Друзья, — Сазал он ОЧЕНЬ , громко,— Год назад мы встречали Новый год в подвале. С одной кассетой и верой в то, что мир не погиб. Сегодня же, нас почти две тысячи. Мы говорим на двадцати языках, мы приехали из десятка стран, мы привезли с собой книги, картины, музыку, память, мы потеряли друзей. Мы потеряли Шанса, Смычка, и многих других. Но мы не потеряли главного, — Он на секунду прервался, — надежды. После речи, обвёл взглядом зал. — Москва угрожала нам, Москва убивала нас, но Москва не смогла нас остановить, потому что культура сильнее страха, потому что, когда люди вместе поют, они не могут враждовать. Когда люди вместе рисуют, они не могут убивать, мы построим здесь новый мир. Не тот, который рухнул из-за жадности и ненависти, а новый — где ценят каждую книгу, каждую песню, каждого человека.—С Новым годом, Кунсткамера! С Новым годом, с новым миром! Зал взорвался аплодисментами, криками, музыкой. Люди обнимались, плакали, смеялись, орган грянул туш с остальными музыкальными инструментами. А Линия смотрела в окно на заснеженную Неву и думала о том, что где-то там, на юге, уже идут краснодарцы. Им предстоит долгий путь, но они дойдут. Обязательно дойдут. Потому что теперь у всех есть дом. И этот дом открывает для всех двери.