Летопись двадцать первого века

Он не знал, сколько времени прошло, именно здесь времени не было. Только бесконечная серая пустота, похожая на небо перед грозой, но без грозы, без ветра, без конца и края. Андрей стоял на чем-то, что нельзя было назвать полом или землёй. Просто была точка опоры с которой он не падал. При этом, он смотрел в пустоту под собой. На дне пустоты он увидел её, Линию. Она сидела в Книжном зале, держала в руках его старый паспорт и шевелила губами. Конечно он не слышал слов, но знал она произнесла его имя. — Андрей, — прошептал он сам себе. — Давно меня так никто не называл. — Привыкай, — раздался непонятно откуда взявшийся голос сбоку. Андрей даже на это не повернулся. Он знал, кто это был. Этот парень приходил уже несколько раз: сначала на секунду, потом на минуту, потом чуть дольше. Всегда неожиданно, всегда с вопросами, на которые Андрей не знал ответов. И всегда исчезал, оставляя после себя странное тепло и ещё более странное чувство родства. Сегодня парень пришёл надолго, так подумал Андрей. Он тогда обещал, что договорится с каким-то человеком об этом. — Здравствуй, прадед, — ответил он, всё ещё глядя в пустоту. Никита Листиков шагнул вперёд, вставая рядом с ним. На вид ему было пятнадцать: блондинистые волосы, голубые глаза, худощавая фигура. Точно такой же, как на единственной довоенной фотографии, которую Андрей видел у бабушки. Только был живым, ну почти... — Ты всё ещё смотришь на неё, — констатировал Никита, — На Линию твою. Хорошая девочка вообще, ты правильно её выбрал. — Я не выбирал, — буднично ответил Андрей. — Просто не прошёл мимо. — Это и есть выбор, — Усмехнулся прадед. — Ладно я вообще к тебе пришёл на вопросы отвечать.. Они же у тебя есть? Андрей от этого помолчал. Вопросов накопилось вагон и маленькая тележка. За те несколько встреч, которые больше показались урывками обрывками он успел узнать, что прадед его был партизаном, что они с другом Петром и ещё тремя людьми совершили нечто, что потом назвали подвигом, что все они умерли не в бою, а после войны, тихо и незаметно, и что теперь… Теперь они здесь. — Когда это кончится? — Спросил Андрей. — Все эти… Встречи? Связь через поколения. Когда мы перестанем видеть друг друга? Никита окинул его долгим взглядом. — Когда последний потомок той самой пятёрки умрёт, — начал он, — не из нашего времени конечно, из вашего. Из двадцать первого века, или раньше, тут я сам не знаю. Главное, последний, кто носит в себе нашу кровь и нашу память. Тогда кончится всё это, расчелина захлопнется. — А кто будет последний? — Ещё никто не знает, но может, ты крайний, а может кто-то другой. Из серой дымки выступила вторая фигура, который вынырнул из неё. Парень того же возраста, что и Никита, с русo-каштановыми волосами и такими же голубыми глазами. Только вот взгляд совершенно другой: более живой, что ли, озорной можно сказать? — Пётр, — представился парень, хотя Андрей и так знал. Тот самый Пётр, друг прадеда. — Явился, — беззлобно сказал Никита.— Опять ты со своими опозданиями. — Не опозданиями, а стратегическими паузами. — Отмахнулся Пётр, повернулся к Андрею, — Привет, потомок моего друга! Слышал, ты тут наломал дров? — В каком смысле это? — В прямом недоумок! Три года после войны, пока ты не… Ну, пока не пришёл сюда. Ты столько сделал, что на триста тысяч раз хватит и туда, и сюда, и в оба конца. Андрей не понял, но переспрашивать про это не стал. Спросил лишь другое. — Вы скоро отправитесь? Туда, в Афанию? К Покарн и Покурн? Никита и Пётр от этого только переглянулись. — Не скоро, — ответил Листиков. — Но нас уже там ждут. — Марта например, — встрял Пётр, и в голосе его вдруг проступило что-то тёплое, почти отцовское. — Правнучка моя. Умерла в четырнадцать, попала в аварию. Хорошая девушка, но чисто мне её очень жаль, не успела даже толком пожить. — И Антон, — добавил Никита кашлянув. — Потомок Марины, той самой, из нашей пятёрки. Она вышла замуж за хорошего парня, который сбежал из немецкой армии. У в итоге них родились дети, потом внуки, а дальше и правнуки с праправнуками. Антон один из них был, ой какой непростой парень. — Марта и Антон уже там? — Спросил Андрей, поняв, что чувствует от этого вопроса себя глупо. — Как ты догадался? — Саркастично произнёс Пётр. — Конечно там! Уже ждут нас, только мы не можем просто так взять и прийти. Надо платить. — Чем надо-то платить? — Чем-то, что ценится в этом мире. Афания не берёт просто так, каждый шаг плата. Каждый раз, когда ты проходишь в расчелину, ты что-то оставляешь. У кого-то есть что отдать, у кого-то нет или он всё потратил. Ну если ты конечно там не бог или приемник бога. Повисла тишина из-за этого. — У нас ничего нет, — виновато прошептал Никита, глухо вздохнув, — Мы уже отдали всё что могли, нам и так сейчас дали услугу. — А у меня есть? — Решил спросить Андрей. Строчкин и Листиков переглянулись снова. — У тебя то есть! Три года буквально в аду! Три года, когда ты тащил на себе сотни людей, книги, картины, музыку. Я повторюсь, столько дров наломал, что хватит на тысячу жизней. Афания такое любит, подвиг как говорится, жертва и бескорыстие. — Ты можешь заплатить за всех нас, — глухо добавил Никита, — если конечно захочешь. Андрей из-за этих слов замолчал. Он всё ещё смотрел в пустоту, где на дне уже ничего не было, только серая непроглядная мгла. — А ты? — Спросил он наконец, поворачиваясь к прадеду. — Почему ты здесь, почему вы оба в этом облике? Вы же умерли стариками! Никита усмехнулся от этого. — В Афанию идут не все. Только те, кто при жизни сделал нечто великое. Или кто умер до шестнадцати, только это касается всех людей, таких туда отправляют автоматически, чтобы душа не блуждала. А облик… Облик остаётся в том возрасте, когда ты совершил свой главный поступок или в моменте смерти. Мне было пятнадцать, когда я ушёл в партизаны. Петру тоже. Нам за сто пятьдесят лет, если считать по-вашему, но мы выглядим так потому что подвиг случился тогда. — А если великое свершил в двадцать четыре? — Спросил Андрей. Никита посмотрел на него с неожиданной нежностью. — Тогда и останешься навсегда двадцатипятилетним и будешь стоять в бронзе посреди города, который спас. Андрей хотел что-то выкинуть очередной вопрос, но Никита вдруг нахмурился и повернулся к Петру. — Слушай, — начал он, — а твоя Марта… Она же в Афании скрывалась от президента, чуть не была принесена в жертву, её там твари чуть не убили и она ещё чуть религию не свергла? Пётр из-за этого упоминания вздохнул тяжело. — Было дело, — признал он, — но она не одна, Антон помогал. Так что она не виновата, вернее сказать, виновата, но не полностью. — Не полностью? — Никита развёл руками, — Пётр, твой потомок едва не развалила всё мироустройство Афании! А ты говоришь «не полностью»! — А твой потомок? — Огрызнулся Пётр, кивнув на Андрея, — Этот тоже не лучше! Он одним своим существованием баланс сдвинул! — Он мой праправнук, между прочим! — Возмутился Никита. — А Марта моя правнучка! — Не сдавался Пётр. Андрей лишь молча наблюдал за ними: Двумя подростками которые спорили как дети, хотя им всем было почти под двести. Но после, ор вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время проведённое здесь. — Тише... Раз с потомками мы пока выяснили, где же остальные участники вашей шестёрки? Кельин, Иван, Вася, Марина? Их потомки же тоже наверное есть? Спор моментально стих. Старший Листиков с Строчкиным, снова переглянулись, а потом опустили глаза. — Кельин Траган и Иван Квасенькин, — Начал было Никита негромко, — Они были… Ну, как бы это сказать… — Геями, — Прямо сказал Пётр, нестисняясь этого слова, — в то время это было не принято, табу, но они друг друга нашли. Только детей завести не могли, да и не смогли бы, только по ёирые, но в них кровь то не идёт, так что их нити, скажем вот так, прервались. — А психика у них, — Сразу добавил ожившийся Никита, — та ещё конечно. После смерти матери Кельина, его родной отец бил за любую провинность. Тот пытался... — Старший Листиков провёл по венам и поднял руку вверх рядом с головой. — Ну ты надеюсь понял.. А вот у Иван шизофрения была. Он с детства в тишине тварь видел, которая пыталась его убить. Вот таким союзом они друг друга держали. Без них бы мы не выжили, слишком живые они оказались. — А что насчёт Васи? — Спросил Андрей. — Вася Колокольчиков, — Вздохнул Пётр. — Он просто не стал любить никого, не смог, наверное. Детей в итоге тоже не завёл. Кстати, они все трое здесь, в расчелине! Только вот просили их не тревожить, эотят побыть одни. Посвятить время себе как говорится. — У них его много, — Усмехнулся Никита, — Вечность целая. — С Мариной.. Она уже в Афании, наверное с другим Петром болтает. Пётр наверное к тебе потом заявиться, но жто не точно. Кто же знает эту шпиголицу. Что же опять за Пётр, Андрей решил не спрашивать. Она наверное потом сама всё объяснит. Потом Строчкин посмотрел на часы, хотя откуда здесь часы? Как после вздохнул. — Ладно, мне лично пора. Попробую расчелину открыть сам, может, получится. А то она наверное уже закрыло доступ, а нам то выбираться надо! — Да не получится у тебя ничего !— Лениво бросил Листиков. — А может вдруг? — Пётр уже растворялся в серой мгле, — Передавай привет Марте, если увидишь! — Она там, а не я! — Крикнул ему вслед Никита, но тот уже беспроглядно исчез. Так они остались вдвоём: прадед и правнук. Два подростка на вид, хотя один родился в двадцатые годы прошлого века, а другой в две тысячи седьмом. — Почему именно я? — Неожиданно спросил Андрей. — Из всех потомков, почему я оказался здесь? В этой расчелине? Старший Листиков от этого долго молчал. Потом уже ответил. — Потому что ты не просто выжил, ты создал. Ты не нёс смерть, ты нёс жизнь и когда ты умер, Афания распахнула для тебя все двери. Таких, как ты, единицы же. — А как же вы? Вы же убили людей на войне. — Убили, — согласившись кивнул Никита. — Но мы убивали тех, кто нёс смерть, а ты спасал. Это совершенно другое и разное по понятиям, хотя тут хочу поспорить... В таком положении они стояли в тишине. Где-то далеко, на самом дне расчелины, снова возникла картинка: Линия, Курс Евро, Книжный зал. Они что-то писали, может дописывали книгу. — Скоро Крепыш к нам присоединится, — вдруг сказал Старший Листиков. — Ты знал, что он потомок Марины? Той самой, из нашей пятёрки. Андрей от этого вздрогнул. — Крепыш, то есть Максим? — Ага, он как и ты тоже не знал. И никогда не узнает при жизни конечно, но кровь есть кровь. — Если он потомоу Марины… А она была немкой, и в последствии вышла замуж за немца-перебежчика... Значит, в Крепыше течёт немецкая кровь? — А какая в этом разница разница? — Пожал плечами Никита. — Кровь везде одинаковая, красная у людей во всяком случае. После он шагнул назад, в серую мглу. — Мне тоже пора, но в итоге я ещё приду, у нас же много времени и много вопросов. — А ответы когда будут? — Ответы придётся искать самому. — Улыбнулся Старший Листиков. — Это же новая история, разве будет интересно, когда всё сразу объясняют? И после этих слов он исчез. Так, младший Листиков остался один в расчелине. Где-то внизу, в мире живых, Линия закрыла паспорт и заплакала, от осознания чего-то. Где-то вверху, в Афании, Марта и Антон стояли на берегу озера, а рядом с ними были боги того мира. Где-то сбоку, в серой мгле, прятались Кельин, Иван и Вася, где наверное играла живая музыка меняясь с весёлой на грустную. А он продолжил стоял и смотрел в пустоту. — Новая история, — шепнул Хранитель. — А я в ней кто буду? На это конечно никто не ответил. Но в итоге ему показалось, что на дне расчелины загорелась маленькая искра. Похожая очень на свечу или на звезду, или даже на чей-то взгляд. Наверное это был взгляд, но никто не знал наверняка. Теперь уж точно никто не узнает. Где-то рядом даже послышались шаги, которые отдавали стуком каблуков и какой-то палки. Впереди тумана, он заметил странную фигуру в бордовом одеянии, но после этого, она растворилась во мгле. — Фигня какая.. — Тихо прошептал Андрей, усмехнувшись. — Никогда бы не подумал, что будут здесь и думать над всем этим. Когда-нибудь, мне понадобится справочник чтоб всё это понять..