нечто в зеркале

Андрей уже не кричал. Он просто стоял, прижавшись спиной к зеркалу, и смотрел, как «Валера» медленно подходит ближе. Шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в груди Андрея ударом, будто кто-то бил по рёбрам изнутри. — Знаешь, что самое страшное? — спросил «Валера» почти шёпотом, наклоняясь так близко, что Андрей почувствовал запах его дыхания — сигареты, энергетик, тот самый запах, который всегда был у настоящего Валеры после ночного монтажа. — Ты даже не поймёшь, когда именно это случится. Не будет вспышки. Не будет боли. Просто… тишина. А потом кто-то другой будет жить твоей жизнью. Андрей попытался оттолкнуть его. Руки прошли сквозь воздух — «Валера» уже не был плотным. Он был как дым, как отражение, которое решило выйти наружу. Зеркало за спиной Андрея вдруг стало тёплым. Не холодным, как раньше. Тёплым, живым, пульсирующим — будто за стеклом билось чьё-то сердце. Андрей обернулся. В отражении он увидел себя. Но не того, кто стоит здесь. Того, кто уже умер. Отражение-Андрей лежал на полу коридора — того самого, который был по ту сторону стекла. Глаза открыты, рот приоткрыт, руки раскинуты, будто он пытался в последний момент оттолкнуть что-то невидимое. На шее — тонкие чёрные следы, похожие на отпечатки очень длинных пальцев. Кровь не текла. Просто кожа была синей, как будто вся жизнь вышла через эти следы. Андрей почувствовал, как его собственное горло сжимается. Точно так же. Точно теми же пальцами. Он перевёл взгляд вниз — на свои руки. Они уже начинали становиться прозрачными. Сквозь кожу проступали чёрные нити — те самые, что всегда висели между пальцами у существа. — Нет… — прошептал он. — Нет, нет, нет… «Валера» (или то, что осталось от него) мягко взял Андрея за подбородок и повернул его лицо к себе. — Ты уже умер, Андрюх. Минуту назад. Когда коснулся зеркала в первый раз сегодня. Оно просто дало тебе посмотреть, как это выглядело со стороны. Чтобы ты понял. Чтобы не было иллюзий. Андрей хотел закричать, но из горла вышел только хрип — короткий, влажный, как будто лёгкие заполнялись чем-то густым и чёрным. Он почувствовал, как ноги подкашиваются. Как тело становится легче. Как будто из него выкачивают всё тепло, всю тяжесть, всю память о том, кем он был. Последнее, что он увидел ясно — это как «Валера» наклоняется и целует его в лоб. Нежно. По-братски. Так, как настоящий Валера делал иногда после особо тяжёлых стримов, когда Андрей засыпал за компом. А потом всё исчезло. Не резко. Не больно. Просто — исчезло. Зеркало мигнуло один раз — и стало обычным. Пустым. В нём отражался только «Валера». Один. Он постоял ещё несколько секунд, глядя на своё новое лицо. Поправил очки, которые Андрей всегда носил чуть криво. Провёл рукой по волосам — тем самым движением, которым Андрей всегда пытался пригладить чёлку перед включением камеры. Потом пошёл на кухню. Ноутбук был уже открыт. Камера включена. Красный огонёк мигал, как глаз, который не моргает. Он сел. Улыбнулся — своей старой, доброй, чуть кривой улыбкой Андрея. — Привет, ребята… — начал он голосом, который все привыкли слышать от windy31. — Извините, что так долго не было стримов. У меня… кое-что случилось. С Валерой. Он… больше не с нами. Голос дрогнул — идеально, по-актёрски, ровно настолько, чтобы зрители поверили в горе. — Но я не хочу, чтобы вы грустили. Он бы не хотел. Поэтому давайте сделаем большой стрим. В его память. Про всё, что мы любили. Про FNaF. Про старые видосы. Про то, как мы ржали до слёз над тупыми мемами в три часа ночи. Он замолчал. Посмотрел прямо в камеру — долго, очень долго. — Я вас очень люблю, гостята. И Валера тоже любил. Всегда будет любить. Потом он тихо добавил, почти шёпотом, так, чтобы микрофон едва уловил: — Спасибо, что позволили мне остаться. Экран мигнул. Стрим начался. А в глубине квартиры, в коридоре, где стояло зеркало, уже не было ни следа борьбы. Ни крови. Ни отпечатков ладоней. Только тишина. И очень слабый, почти неслышный звук — будто кто-то внутри стекла пытается вдохнуть. Один раз. Последний. И затихает навсегда. А точно ли они затихли… или нам только кажется? Они никогда больше не выберутся. Никогда. Он не позволит. Ему слишком нравится эта власть над ними. Или не нравится? А может, он просто притворяется даже перед самим собой? Точно ли он не жалеет о своём выборе? Он поймёт, что натворил? Он вообще уверен в том, что делает? Или где-то глубоко внутри уже трещит эта уверенность, как тонкий лёд под ногами? Они ненавидят его. Ненавидят всей той жизнью, которую он у них украл. Но при этом… скучают. Скучают по своей жизни так сильно, что эта ненависть иногда превращается в боль, от которой хочется выть. А он это чувствует. И, возможно, именно поэтому не может отпустить.