Свет, который не греет

Шумный восторг от «идеальных» апельсинов Бакуго понемногу улегся, хотя Кацуки всё ещё продолжал сверлить взглядом Киришиму, безмолвно обещая ему расправу за «лишний длинный язык». Хикари, прислонившись к подушкам, чувствовала, как потихоньку к ней возвращаются силы, но в её голове уже крутились другие мысли. — Сенсей, — Киришима вдруг посерьезнел, переводя взгляд с Хикари на Айзаву. — А что со Всемогущим? С ним всё в порядке? Хикари замерла, услышав слова Эйджиро. Она помнила тот момент в USJ — пар, окутывающий фигуру символа Мира, и ту странную, пульсирующую слабость, которую она почувствовала от него своим резонансом. — Да, — тихо добавила она, глядя на учителя. — Он потратил очень много сил, чтобы победить того монстра. Как он сейчас? В палате на мгновение стало тише. Изуку, стоявший чуть поодаль, внезапно дернулся. Его лицо вмиг утратило радостное выражение, сменившись странной, почти болезненной неловкостью. Он резко опустил голову и отвел взгляд в сторону окна, судорожно сжав рукоятку костыля. Хикари внимательно наблюдала за его реакцией. Внутри неё уже давно зрело это странное предчувствие. Она была наблюдательной — отец научил её считывать малейшие колебания энергии. И Изуку... он был загадкой. Он как-то связан со Всемогущим, — подумала она. — Не просто как фанат. Всемогущий смотрит на него иначе. В USJ Изуку бросился к нему первому, забыв о своей безопасности. И Тсую права... их причуды. Эта сокрушительная мощь, которая ломает кости владельцу... Она слишком похожа на ту силу, что течет в жилах Символа Мира. Айзава устало вздохнул и сложил руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым. — Со Всемогущим всё в порядке, — ровным, сухим голосом произнес он. — Он просто получил пару серьезных ушибов и растяжение связок. Врачи прописали ему полный покой и восстановительную терапию. Понимаете, даже Символ Мира стареет, и такие нагрузки не проходят бесследно для его мышц. Сейчас он находится в закрытом блоке, куда никого не пускают, чтобы он мог восстановить свой «героический образ» без лишних глаз. Ему нужно время, чтобы привести себя в форму перед камерами. Оправдание звучало логично. Класс 1-А знал, что Всемогущий всегда заботится о своем имидже, и мысль о «растяжении связок» у самого сильного человека в мире казалась вполне естественной после такой битвы. — Ну, раз это просто мышцы, то он быстро вернется в строй! — бодро воскликнул Каминари, и напряжение в комнате немного спало. Но Хикари видела, что Изуку так и не поднял глаз. Его плечи оставались напряженными. Она чувствовала, что Айзава-сенсей сказал не всё. Это была полуправда, завернутая в красивую обертку. — Рада это слышать, — мягко сказала Хикари, решив пока не давить. Она перевела взгляд на Бакуго. Тот стоял, нахмурившись еще сильнее. Кацуки тоже молчал, но его взгляд, направленный на Изуку, был полон такой яростной подозрительности, что Хикари стало не по себе. Казалось, он тоже догадывался о чем-то, и эта тайна жгла его изнутри. В этот момент в коридоре, прямо за дверью палаты, раздался звук шагов. Это не был шум студентов или мягкая поступь медсестер. Это были размеренные, тяжелые удары подошв дорогих туфель по линолеуму. Каждый шаг отдавался в груди Хикари глухим, ледяным ударом. Воздух в палате внезапно похолодал. Хикари почувствовала, как по её позвоночнику пробежал мороз. Он здесь... Дверь палаты медленно, со скрипом отворилась. Гомон класса 1-А оборвался на полуслове. В дверном проеме стоял мужчина, чья фигура казалась вылитой из холодного гранита. Безупречный черный костюм, идеально уложенные волосы и те самые ярко-зеленые глаза, которые Бакуго видел вчера в переулке. Кацуки непроизвольно сжал кулаки. «Это он.» Сомнений не было. Та же ледяная аура озона, тот же взгляд, лишенный всякого тепла. Бакуго чувствовал, как внутри него всё протестует против присутствия этого человека, но остальные ребята отреагировали иначе. По палате пронесся благоговейный шепот. — Неужели... это он? — тихо спросил Каминари, округлив глаза. — Герой номер три... — выдохнул Мидория, выпрямляясь. — Сияющий Люмен! Я не могу поверить, что он здесь! Хикари застыла на кровати. Её пальцы, сжимающие край одеяла, побелели. Она смотрела на отца серьезно, в глубине её зрачков плескался хорошо запрятанный, древний страх, который она не могла контролировать. Воздух вокруг неё словно стал разреженным. Но в одно мгновение Люмен преобразился. Его холодное, как маска, лицо смягчилось, губы тронула теплая, располагающая улыбка, а в глазах зажегся мягкий свет, который так привыкли видеть камеры журналистов. — Простите, если напугал, — его голос звучал бархатисто и дружелюбно. — Я не хотел прерывать ваше собрание. Добрый день всем. Ребята буквально взорвались восторгом, мгновенно забыв о давящем чувстве секунду назад. — Здравствуйте! — хором выкрикнули они. — Господин Люмен, мы ваши фанаты! То, что вы сделали в прошлом году в Киото, было невероятно! — Каминари чуть ли не подпрыгивал на месте. Люмен лишь скромно улыбался, кивая каждому. Он выглядел как идеальный отец и идеальный герой. Он медленно подошел к кровати Хикари, и его шаги были бесшумными. — Здравствуй, дорогая, — нежно произнес он, глядя на дочь. — Как ты себя чувствуешь? Хикари мгновенно сориентировалась. Она знала этот сценарий. Она знала, что сейчас она — часть его идеального имиджа. Она натянула на лицо свою привычную вежливую улыбку, хотя внутри у неё всё сжималось от ужаса. — Мне уже намного лучше, папа, — ответила она голосом, который не дрогнул лишь благодаря годам тренировок. — Друзья принесли мне апельсины, так что я скоро буду в строю. — Ой, посмотрите, они так похожи! — воскликнула Мина, переводя взгляд с Люмена на Хикари. — Те же глаза, те же черты лица. Оба такие красивые! Настоящая семейная гордость! Люмен положил руку на плечо Хикари. Его пальцы сжали её ключицу чуть сильнее, чем требовалось для ласки — это было тайное напоминание о его власти, скрытое от глаз остальных. — Я так переживал, — проникновенно сказал он, глядя ей в глаза. — Когда мне сообщили о USJ, я не находил себе места. Я так рад, что всё обошлось, и ты снова с нами. Твоя причуда — это дар, но ты должна помнить о осторожности. Затем он повернулся к Айзаве, который всё это время стоял у стены, не сводя с Люмена своего тяжелого, немигающего взгляда. — Шота Айзава, — Люмен склонил голову в вежливом жесте. — Благодарю вас за заботу о моей дочери в это непростое время. Я знаю, что она пошла на риск ради вашего спасения, и я ценю ваше руководство. Айзава не шелохнулся. Его лицо оставалось каменным, а глаза сузились под челкой. Он видел фальшь в каждом движении этого человека. — Это моя работа, — холодно ответил Айзава, отрезая всякую возможность для дальнейшей вежливости. — Я в ответе за всех своих учеников. И за их безопасность тоже. В палате внезапно стало очень тихо. Конфликт между двумя героями — искренним в своей суровости Сотриголовы и блистательным в своей маске Люменом — был настолько явным, что ребята перестали улыбаться. Бакуго, стоящий в углу, чувствовал, как по его коже бегут мурашки. Он видел, как Хикари притихла под рукой отца. Ему казалось, что она не выглядела как любимая дочь. Она выглядела как птица, которую крепко держит хищник, ласково поглаживая крылья перед тем, как сломать их. Люмен медленно убрал руку с её плеча, и, сохраняя свою сияющую маску, обвел взглядом палату. Его внимание привлекли двое, кто не поддался всеобщему восторгу. Он медленно повернул голову к Бакуго, и в его зеленых глазах на долю секунды промелькнуло опасное узнавание. Светловолосый мальчишка из переулка. Тот самый, который вчера посмел огрызнуться ему вслед. Люмен едва заметно прищурился, оценивая дерзость Кацуки, который стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Героя №3 так, будто видел его насквозь. Затем Люмен перевел взгляд на парня с разноцветными волосами, стоявшего у стены. Его улыбка стала чуть шире, но в ней появилось нечто расчетливое. — А... я тебя узнаю, — произнес Люмен, направляясь к Шото. Его голос звучал по-светски любезно. — Эти глаза, эта ледяная выдержка... Ты ведь сын Старателя, Шото Тодороки, верно? Шото не шелохнулся. Он замер, словно изваяние, и его взгляд был таким же холодным, как лед на его правой стороне. Он ненавидел, когда его определяли через отца, и появление еще одного «великого героя» из первой десятки вызывало у него лишь глухое раздражение. Тодороки промолчал, просто глядя на Люмена тяжелым, немигающим взором. Люмен, не смущенный тишиной, подошел вплотную. Он вел себя как старый знакомый семьи, уверенный в своем праве на близость. — Твой отец — выдающийся человек, — мягко продолжал Люмен, протягивая руку к лицу Шото, словно хотел по-отцовски поправить его челку или коснуться плеча. — Знаешь, глядя на тебя сейчас, я вижу его. Та же стать, та же неукротимая энергия внутри. Вы со Старателем невероятно похожи... настоящие две капли воды. Слова «похожи на отца» ударили по нервам Шото как хлыст. В его сознании мгновенно вспыхнули воспоминания о тренировках, криках матери и огненном силуэте Энджи Тодороки. Внутри него вскипела мгновенная, обжигающая ярость. Как только пальцы Люмена почти коснулись его, Шото резким движением оттолкнул его руку. Удар ладонью по запястью героя был сухим и громким в наступившей тишине. — Не трогай меня, — отрезал Тодороки. Его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — И никогда больше не смей сравнивать меня с ним. В палате повисла мертвая тишина. Ученики застыли, шокированные тем, что кто-то посмел так грубо обойтись с Героем №3. Люмен замер с протянутой рукой, застигнутый врасплох этой вспышкой. На мгновение его идеальная маска дрогнула. В его глазах вспыхнул тот самый ледяной озон, который вчера видел Бакуго — чистая, неразбавленная жажда власти и раздражение от неповиновения. Но через секунду он уже снова мягко улыбался, хотя его взгляд оставался острым, как скальпель. — Прости, юный Тодороки, — тихо произнес он, опуская руку. — Я не хотел задеть твои чувства. Семейные узы — сложная вещь, я это понимаю. Хикари в этот момент почти перестала дышать. Она видела, как отец сжал пальцы в кулак за спиной. Она знала, что за этот «инцидент» в палате, где она — его дочь — не смогла обеспечить «правильную атмосферу», ей придется платить. Люмен медленно перевел взгляд с Тодороки на Бакуго. Его улыбка не дрогнула, но в ней появилось что-то хищное, торжествующее. Он смотрел на Кацуки так, словно тот был интересным экспонатом в коллекции — дерзким, но все еще запертым в клетке правил. Бакуго ответил ему тяжелым, полным ненависти взглядом, но Люмен уже потерял к нему интерес. Герой №3 плавно развернулся к классу, сложив руки за спиной в жесте абсолютного спокойствия. — Что ж, юные герои, я бесконечно благодарен вам за то, что вы скрасили утро моей дочери, — его голос разлился по палате мягким бархатом. — Но, боюсь, время посещения для друзей истекло. Хикари всё еще слаба, и мне, как отцу, хотелось бы поговорить с моей ненаглядной девочкой наедине. Семейные дела, сами понимаете... Он снова посмотрел на Хикари. В этом взгляде не было любви — только холодный расчет и обещание расплаты. — Конечно, господин Люмен! Мы понимаем! — засуетился Каминари, подталкивая остальных к выходу. — Да, семейные обнимашки — это святое, не будем мешать, — улыбнулся Киришима, хотя в его глазах промелькнула тень сомнения после выходки Тодороки. Ученики начали собираться. Мина, поправив одеяло Хикари, ласково улыбнулась: — Мы еще зайдем! Отдыхай и кушай апельсины! Но как только Мина начала выпрямляться, чтобы уйти, произошло то, чего никто не ожидал. Тонкие, бледные пальцы Хикари внезапно, почти судорожно, вцепились в запястье Ашидо. Мина замерла, удивленно глядя на свою руку. — Хикари-тян? Что такое? Тебе плохо? — спросила она, наклоняясь ближе. Мина почувствовала это кожей: рука Хикари мелко, непрерывно дрожала. Кожа была ледяной, а пульс под пальцами частил, как напуганная птица. Но прежде чем Ашидо успела что-то сказать, Хикари почувствовала на себе тяжелый, парализующий взгляд отца. Люмен не двигался, он просто стоял и смотрел, но этого было достаточно. Хикари медленно, палец за пальцем, разжала хватку. Её рука бессильно упала на простыню. Она выдавила из себя самую яркую, самую фальшивую улыбку, на которую была способна. — Всё хорошо, Мина... — прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто... хотела еще раз поблагодарить. Этот жест Хикари был похож на безмолвный крик о помощи, который услышали лишь немногие. Айзава-сенсей, до этого хранивший молчание, резко отделился от стены. Его взгляд, острый и холодный, полоснул по лицу Люмена, а затем опустился на побелевшие пальцы Хикари. Он видел этот страх. Он чувствовал его кожей. — Господин Люмен, — голос Айзавы прозвучал сухо. — Я вынужден настоять на том, чтобы мы все сейчас покинули палату. Включая вас. Ребята из класса 1-А замерли, недоуменно переглядываясь. Мина, чью руку Хикари только что отпустила, растерянно моргнула. Никто не понимал, почему учитель так резко обрывает «трогательное воссоединение» отца и дочери. Люмен медленно повернул голову к Айзаве. Его идеальная геройская улыбка не дрогнула, но в глазах на мгновение вспыхнул опасный, режущий свет. — О чем вы, Сотриголова? — мягко, почти ласково переспросил Люмен, склонив голову набок. — Я ведь только пришел. Неужели отцу запрещено побыть с дочерью, которая едва не погибла? — Ей не нужны разговоры. Ей нужен сон, — отрезал Айзава, делая шаг вперед и фактически вставая между кроватью Хикари и Героем №3. — Моя ученица находится в состоянии критического истощения. Любое эмоциональное потрясение сейчас — будь то радость от встречи или... семейные дела — может спровоцировать новый обморок. Ей нужно тщательно отдохнуть и набраться сил перед возвращением к учебе. Люмен тихо рассмеялся. Это был приятный, бархатистый смех, от которого у Хикари внутри всё заледенело. — Вы так заботливы, Шота. Это похвально, — сказал Люмен, поправляя манжеты своего безупречного костюма. — Но я её отец. Я лучше знаю, что нужно моему ребенку. — Как её учитель, я несу ответственность за её физическое состояние в стенах академии и подконтрольного ей лазарета, — Айзава смотрел на него в упор, не мигая. В его взгляде не было ни капли страха перед авторитетом третьего героя рейтинга. — И сейчас мой вердикт однозначен: покой. Полный и абсолютный. Мы можем обсудить её состояние в моем кабинете или позже, когда врачи дадут официальное разрешение на длительные визиты. А пока — прошу на выход. Люмен замер. В палате стало невыносимо душно от столкновения их аур. Герой №3 продолжал улыбаться, но эта улыбка больше походила на оскал хищника, встретившего достойного противника. — Что ж... — Люмен перевел взгляд на Хикари, которая сидела ни жива ни мертва, не смея поднять глаз. — Если мой коллега так настаивает на «профессиональном подходе», я не стану мешать. Отдыхай, Хикари. Мы поговорим... чуть позже. Он снова посмотрел на Айзаву, и в этом взгляде было четкое обещание, что он не забудет этого вмешательства. — Пойдемте, — скомандовал Айзава классу, указывая на дверь. Ученики потянулись к выходу, перешептываясь. — Почему сенсей так грубо выставил Люмена? — недоумевал Каминари. — Он же просто хотел поговорить с дочкой. — Странно это всё, — пробормотал Киришима, оглядываясь на Бакуго, который буквально прожигал спину Люмена взглядом. Айзава вышел из палаты последним, дождавшись, пока Люмен сделает шаг в коридор. Он лично закрыл дверь и на мгновение задержал руку на ручке, словно запечатывая покой Хикари. Тишина, воцарившаяся в палате после щелчка дверного замка, была оглушительной. Хикари еще несколько секунд сидела неподвижно, глядя в одну точку на закрытой двери, словно ожидая, что Люмен вот-вот ворвется обратно. Но тяжелые шаги отца за дверью начали медленно удаляться, затихая в глубине коридора. Только тогда она позволила себе выдохнуть. Весь воздух разом вышел из её легких, и плечи судорожно дернулись. Хикари обхватила себя руками, пытаясь унять крупную дрожь, которая волнами пробегала по телу. — Всё хорошо... — прошептала она, и её голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. — Он ушел. Дыши, Хикари. Просто дыши. Она закрыла глаза, стараясь вытеснить из памяти ледяной взгляд зеленых глаз и тяжесть отцовской руки на плече. В голове набатом стучали слова успокоения, которые она твердила себе годами, но сегодня они звучали иначе. Сегодня за этими словами стоял образ Айзавы-сенсея, который непоколебимой стеной встал между ней и её страхом. Он помог мне... — Хикари сжала ткань больничной пижамы на груди. — Сенсей всё понял. Он ... он защитил меня. Не как инструмент, а как человека. Слеза скатилась по её щеке, но на губах появилась слабая, дрожащая улыбка. Впервые за долгое время чувство ледяного одиночества, которое было её вечным спутником в особняке Люмена, начало отступать. Она больше не была одна. У неё был класс. У неё был учитель. У неё были... друзья. Хикари медленно повернула голову к тумбочке, где на тарелке лежали яркие, сочные дольки апельсина, которые Очако заботливо почистила перед уходом. Солнечный цвет цитруса казался самым ярким пятном в этой стерильной белой комнате. В памяти всплыл рассказ Мины и Киришимы. Она представила, как Кацуки — вечно хмурый, взрывной, ненавидящий проигрывать — стоит посреди супермаркета и с лицом профессионального мастера выбирает «идеальные» апельсины. Как он злится, краснеет до самых ушей и кричит на ребят. Хикари не выдержала и тихо, по-детски всхлипнула от смеха. — Глупый Кацуки... — прошептала она сквозь улыбку. — Выбирать апельсины так тщательно... Она дрожащей рукой взяла одну дольку. Она была прохладной и пахла свежестью, ветром и чем-то очень далеким от больничных палат. Хикари поднесла её к губам и осторожно откусила. Сладкий, терпкий сок мгновенно наполнил рот. Это был вкус настоящей, неприкрытой заботы. Не той «заботы» Люмена, которая требовала результатов, а простой человеческой теплоты, за которую не нужно было платить своим светом. И в этот момент плотина окончательно рухнула. Хикари закрыла лицо руками и горько, навзрыд расплакалась. Это не были слезы страха перед отцом или боли от ран. Это были слезы облегчения. Она плакала, потому что апельсин был слишком сладким. Потому что Бакуго потратил на неё свое время. Потому что Изуку верил в неё. Она плакала, осознавая, что её жизнь, кажется, впервые начала принадлежать ей самой.

***

Класс 1-А выходил из больничной палаты в тягостном молчании. Гулкое эхо их шагов по кафелю казалось непривычно громким. Каждый из ребят чувствовал, что за закрытой дверью палаты Хикари осталось нечто мрачное, чего они не могли до конца понять. Они остановились у развилки коридора, где Изуку должен был повернуть в сторону своего отделения. Мидория выглядел потерянным: он то и дело оглядывался назад, на дверь Хикари, прикусывая губу. — Изуку, тебе пора отдыхать, — мягко сказала Очако, положив руку ему на плечо. — Доктор сказал, что твои ноги заживут быстрее, если ты не будешь на них прыгать. — Да... — прошептал Изуку, его голос звучал глухо. — Просто... вы видели её лицо? Когда вошел Люмен... Ребята переглянулись. Каминари поежился, засунув руки в карманы. — Слушайте, а почему Айзава-сенсей так... ну, выставил его? — шепотом спросил Денки, косясь на идущего чуть впереди учителя. — Это же Герой Номер Три. Наш классный руководитель выглядел так, будто готов был активировать причуду прямо там, в палате. — Не спрашивай об этом у него, — Киришима предостерегающе покачал головой. — У сенсея сейчас такой вид, что если ты раскроешь рот, он тебя в ленты упакует и в архив сдаст. Лучше просто молча уйти. Они быстро попрощались с Изуку, пожелав ему скорейшего выздоровления, и двинулись к выходу. Шото шел в стороне от всех, его плечи были напряжены, а левая рука была плотно сжата в кулак. Когда они вышли на свежий воздух, Мина не выдержала. Она подбежала к Тодороки. — Тодороки! — воскликнула она, тяжело дыша. — То, что ты сделал в палате... Ну, когда оттолкнул его руку... Это было... ну, честно говоря, довольно грубо! Он же Герой Номер Три, и он просто хотел проявить дружелюбие! Почему ты так поступил? Остальные ребята тоже остановились, ожидая ответа. Им было не по себе от того, как резко Тодороки оборвал любезность Люмена. Шото медленно остановился. Ветер трепал его двухцветные волосы. Он повернулся к одноклассникам, и его взгляд был настолько ледяным, что Мина невольно сделала шаг назад. В этом взгляде не было злости на одноклассников — там была глубокая, выжженная пустота. — Это не ваше дело, — отрезал он. Голос был ровным, лишенным всяких эмоций, что пугало еще сильнее. — Не судите о вещах, о которых не имеете ни малейшего представления. Он развернулся и ушел первым, не дожидаясь ответа. Его шаги были быстрыми и резкими. «Похожи...» Это слово ядом пульсировало в висках Шото. Он шел по тротуару, не замечая ничего вокруг. Его правая рука непроизвольно поднялась к лицу и коснулась обожженной кожи вокруг левого глаза. Пальцы мелко дрожали. «Твой отец — выдающийся человек... Вы со Старателем невероятно похожи...» Шото до боли зажмурился. Перед глазами вспыхнули алые всполохи огня, крики матери в кухне и холодный, расчетливый голос Энджи Тодороки: «Ты мой величайший шедевр, Шото. Ты — это я, доведенный до совершенства». Он ненавидел Люмена в этот момент. Не за то, что тот был Героем Номер Три, а за ту фальшивую, приторную улыбку, которой он прикрывал свои слова. Шото видел таких людей насквозь. Он видел это в своем отце — публичная маска величия и домашняя тирания, превращающая жизнь близких в пепел. Хикари... — пронеслось в его голове. Он вспомнил её взгляд, когда Люмен положил руку ей на плечо. Он видел ту же тень страха, которую видел в зеркале каждое утро своего детства. Люмен... он такой же, как мой старик. Может быть, даже хуже. Он вспомнил ту ночь на пустой улице. Фонари отбрасывали длинные, ломаные тени, а Хикари сидела на асфальте, тяжело дыша. Её лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете. Шото тогда молча подошел и протянул ей бутылку воды. Но она... она посмотрела на его руку так, будто он предлагал ей яд. Резким, почти грубым движением она оттолкнула его ладонь, и бутылка с глухим стуком покатилась по асфальту. — Мне не нужна твоя помощь, — её голос тогда прозвучал надломленно, но в нем была сталь. Затем перед глазами всплыла давка в коридоре. После объявления о нападении прессы в школе началась паника. Толпа студентов неслась к выходам, прижимая всех к стенам. Шото оказался рядом с Хикари и увидел, как её лицо исказилось от боли. Она хваталась за сердце, её свет пульсировал неровно, рывками. Ей явно становилось плохо от чужой энергии и тесноты. Шото применил лед, создавая тонкую, прочную преграду, которая отодвинула толпу, давая ей пространство для вдоха. И снова — тот же результат. Хикари дернулась, словно от удара током. Её глаза, обычно мягкие, тогда сверкнули диким, загнанным блеском. Она буквально оттолкнула его от себя, предпочитая задыхаться в толпе, чем принять его помощь. — Мы действительно похожи, Киношита, — негромко произнес он в пустоту улицы. — Мы оба привыкли, что руки, которые тянутся к нам, рано или поздно сжимаются в кулаки. Он ускорил шаг, желая как можно скорее оказаться подальше от этой больницы и от этого запаха озона, который теперь прочно ассоциировался у него не со свежестью, а с угрозой.

***

Ребята стояли на тротуаре, провожая взглядом удаляющуюся спину Шото. Холодный ветер закружил сухие листья у их ног, подчеркивая неуютную тишину, которая воцарилась после его ухода. — Ну и ну... — Серо почесал затылок, нарушая молчание. — Тодороки, конечно, крутой, но временами он просто... странный. Будто живет в каком-то своем мире, где все враги. Никогда не поймешь, что у него на уме. То он лезет на рожон, то замерзает прямо на месте. — Он просто скрытный, — пожала плечами Тсую, приложив палец к подбородку. — Но сегодня он выглядел по-настоящему рассерженным, ква. Киришима не слушал их. Его внимание было приковано к другому человеку. Он повернул голову и увидел Бакуго. Кацуки стоял чуть поодаль, засунув руки глубоко в карманы куртки. Его плечи были напряжены, а взгляд — тяжелый и затуманенный — был направлен куда-то сквозь асфальт. Он не ворчал, не взрывался и не огрызался. Он просто молчал, и это молчание пугало Киришиму больше, чем любой его крик. — Эй, Бакуго? — негромко позвал Эйджиро, делая шаг к другу. — Ты как? Идешь с нами? Бакуго не ответил сразу. Он лишь дернул плечом, словно сбрасывая невидимую руку, и, не прощаясь, резко развернулся. Его шаги по тротуару звучали сухо и ритмично. Он пошел в сторону своего дома, так и не обернувшись к остальным. Киришима проводил его долгим взглядом. Он тоже это почувствовал, — подумал Эйджиро. — Тот холод в палате. Бакуго не из тех, кто лезет в чужие семейные драмы, но то, как он смотрел на Люмена... — Ладно, ребята, расходимся, — вздохнул Киришима, стараясь вернуть голосу бодрость. — В школе всё обсудим. Всем пока!

***

Маленькая Хикари, едва достававшая макушкой до садовых кустов, бежала по мягкой траве. Смех, колокольчиком рассыпающийся в теплом воздухе, казался ей самой естественной вещью в мире. Она не задыхалась, её легкие не горели от истощения причуды. Она просто была ребенком. ​— Эй! Подожди! — звонко выкрикнула она, протягивая маленькую ладошку вперед. — Ты слишком быстро бежишь! ​Силуэт впереди замер. Мальчик, стоявший спиной к ней, медленно обернулся. Хикари не могла разглядеть его лица — оно было залито ослепительным золотистым светом, словно само солнце решило спуститься на землю. Но она видела его темные, растрепанные волосы, которые переливались в лучах, и то, что он был немного выше неё. ​Он рассмеялся — открыто, громко и так мягко, что у Хикари в груди разлилось щекочущее тепло. ​— Ну ты и медлительная, Хикари! — поддразнил он, и его голос, такой родной и в то же время забытый, заставил её сердце забиться чаще. — Давай, еще чуть-чуть! ​Он сделал шаг навстречу и протянул ей руку. Его ладонь выглядела большой и надежной. ​— Возьми меня за руку, — сказал он, и в его интонации было столько защиты и искренней любви, сколько она не встречала за все годы в особняке Люмена. — Я не дам тебе упасть. Идем, Хикари. ​Как только её пальцы почти коснулись его ладони, свет стал невыносимо ярким, выжигая всё вокруг.

***

​Хикари резко распахнула глаза. Свет за окном был нестерпимо ярким — полуденное солнце заливало палату, превращая белые стены в слепящие экраны. Хикари замерла, её сердце всё еще бешено колотилось после сна. В ушах до сих пор звенел тот мягкий, родной голос мальчика: «Ну ты и медлительная, Хикари!» Кто это был? Почему его ладонь казалась такой надежной, а смех — таким живым? Это воспоминание было словно из другой жизни, где не было боли, а свет причуды не выжигал душу. Она судорожно сжала пальцами край одеяла, пытаясь удержать ускользающий образ темных растрепанных волос, но... — Наконец-то проснулась. Этот голос, прозвучавший со стороны окна, был полной противоположностью теплу из её сна. Сухой, властный, лишенный даже намека на мягкость. Он вонзился в тишину палаты, как ледяная игла, мгновенно стирая остатки солнечного видения. Хикари вздрогнула. Реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Она медленно, преодолевая скованность в мышцах, начала приподниматься на локтях. Каждый сантиметр движения давался с трудом, тело всё еще ныло от пережитого резонанса, но она не могла позволить себе слабость перед ним. Она медленно повернула голову к окну. Люмен стоял спиной к ней, глядя на внутренний двор больницы. Его высокая фигура в безупречном костюме перекрывала часть света, отбрасывая длинную, тяжелую тень прямо на кровать Хикари. — Я уже начал думать, что мне придется будить тебя лично, — произнес он, не оборачиваясь. — Ты спала слишком долго для того, кто претендует на звание совершенного инструмента. Твои показатели восстанавливаются медленно. Это разочаровывает, Хикари. Он медленно повернулся. На его лице снова была та самая маска спокойствия, которую он носил для публики, но в глазах плясали холодные искры. Он смотрел на неё не как отец на выздоравливающую дочь, а как мастер на слегка испорченную деталь, которую нужно либо починить, либо списать. — Твои одноклассники и этот... Сотриголова... они создали много шума, — Люмен сделал шаг к кровати, и Хикари инстинктивно вжалась в подушки. — Они мешают твоему прогрессу. Ты стала слишком мягкой. Хикари замерла. Он знал. Он всё видел или почувствовал через остатки её энергии в комнате. Её вчерашнее облегчение мгновенно сменилось липким ужасом. Тот светлый мальчик из сна теперь казался бесконечно далеким, а реальность в лице Люмена — единственным, что у неё осталось. Люмен медленно отошел от окна и сократил расстояние между ними. Его шаги были бесшумными, но Хикари чувствовала, как с каждым его движением воздух в палате становится всё более наэлектризованным. Он остановился у самого края кровати, возвышаясь над ней. — А теперь, Хикари, — его голос стал тише, приобретая опасную, режущую остроту, — давай поговорим о том, что произошло в USJ на самом деле. Я просмотрел медицинские отчеты, — Люмен наклонился к ней, и его тень полностью накрыла её лицо. — Я впервые узнаю о том, что твои силы способны на подобное «смешивание». Резонанс такого уровня... Ты скрывала это от меня. Годами. Он протянул руку и схватил её за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть ему прямо в глаза. В его зрачках не было ни капли гордости за её мощь — только холодная ярость от того, что «инструмент» проявил свойства, о которых мастер не знал. — Почему ты молчала? — прошипел он. — Ты обязана докладывать о каждом изменении в своей энергетической структуре! Если бы я знал об этом потенциале раньше, твои тренировки строились бы совершенно иначе. Ты лгала мне своим молчанием. Хикари пыталась сглотнуть ком в горле, но пальцы отца держали крепко. — Я... я сама не знала, отец... это вышло случайно... под давлением... — её голос сорвался. — Случайно? — Люмен иронично приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул озон. — И самое главное — зачем? Зачем ты потратила этот бесценный ресурс на лечение какого-то посредственного учителя? Ты выжала себя досуха, поставила под удар свою жизнь и мой многолетний труд ради того, чтобы стереть пару шрамов с лица Шоты Айзавы? Он резко отпустил её подбородок, словно брезгуя. — Что за чушь, Хикари! Ты — наследница моего имени, будущий Герой Номер Один. Твоя энергия — это валюта мирового уровня, а не пластырь для раненых сотрудников академии. Растратить такой потенциал на «спасение товарища»... это не героизм. Это глупость. Это дефект программного обеспечения. Хикари смотрела на свои ладони. Она вспомнила чистый взгляд Айзавы-сенсея и то, как он поклонился ей. Для неё это не было «чушью». Это был первый раз, когда она почувствовала себя живой. Но сказать это отцу означало подписать себе смертный приговор. — Собирайся. Врачи подписали документы на твою выписку. Мы едем домой. У нас будет долгий разговор о том, как ты собираешься компенсировать своё враньё. Выход из стерильных стен больницы на свежий воздух не принес Хикари облегчения. Напротив, каждый шаг по асфальту к черному лакированному автомобилю, ожидавшему на парковке, казался ей путем к эшафоту. Люмен шел впереди, его спина была прямой, как скала, а аура вокруг него буквально вибрировала от сдерживаемого раздражения. Когда они подошли к машине, тяжелая задняя дверь плавно открылась. У машины их ждал Селен. Увидев Хикари, он не смог сдержать эмоций. На его обычно беспристрастном лице появилась искренняя, теплая улыбка. — С возвращением, Хикари, — негромко произнес он, слегка склонив голову в знак почтения. — Я... мы все очень переживали. Я по-настоящему рад, что ты поправилась. Хикари замерла у открытой двери. На мгновение ей захотелось просто уткнуться лбом в плечо этого доброго человека и расплакаться. Она увидела в глазах Селена сочувствие, которое он пытался скрыть от взгляда её отца. — Спасибо, Селен, — тихо ответила она, стараясь улыбнуться в ответ, хотя губы почти не слушались. — Я тоже рада... снова тебя видеть. — Садись в машину, Хикари, — ледяной голос Люмена разрезал момент, как бритва. — У Селена много работы, и нам не стоит тратить время на пустую болтовню. Улыбка Селена мгновенно погасла, он виновато опустил глаза и поджал губы, становясь прежней безмолвной тенью. Он осторожно придержал дверь, пока Хикари забиралась на заднее сиденье, обтянутое дорогой кожей. Когда чёрный седан бесшумно скользнул по улицам, Хикари прижалась лбом к прохладному стеклу, глядя на проплывающие мимо деревья и дома, но перед глазами всё еще стоял тот залитый солнцем сад. Её мысли, словно магнитом, тянулись к образу мальчика из сна. Кто же ты? У Хикари была отличная память. Она помнила первый раз, когда отец заставил её зажечь свет в ладони до боли в костях. Помнила холодные коридоры особняка и строгие лица учителей. Помнила парня, который был рядом на поминках матери. Она была уверена, что знает всё свое детство до мельчайших деталей, ведь Люмен никогда не оставлял её без присмотра. Но этот мальчик... он не вписывался в её идеальную, выверенную хронологию. Я чувствую, что знала его. Не просто видела, а знала... как будто мы делили что-то важное, — Хикари прикусила губу. Это чувство было странным, почти пугающим. Как можно забыть человека, который называл тебя по имени с такой нескрываемой нежностью? В его голосе не было ни капли того льда, к которому она привыкла. Он звал её так громко и открыто, словно это имя было самым ценным словом в его языке. Сон был слишком правдоподобным. Она до сих пор чувствовала фантомное ощущение ветра в волосах и ту беззаботную легкость в ногах, когда бежала за ним. В реальности Люмена дети не бегают просто так — они тренируются. В реальности Люмена никто не смеется над чужой медлительностью так по-доброму. Её мысли о мальчике из сна мгновенно рассыпались в прах, когда холодный, лишённый эмоций голос Люмена разрезал тишину салона. — Приехали. Выходи. Хикари вздрогнула, поспешно отводя взгляд от окна. Перед ней светились массивные кованые ворота семейного особняка — золотая клетка, из которой не было выхода. Селен молча открыл дверь, и Хикари, стараясь не пошатнуться на ослабевших ногах, вышла вслед за отцом. Внутри особняка царила мертвая тишина. Огромный холл с мраморным полом и высокими потолками всегда казался Хикари склепом, где застыло время. Они прошли вглубь дома, и в течение нескольких минут не было слышно ничего, кроме размеренного стука туфель Люмена и её собственного прерывистого дыхания. Отец остановился посреди тренировочного зала, заложив руки за спину. Хикари замерла в нескольких шагах от него, опустив голову и ожидая неминуемого приговора. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что за «проступок» в USJ и её «непослушание» последует наказание. — Знаешь, Хикари... — Люмен наконец нарушил молчание, не оборачиваясь к ней. — Я сегодня в хорошем расположении духа. Так уж и быть, я не буду сильно мучить тебя сегодня изнурительными тренировками. Хикари резко вскинула голову. Её глаза расширились от изумления, а в груди вспыхнул робкий огонек надежды. Она не верила своим ушам. Неужели он действительно даст ей отдохнуть? — Правда?.. — сорвалось с её губ прежде, чем она успела себя остановить. — Спасибо, отец. Я... я буду готова к занятиям завтра, обещаю. Она уже успела почувствовать прилив облегчения, как вдруг Люмен медленно повернулся к ней. На его губах играла тонкая, едва заметная улыбка, от которой по спине Хикари пробежал ледяной холод. — Но только при одном условии, — добавил он, и его взгляд стал острым, как лезвие скальпеля. — Ты применишь свой резонанс прямо сейчас. Здесь. На мне. Улыбка Хикари мгновенно погасла. Она стояла посреди огромного зала, и её голос, тонкий и дрожащий, казался испуганным шепотом на фоне этой давящей роскоши. Хикари до боли сцепила пальцы, пытаясь воззвать к остаткам логики отца. — Отец, но... — начала она, её глаза метались по его непроницаемому лицу. — Если я использую резонанс сейчас, на пике истощения... это может снова выжечь мои каналы. Врачи предупреждали о риске комы. Я... я просто боюсь, что завтра не смогу встать и пойти на уроки. Я пропущу важную практику в академии... Люмен даже не моргнул. Он медленно сократил расстояние между ними, и его тень накрыла Хикари, словно грозовая туча. — Твои уроки в академии — это песочница, Хикари, — прервал он её, и его голос был холодным, как сталь скальпеля. — Твой потенциал гораздо выше того, что ты демонстрируешь этим жалким учителям. Ты просто ленива и позволяешь своим страхам блокировать истинную мощь. Да и тем более... Тебе не понадобится много сил на лечение этой ерунды. Хикари сглотнула, чувствуя, как паника подступает к горлу. Она сделала последнюю, отчаянную попытку образумить его. — Но как?! — воскликнула она, всплеснув руками. — Резонанс, который я применила в USJ... это было исцеление через сонастройку клеток! Но ты... ты ведь не ранен, отец! У тебя нет ни единой царапины. Как я могу лечить то, чего нет? Я не смогу запустить процесс без... — Просто заткнись и смотри, — отрезал Люмен. Его взгляд на мгновение стал абсолютно безжизненным. Он поднял свою правую руку — ту самую, которой он вершил правосудие на глазах у миллионов, ту, что была символом чистого, ослепительного света. Хикари не успела даже вскрикнуть, когда воздух вокруг его ладони внезапно сгустился. Вместо мягкого сияния от его пальцев полыхнул неестественно яркий, режущий зеленый луч. С сухим, трескучим звуком, похожим на разряд тока, Люмен с силой провел этим световым лезвием по своему собственному предплечью. Ткань дорогого пиджака лопнула, обнажая кожу, которая в ту же секунду разошлась глубокой, рваной раной. Кровь, густая и темная, мгновенно пропитала белоснежную манжету рубашки и закапала на зеркальный мрамор пола. Хикари в ужасе отпрянула назад. Её спина ударилась о холодную колонну, а ноги подкосились. Она судорожно закрыла рот обеими руками, подавляя крик. Её глаза были расширены до предела, в них отражалось красное пятно на рукаве отца. Люмен даже не поморщился. Он стоял абсолютно неподвижно, глядя на свою окровавленную руку с таким безразличием, будто это был лишь сломанный карандаш. — Теперь, — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто пугающе будничное, — у тебя есть цель. Лечи, Хикари. Покажи мне это «смешивание», о котором все говорят. И не вздумай разочаровать меня. Хикари стояла, прижавшись спиной к холодной колонне, и её сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра. Запах озона от вспышки причуды Люмена смешался с тяжелым, металлическим запахом свежей крови. Капли на мраморе казались черными в полумраке зала. — Подойди, — приказал Люмен. Его голос был ровным, но в нем слышалось нетерпение исследователя, препарирующего редкое насекомое. Хикари сделала шаг, затем еще один. Её ноги были словно ватные. Она медленно протянула дрожащие руки к окровавленному предплечью отца. Как только её пальцы оказались в нескольких сантиметрах от раны, она закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь вызвать ту самую золотистую искру смешивания. — Давай же... — прошептала она себе под нос. В ту секунду, когда её ладони коснулись краев раны, Хикари вскрикнула. Резонанс сработал мгновенно, но это не было похоже на мягкое тепло, которое она чувствовала с учителем Айзавой, Изуку или Эйджиро. Связь с Люменом ударила по её нервам, как высоковольтный разряд. Вместо золотого сияния из её рук вырвался болезненный, лихорадочный свет, пульсирующий грязным изумрудом и янтарем. Вместе с физической болью отца в сознание Хикари ворвалось нечто ужасное. Она почувствовала его внутренний мир — это не был свет героя. Это была бескрайняя, ледяная пустота. Черная, вязкая тьма, в которой не было ни любви, ни жалости, ни тепла — только бесконечный голод до власти и совершенства. Хикари задохнулась. Ей казалось, что эта «чернота» через причуду вливается прямо в её вены, отравляя её собственную энергию. Её тело выгибалось от напряжения, каналы горели, словно по ним пустили расплавленный свинец. Но вдруг... ритм его сердца начал меняться. Края рваной раны на руке Люмена начали стягиваться. Кровь перестала течь, и пульсирующая боль начала угасать, сменяясь волной неестественного, химического облегчения. И тогда Хикари услышала это. Тихий, хриплый смех. Она подняла глаза и застыла от ужаса. Люмен больше не был тем статным, сдержанным героем с плакатов. Его лицо исказилось. Он смотрел на то, как его плоть срастается под её руками, и на его губах расплылась безумная, пугающая улыбка. Его зрачки сузились, а в глазах зажегся фанатичный блеск. — Да... — выдохнул он, и этот звук был похож на шипение змеи. — Это оно. Я чувствую это... Это не просто исцеление, Хикари. Ты переписываешь саму структуру боли. Это божественно. Он начал смеяться громче, почти в экстазе от того, как легко её сила поглощает его страдания. Для него это было высшим наркотиком — осознание того, что его «инструмент» достиг уровня, способного обмануть саму смерть. — Еще! Не останавливайся! — приказал он, хотя рана уже почти затянулась, оставив лишь тонкую розовую полоску. Хикари чувствовала, как её силы уходят в эту черную дыру его души. Она была на грани обморока, её зрение застилала пелена, но безумный, торжествующий взгляд отца держал её крепче любых цепей. В этот момент она окончательно убедилась: этот человек никогда не был героем. Он был монстром, который только что нашел свой самый ценный трофей. Когда рана окончательно исчезла, Хикари бессильно рухнула на колени, тяжело хватая ртом воздух. Её руки безвольно повисли вдоль тела. Люмен же, напротив, выглядел более живым и энергичным, чем когда-либо. Он разглядывал свою идеально гладкую кожу, потирая предплечье. — Превосходно, — произнес он, и его улыбка медленно вернулась в рамки привычной маски, хотя безумный огонек в глубине глаз никуда не исчез. — Завтра ты пойдешь в академию, Хикари. Но помни: всё, что ты там делаешь, — лишь эксперимент для меня. Твой истинный хозяин здесь. Хикари осталась лежать на холодном мраморе, глядя на пятна его крови, которые Селен скоро сотрет. Она чувствовала себя оскверненной.

***

Хикари буквально вползла в свою комнату, не зажигая света. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком, отрезая её от ледяного эха пустых коридоров особняка. Она не стала переодеваться, не пошла в душ, чтобы смыть фантомное ощущение чужой крови на пальцах — у неё просто не осталось на это сил. Она сразу же рухнула на кровать. Тело бил мелкий, изнуряющий озноб. Резонанс с отцом оставил после себя жуткое послевкусие: внутри неё всё горело, словно по венам пустили битое стекло. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем липким, удушающим чувством осквернения, которое не давало ей дышать. — Ненавижу... — прошептала она в подушку, и её голос сорвался на хрип. — Как же я тебя ненавижу. Слезы, которые она сдерживала перед Люменом, наконец хлынули из глаз, обжигая щеки. В памяти снова и снова всплывала его безумная, торжествующая улыбка, когда её свет затягивал его рану. Он не любил её. Он не гордился ею. Он просто наслаждался тем, как эффективно работает его «инструмент». Она чувствовала себя не дочерью, не человеком, а просто живой батарейкой, которую он будет выжимать до тех пор, пока она не рассыплется в прах. — Монстр... Ты просто монстр в сияющих доспехах, — Хикари сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Я хочу, чтобы ты исчез. Я хочу никогда не иметь с тобой ничего общего... Её тихая ярость была прервана резким, неожиданным звуком. На тумбочке завибрировал и засветился телефон. Хикари вздрогнула и замерла, задержав дыхание. Кто мог звонить ей в такой час? Кроме отца, Селена и пары официальных номеров учителей, её номер не знал никто. Она медленно протянула руку и взяла аппарат. На экране светился незнакомый номер. Наверняка ошиблись... — вяло подумала она, вытирая слезы рукавом. — Или это кто-то из пиар-агентов отца с очередными инструкциями. Она не хотела отвечать. Ей хотелось свернуться в клубок и исчезнуть. Но странное предчувствие заставило её нажать на кнопку приема. Она поднесла телефон к уху, не говоря ни слова. — Алло? Хикари-тян? Это ты? — раздался на том конце яркий, энергичный и до боли знакомый голос. Хикари замерла. Этот голос был как глоток свежей воды после долгой засухи. — Мина?.. — выдохнула она, не веря своим ушам. — А-а-а! Да! Это я! — затараторила Мина Ашидо. — Прости, что так поздно! Я выпросила твой номер у старосты Ииды, он долго ворчал про «конфиденциальность», но я его уболтала! Слушай, мы тут все переживаем... Ты так внезапно уехала. Как ты себя чувствуешь? Твой папа не сильно тебя нагрузил? Я просто хотела сказать, что мы все очень ждем тебя завтра в классе! Хикари слушала этот поток слов, и внутри неё что-то болезненно, но сладко надломилось. Тьма особняка начала отступать перед этим розовым вихрем эмоций. — Мина... — Хикари прижала трубку плотнее к уху, чувствуя, как по подбородку снова потекла слеза, но на этот раз — от облегчения. — Спасибо. Спасибо, что позвонила. На другом конце провода повисла секундная тишина — Мина явно почувствовала, что голос Хикари звучит странно. — Хикари-тян? — голос Ашидо стал тише, в нем прорезались непривычные для неё серьезные, почти материнские нотки. — Слушай... только честно. У тебя всё хорошо? Ну, после того, как вы уехали из больницы... Твой папа... он ведь не слишком строг с тобой? Хикари зажмурилась, чувствуя, как по щеке катится последняя, уже остывающая слеза. Она посмотрела на свои ладони, которые всё еще горели от недавнего резонанса, вспомнила безумный блеск в глазах Люмена и пятна крови на мраморе. Вся её жизнь в этом доме была ложью, но сейчас, слыша голос Мины, ей отчаянно хотелось верить в то, что нормальный мир всё еще существует. Она сделала глубокий вдох, заставляя свой голос звучать ровно. На её губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Всё в порядке, Мина, — тихо ответила она. — Правда. Просто... я очень рада, что ты позвонила. Я даже не ожидала. — Фух, ну слава богу! — Мина заметно расслабилась, и в её голос вернулась привычная прыгучесть. — А то мы тут места себе не находили. Хикари невольно хихикнула. — Передай им... передай всем, что я обязательно буду завтра, — твердо сказала Хикари. — Я не пропущу занятия. — Вот это настрой! — обрадовалась Мина. — Ладно, отдыхай, Хикари-тян! Набирайся сил, завтра у нас по плану тренировка, так что готовься блистать! Спокойной ночи! Когда вызов завершился, Хикари еще долго держала телефон в руке, глядя на погасший экран. Тьма в комнате больше не казалась такой удушающей. Слова Мины стали для неё тем самым солнечным светом из сна, который она так боялась потерять. Она аккуратно положила телефон на тумбочку, вытянулась на кровати и впервые за долгое время уснула без страха. Ей нужно было восстановиться. Ради них.