Свет, который не греет

Утро Спортивного фестиваля было еще далеко, но в тренировочном зале особняка Киношита время замерло в бесконечном цикле боли и ослепительного света. Зал, размером со стадион, был залит искусственным освещением, которое отражалось от зеркальных стен, превращая пространство в ловушку для глаз. Люмен стоял в центре, окруженный ореолом чистой, карающей энергии. Он не выглядел уставшим. Его костюм героя безупречно сидел на нем, а взгляд был холодным. — Слишком медленно, Хикари, — его голос эхом разносился под высоким сводом, лишенный всякого сочувствия. — Твои движения полны сомнений. Ты думаешь о боли, а должна думать о результате. Хикари стояла напротив него, тяжело дыша. Её тренировочный костюм был обожжен в нескольких местах, а колени дрожали от перенапряжения. Она только что попыталась атаковать отца серией световых копий, но он просто развеял их взмахом руки, контратаковав плотным пучком фотонов, который отбросил её на несколько метров. Она упала, больно ударившись плечом о бетонный пол. В глазах поплыли черные пятна, а в ушах зазвенел тот самый шум перегруженных нервов. — Вставай, — сухо приказал Люмен. — В USJ злодеи не ждали, пока ты придешь в себя. На Фестивале Тодороки не будет ждать. Если ты проиграешь в первом же раунде, ты опозоришь не только себя, но и всё наше наследие. Хикари стиснула зубы. Перед глазами всплыло лицо Айзавы и его предупреждение. Она обещала быть осторожной, но здесь, под ледяным взором отца, осторожность казалась предательством. Она оперлась ладонями о пол. Кожа горела. Она заставила себя подняться, чувствуя, как мышцы протестуют против каждого движения. — Я... я еще не закончила, — прохрипела она, снова выпрямляясь. Люмен не стал ждать. Он вскинул руку, и в Хикари полетел ослепительный шар сжатого света. Она едва успела выставить щит, смешивая Белое сияние с защитным импульсом. Раздался оглушительный взрыв. Ударная волна снова сбила её с ног, протащив по полу. — Слабая, — бросил Люмен, медленно приближаясь. — Ты полагаешься на свою материнскую причуду. Ты пытаешься смягчить удар там, где нужно наносить его. С такими темпами тебе не победить. Ты просто яркая декорация на фоне настоящих бойцов. Эти слова ударили больнее, чем световой шар. Хикари почувствовала, как внутри закипает горькая, обжигающая ярость. Она вспомнила ребят. Она вспомнила те апельсины и заботу Мины. Она не была «декорацией». Она была живой. Она снова встала. На этот раз быстрее. Её тело окутало не мягкое сияние, а резкий, вибрирующий свет, от которого воздух вокруг начал трещать. — Я не слабая, — выдохнула она, и в её глазах на мгновение вспыхнуло золото. Она рванулась вперед, используя свет как реактивный двигатель. Это было больно — нервы кричали, словно в них заливали расплавленный свинец. Люмен вскинул руку для блока, но Хикари в последний момент изменила траекторию, заходя с фланга. Она не просто била светом — она создала кратковременный резонанс с самой поверхностью пола, вызвав световую вспышку, которая на долю секунды ослепила даже её отца. Удар пришелся в блок, но Люмену пришлось отступить на шаг. Первый раз за всё утро. Он замер, поправляя перчатку. Его лицо осталось бесстрастным, но в глазах блеснуло опасное удовлетворение. — Уже лучше. Но ты снова дрожишь. Ты сдерживаешь свет, Хикари. Ты пытаешься «сохранить себя». Забудь об этом. На Фестивале ты должна выжечь всё на своем пути. Хикари снова упала на одно колено, чувствуя, как свет начинает сочиться сквозь поры кожи — тот самый неконтролируемый эффект, о котором она говорила в кабинете. Она чувствовала, как питательные вещества в её крови буквально испаряются, оставляя после себя пугающую пустоту. — Вставай, — повторил Люмен, возвышаясь над ней как холодный монумент. — Пока ты дышишь, ты сражаешься. И Хикари встала. В десятый, в двадцатый раз за это утро. Каждый подъем стоил ей дней жизни, о которых предупреждал Айзава, но она не могла иначе. В этом зале, в этой тишине, нарушаемой только гулом энергии, она ковала свою победу — не ради отца, а чтобы доказать самой себе, что она имеет право стоять рядом со своими друзьями на той залитой солнцем арене. Когда тренировка наконец закончилась, и Люмен вышел из зала, не обернувшись, Хикари осталась лежать на холодном полу. Её тело слабо светилось в полумраке, а перед глазами всё еще стоял образ огромной руки Всемогущего на её голове. Я буду осторожной, учитель Айзава... — подумала она, закрывая глаза. — Но сначала я должна выжить здесь.

***

Черный лимузин Люмена замер у ворот особняка. Хикари уже сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Тело все еще ныло после недавней тренировки. Каждый вдох отзывался тупой болью в ребрах, а кончики пальцев едва заметно покалывало. Она ждала отца. Люмен задерживался в холле, отдавая последние распоряжения охране и поправляя воротник своего геройского костюма. Сегодня был день Спортивного фестиваля — день, когда маски должны были сидеть плотнее, чем когда-либо. У ворот академии уже ждали десятки телекамер, и Люмен собирался разыграть спектакль «Идеального наставника и любящего отца» перед всей страной. Дверь со стороны водителя открылась, и в салон сел Селен. Он поправил зеркало заднего вида, и их взгляды с Хикари встретились. Селен выглядел сосредоточенным, но в его глазах, когда он смотрел на Хикари, не было той ледяной требовательности, которая исходила от Люмена. Он видел все её падения. Он видел, как она всегда вставала, когда её тело молило о пощаде. — Хикари, — негромко произнес он, проверяя, не вышел ли хозяин из дома. — Ты взяла с собой питательные батончики и изотоник, которые я приготовил? — Да, Селен. Они в сумке. Спасибо, — Хикари попыталась улыбнуться, но улыбка вышла бледной. Селен на мгновение замолчал, а затем, понизив голос до шепота, добавил: — Послушай меня. Сегодня на арене будет много шума. Твой отец будет требовать от тебя максимума, он будет смотреть на каждый ваш шаг через объективы камер. Но... — он сделал паузу, подбирая слова. — Пожалуйста, не перенапрягайся так сильно, как ты это делаешь обычно. Если ты почувствуешь, что свет начинает жечь изнутри — остановись. Ни один кубок не стоит того, чтобы ты сгорела заживо. Хикари посмотрела на свои ладони. Она вспомнила ультиматум Айзавы и теплое прикосновение руки Всемогущего. Кажется, вокруг неё становилось всё больше людей, которые просили её беречь себя, в то время как отец требовал отдавать. — Я постараюсь, Селен, — искренне ответила она. — Я обещала учителю, что буду осторожной. Я не хочу подводить ребят из класса... и тебя тоже. Спасибо, что всегда прикрываешь меня. Селен едва заметно кивнул, его лицо на миг смягчилось. — Удачи тебе. Сияй так, чтобы это не причиняло тебе боли. В этот момент массивная дверь особняка распахнулась. Люмен вышел на крыльцо, и атмосфера вокруг машины мгновенно изменилась, став тяжелой и наэлектризованной. Он шел уверенной, властной походкой, на его лице уже застыла та самая благородная полуулыбка, которую так обожали фанаты. Он сел в машину рядом с Хикари. Салон мгновенно заполнился его мощной, подавляющей аурой. — Ты готова? — спросил он, даже не глядя на неё, а проверяя что-то в своем планшете. — Сегодня не будет права на ошибку. Как только мы подъедем к UA, ты выходишь первой. Я выйду следом и положу руку тебе на плечо. Улыбайся. Ты должна выглядеть как дочь Героя Номер Три: уверенная, вдохновленная и полная сил. — Да, отец, — Хикари мгновенно «надела» свою привычную, мягкую маску вежливости. Машина тронулась. Селен вел автомобиль плавно, но Хикари видела в зеркале его внимательный взгляд. Он знал правду, скрытую за тонированными стеклами. Когда они подъехали к воротам академии, вспышки камер ослепили их даже через стекло. Журналисты, учуяв сенсацию — появление Героя Номер Три рядом с дочерью в день Фестиваля, — обступили машину плотным кольцом. Люмен дождался, пока Селен откроет дверь. Хикари вышла, щурясь от яркого света и шума толпы. В ту же секунду отец оказался рядом. Он приобнял её за плечи — жест, который на камерах выглядел как высшее проявление отеческой поддержки, но для самой Хикари его рука ощущалась как тяжелый стальной обруч, напоминающий: «Ты под моим контролем». — Господин Люмен! — выкрикнула молодая журналистка, едва не задевая Хикари диктофоном. — Это первый случай, когда ваша дочь выходит на столь масштабную арену после инцидента в USJ! Скажите, как она восстановилась? Мы слышали, её состояние было критическим! Люмен ответил низким, бархатистым голосом, который так любили телезрители: — Наша семья всегда славилась стойкостью. Хикари — истинная наследница света. Она не просто восстановилась, она использовала это время, чтобы стать еще сильнее. Мы тренировались каждую свободную минуту. Хикари почувствовала, как по спине пробежал холод. «Тренировались каждую минуту» — для прессы это звучало как забота, для неё это означало ночи, проведенные на холодном полу тренировочного зала. Она подняла голову и улыбнулась журналистам. Это была её самая «искренняя» маска — мягкий изгиб губ, добрый прищур глаз, в которых не должно было быть и тени той боли, что сковывала мышцы. — Я чувствую себя превосходно, — её голос прозвучал чисто и мелодично. — Поддержка отца и моих наставников в академии дала мне силы двигаться дальше. Я хочу показать всё, на что способен мой свет. — Посмотрите на них! — восторженно произнес пожилой репортер с большой камерой. — Господин Люмен, ваша дочь — ваша точная копия! Вы оба такие красивые, от вас буквально исходит сияние успеха. Мы уверены, Хикари-сан, что вы так же непоколебимы и сильны, как и ваш отец. С такой родословной победа у вас в кармане! «Точная копия». «Сильна, как отец». Она снова улыбнулась — на этот раз шире, чтобы скрыть вспыхнувшее внутри чувство тошноты. — Вы очень добры, — ответила она, слегка наклонив голову, как того требовал этикет. — Мой отец — мой главный ориентир. Быть похожей на него — большая ответственность, и я сделаю всё, чтобы оправдать ожидания общества. — Юность — это время свершений! — добавил Люмен, эффектно помахав рукой в сторону главной арены. — Сегодня свет семьи Киношита озарит этот Фестиваль. Пойдем, Хикари, твои друзья уже заждались тебя. Как только они миновали прессу и зашли в тень главного корпуса, Люмен мгновенно убрал руку. Его лицо в одну секунду лишилось всякой теплоты, превратившись в бесстрастную маску. — Ты неплохо держалась, — бросил он, даже не глядя на неё. — Но в следующий раз старайся, чтобы улыбка не выглядела такой натянутой. Твои глаза выдают усталость, а зрители хотят видеть триумф, а не жертву. Помни: каждый твой промах сегодня будет рассмотрен под микроскопом. Не разочаруй меня. Внезапно атмосфера вокруг Люмена изменилась. Хикари почувствовала это кожей: его энергия, исходящая от него, стала острой и колючей. Впереди, в широком коридоре, ведущем к VIP-ложам, стоял Старатель. Его монументальная фигура, объятая живым пламенем, казалась неподвижной скалой. Хикари знала эту сторону отца. Люмен ненавидел проигрывать. В его личном списке врагов Старатель и Всемогущий занимали первые места просто потому, что их имена стояли в рейтинге выше. Для человека, одержимого совершенством, второе или третье место было лишь красиво оформленным поражением. — Старатель, — голос Люмена прозвучал ровно, но в нем проскальзывали нотки стали. — Не ожидал встретить тебя здесь так рано. Думал, ты уже занял свое место в ложе, чтобы сверху наблюдать за триумфом своего наследника. Старатель медленно обернулся. Его пылающие брови сошлись на переносице, а взгляд был тяжелым и обжигающим. — Люмен. Твоё «сияние» сегодня слишком бьет в глаза камерам. Опять работаешь на публику? — Старатель даже не пытался скрыть пренебрежения. — Наше дело — очищать улицы от мусора, а не позировать перед репортерами. Уровень преступности в твоем районе в прошлом месяце вырос на 2%. Может, стоит меньше улыбаться и больше патрулировать? — Цифры — вещь относительная, Старатель, — Люмен холодно усмехнулся. — Мой рейтинг одобрения в пять раз выше твоего. Людям нужен символ, в который они верят, а не просто карающее пламя. Впрочем, сегодня нас рассудят наши дети. Старатель перевел взгляд на Хикари. Его присутствие подавляло, от него исходил жар, который заставлял воздух вокруг вибрировать. ​— Здравствуй, Киношита Хикари, — произнес он басом, изучая её тяжелым взглядом. — Твой отец много говорит о твоём потенциале. Надеюсь, твой свет окажется достаточно плотным, чтобы не погаснуть при первом же серьезном столкновении. ​Хикари привычно склонила голову, натягивая свою самую безупречную, вежливую улыбку. ​— Здравствуйте, господин Старатель. Благодарю за ваше внимание. Я приложу все усилия, чтобы оправдать ожидания семьи и академии. ​В этот момент в конце коридора показался Шото. Он шел к раздевалкам, погруженный в свои мысли, но, увидев группу впереди, замер. Его разноцветные глаза на мгновение расширились, а лицо стало еще более непроницаемым, чем обычно. ​Шото явно хотел пройти мимо, не вступая в диалог, и уже начал обходить их по широкой дуге, но рука Старателя перехватила его, властно легла на плечо, останавливая на месте. ​— Стой, Шото, — пророкотал Старатель. — Куда ты так торопишься? Прояви уважение. Перед тобой Герой Номер Три. Вы с его дочерью одноклассники, и сегодня вам предстоит выяснить, чья подготовка была эффективнее. ​Шото стоял неподвижно. Хикари видела, как по его левой стороне пробежал едва заметный пар. Наверняка признак внутреннего кипения. Он медленно повернул голову к Люмену, и его взгляд был холоднее любого льда. ​— Здравствуйте, — коротко и сухо бросил Шото. В его голосе не было и тени того почтения, которое Хикари изображала секундой ранее. ​Люмен прищурился, оценивая юношу. ​— Вижу, ты воспитываешь его в строгости, Старатель, — произнес отец Хикари, и в его словах послышалась скрытая издевка. — Твой сын выглядит... сосредоточенным. Его лед довольно впечатляет. Но лед хрупок, не так ли? Он тает под настоящим светом. ​— Посмотрим, кто из них растает первым, — отрезал Старатель. Люмен снова проводил Шото долгим, изучающим взглядом. На его губах вдруг проступила странная, едва уловимая улыбка — не та парадная маска для камер, а нечто более острое, торжествующее. Хикари, стоявшая рядом, почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она знала это выражение лица отца: так он улыбался, когда находил слабое место у своего противника. ​— Посмотри на него, Старатель, — вкрадчиво произнес Люмен, кивнув в сторону застывшего юноши. — Чем больше он пытается отгородиться от тебя этим своим льдом, тем больше в его движениях и этом упрямом взгляде проглядываешь ты. Гены — вещь неумолимая. Он — твоя идеальная копия, хочет он того или нет. ​Хикари вздрогнула. Зачем он снова это говорит? — пронеслось в её голове. Она отчетливо помнила тот день в больнице, помнила, в какую ярость пришел Шото от одного сравнения с отцом. Люмен не мог этого не знать. И тут её осенило: он делает это специально. Он намеренно бьет в самую открытую рану Шото, провоцируя его, заставляя терять самообладание еще до начала соревнований. ​Она мельком взглянула на Тодороки. Тот стоял, ссутулив плечи, и она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. От него исходила такая волна подавляемого гнева, что воздух, казалось, начал вибрировать. ​— В этом ты прав, Люмен, — Старатель, подстрекаемый словами конкурента, с тяжелым торжеством подтвердил его слова. Он снова протянул руку и властно положил её на плечо сына. — Он — моё величайшее творение. И сегодня он докажет это всему миру. ​В ту же секунду произошло то, чего Хикари и боялась, и ждала. Шото резким, почти яростным движением сбросил руку Старателя. Звук удара ладони по ткани прозвучал в тихом коридоре как выстрел. — Я здесь не для того, чтобы подтверждать твои амбиции, — процедил Шото сквозь зубы. — Твои мечты о «шедевре» не имеют ко мне никакого отношения. Не смей ко мне прикасаться. Люмен приподнял бровь, и в его глазах блеснул неприкрытый азарт. В этом взгляде читалось превосходство: он наглядно демонстрировал Старателю, что его «инструмент» сломан и не подчиняется творцу. ​— Какая экспрессия, Старатель. Кажется, ты совсем не обучаешь сына манерам. В моем доме такое поведение было бы немыслимо. Моя дочь знает свое место и цену дисциплине. ​Эти слова стали искрой, брошенной в пороховой погреб. Пламя на плечах Старателя мгновенно взметнулось вверх, обдавая коридор волной удушающего жара. Его лицо исказилось от ярости — не только из-за дерзости сына, но и из-за публичного унижения перед конкурентом. ​— Шото! — пророкотал Старатель, и его голос заставил стекла в лампах мелко задрожать. — Ты забываешься! Ты здесь только благодаря моим тренировкам и моей крови в твоих жилах. Твоё упрямство не делает тебя сильнее, оно делает тебя посмешищем! Как ты собираешься превзойти Всемогущего, если не можешь даже проявить уважение к тем, кто стоит на вершине?! Не смей позорить моё имя своими детскими истериками! ​Старатель сделал шаг к сыну, нависая над ним как карающая тень, и жар стал почти невыносимым. Хикари смотрела на Шото. Её до глубины души бесило, что отец использует их как фигуры на шахматной доске, сталкивая лбами ради своего самолюбия. Её раздражало, что Тодороки победил её тогда, оставив горький вкус поражения. Но она не забыла. ​Она не забыла ту ночь, когда ей было плохо на улице, и он оказался рядом, молча протянув бутылку с водой. Не забыла, как в коридоре, когда толпа учеников едва не раздавила её, он использовал свой лёд, создав защитный барьер, чтобы её не задели. Несмотря на то, что она раз за разом отталкивала его помощь, он всё равно продолжал ей помогать. ​Она не могла позволить отцу и Старателю доломать его сейчас. ​Хикари сделала шаг вперед, мягко вклиниваясь в раскаленное пространство между двумя топ-героями. На её лице снова расцвела та самая безупречная улыбка, но на этот раз в её голосе прозвучали непривычно громкие, уверенные нотки. ​— Ох, прошу прощения, господин Старатель, отец! — она слегка склонила голову, перехватывая внимание на себя. — Мы так заговорились, что совсем забыли о времени. Тодороки, нам ведь уже пора в раздевалку, староста Иида наверняка уже в панике из-за нашего отсутствия. Не хотелось бы опоздать на церемонию открытия из-за пустых разговоров. Люмен медленно перевел взгляд с Шото на Хикари. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки. В этом взгляде не было тепла — только негласное предупреждение. Он считал её вмешательство дерзостью, нарушением субординации, но в присутствии Старателя и под прицелом возможных камер он не мог позволить себе сорваться. ​Его рука на мгновение сжалась в кулак, а затем он расслабил пальцы, вновь надевая маску идеального родителя. Однако Хикари видела, как на его шее пульсирует жилка — отец был в ярости от того, что она посмела прервать его психологическую игру. ​Старатель смерил Хикари тяжелым, оценивающим взглядом, словно взвешивал её слова на весах. ​— Твоя дочь права в одном, Люмен, — пророкотал Энджи, игнорируя попытку Хикари сгладить углы. — Время пустых разговоров вышло. На арене слова не будут иметь значения. Только сила определит, кто из них достоин стоять на вершине, а кто останется в тени. ​Он снова посмотрел на Шото, и в этом взгляде читалось неприкрытое требование. ​— Иди, Шото. И помни, зачем ты здесь. Если ты проиграешь из-за того, что твои мысли заняты чем-то, кроме победы, — нам будет о чем поговорить дома. ​Шото не ответил. Он лишь бросил ещё один короткий взгляд на Хикари, а затем развернулся и быстро зашагал прочь, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Хикари еще раз вежливо поклонилась обоим героям, чувствуя, как липкий страх перед отцом смешивается с облегчением. Она поспешила вслед за Тодороки, стараясь не оборачиваться. Хикари и Шото шли по длинному, гулкому коридору в сторону раздевалок. В ушах у девушки все еще звенел яростный рык Старателя. Она намеренно притормаживала шаг, стараясь держать дистанцию, чтобы унять дрожь в коленях. Боже... я действительно думала, что умру там, на месте, — Она коснулась своих плеч, которые всё еще помнили тяжесть руки Люмена. — Вмешаться в разговор двух сильнейших героев... О чем я только думала? Отец наверняка припомнит мне это дома. А их взгляды? Мне казалось, что если я обернусь, то просто рассыплюсь в пепел. Настоящая жуть. Ей казалось, что испепеляющая аура Старателя и ледяное давление Люмена до сих пор преследуют её, впиваясь в лопатки острыми иглами. Это было физически больно — ощущать на себе разочарование двух титанов, для которых дети были лишь продолжением их собственного эго. Шото шел впереди, его спина была прямой, как натянутая струна. Он не оборачивался, но она видела, как от его левой стороны всё еще поднимается легкий пар, а правая — покрыта тонким слоем инея. Он боролся с собой. Внезапно Тодороки резко остановился. Хикари едва не врезалась в него, вовремя затормозив. В коридоре воцарилась тяжелая, липкая тишина. Шото стоял неподвижно несколько секунд, а затем медленно, не поворачивая головы до конца, произнес: — Киношита. Его голос звучал глухо, с трудом сдерживаемая ярость всё еще вибрировала в каждой интонации. — Зачем? — коротко спросил он. Хикари замерла, недоуменно моргнув. Она увидела только его профиль — холодный, резкий, со шрамом, который сейчас казался особенно ярким на бледной коже. — Зачем ты это сделала? — Шото наконец повернулся к ней полностью. Его разноцветные глаза смотрели на неё с какой-то странной смесью подозрения и горечи. — Ты ведь понимаешь, что подставилась под удар. Твой отец... он был в ярости. Ты рискнула собой, чтобы прервать этот фарс. Почему ты не прошла мимо, как сделала бы любая «идеальная кукла» своего родителя? Он сделал шаг ближе, и Хикари почувствовала исходящий от него холод. — Ты ведь меня ненавидишь за то поражение на уроке. Так зачем помогать тому, кого считаешь соперником? Что ты этим пыталась доказать? Последние крохи притворной вежливости осыпались с лица Хикари, как высохшая штукатурка. Она замерла, и в этом пустом коридоре, вдали от камер и отцов, её взгляд стал по-настоящему острым. ​— Да, — произнесла она, и её голос, обычно мягкий и текучий, теперь резал тишину. — Ты прав. Я тебя ненавижу, Тодороки Шото. ​Она смотрела прямо в его разноцветные глаза, не отводя взгляда ни на миллиметр. ​Ненавижу за каждое утро в тренировочном зале, когда отец тыкал мне в лицо записями твоих успехов. За то, что с раннего детства я слышала только одно: «Смотри, Шото уже может это, а ты всё еще дрожишь». Ненавижу за то, что ты сильнее. За то, что ты всегда на шаг впереди. За то, что ты — идеальный ориентир, по которому меня избивают словами каждый чертов день. ​Внутри неё всё клокотало от старой, въевшейся в кости обиды. Быть дочерью Люмена было тяжело, но быть «той, кто хуже сына Старателя» — было невыносимо. ​— Я ненавижу то, что нас превратили в измерительные приборы для амбиций двух одержимых людей, — продолжила она вслух, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Но еще больше я ненавижу видеть ту же самую цепь на твоей шее, что и на моей. Она сделала шаг к нему, почти нарушая личное пространство. От него веяло морозом, от неё — лихорадочным, едва сдерживаемым светом. ​— Если ты выйдешь на арену в таком состоянии — с пеленой гнева перед глазами и желанием что-то доказать отцу, — ты проиграешь самому себе ещё до старта. А я... — она горько усмехнулась, — я не хочу побеждать тень Старателя. Я хочу победить тебя. Настоящего. Чтобы больше никто и никогда не смел нас сравнивать. Шото замер. Слова Хикари ударили его сильнее, чем любая физическая атака. Он ожидал от неё чего угодно: притворной жалости, высокомерного совета или очередного вежливого фарса. Но эта обнаженная, чистая ненависть, смешанная с горьким пониманием их общей трагедии, застала его врасплох. ​Он смотрел на неё, и на мгновение маска ледяного безразличия на его лице треснула. В его глазах отразилось замешательство. Он привык, что его ненавидят за происхождение или за холодность. Но Хикари ненавидела в нём то же самое, что он ненавидел в самом себе — тень отца, которая следовала за ним по пятам, отравляя каждый успех. ​— Победить меня настоящего? — тихо переспросил он. Его голос больше не дрожал от ярости, он звучал как-то странно… пусто. — Ты говоришь так, будто этот «настоящий я» вообще существует отдельно от того, что создал Старатель. ​Он посмотрел на свою левую руку, ту самую, которую он поклялся никогда не использовать в бою. Воздух вокруг него на мгновение потеплел, но иней на правой стороне тут же усилился, подавляя этот импульс. ​Шото снова перевел взгляд на Хикари. Он увидел, как её плечи напряжены, как она буквально вибрирует от сдерживаемой энергии. Он впервые по-настоящему осознал: она не просто «дочь Люмена», конкурентка, которую ему навязывали. Она была единственным человеком во всей академии, кто понимал, каково это — носить в себе чудовищную силу, которая тебе не принадлежит, и знать, что каждое твоё достижение лишь подпитывает эго человека, которого ты презираешь. ​— Ты хочешь честного боя, Киношита? — его взгляд стал тяжелым, но в нём больше не было той слепой пелены гнева. Это была холодная, расчетливая решимость. — Хорошо. Если ты считаешь, что я проиграю самому себе, то смотри внимательно. ​Он сделал шаг вперед, проходя мимо неё. Когда он поравнялся с ней, он на секунду задержался, не оборачиваясь. ​— На арене не будет тени Старателя. Там буду только я и мой лёд. И если ты действительно хочешь победить меня — тебе придется выложиться на полную. Даже если твой отец будет улыбаться каждой твоей ране. Шото уже сделал шаг вперед, намереваясь закончить этот разговор, но слова Хикари, брошенные ему в спину, заставили его замереть на месте. ​— «Только твой лёд»? — Хикари невесело рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли её привычной мягкости. — Значит, ты всё-таки собираешься драться вполсилы. ​Шото резко обернулся. Его лицо, до этого момента холодное и отрешенное, исказилось от внезапного приступа ярости. Воздух вокруг него мгновенно потяжелел, а из-под левой стопы вырвался сноп ледяных игл, вонзившихся в бетонный пол. ​— Тебе-то какое дело до моей левой стороны?! — прорычал он, и его голос сорвался на пугающий шепот. — Ты ничего не знаешь о том, что эта сила сделала с моей семьей. Я не собираюсь использовать его причуду, чтобы стать героем. Я одержу победу без этого проклятого пламени! ​Он тяжело дышал, и пар, вырывающийся изо рта, смешивался с инеем на его ресницах. Он ждал, что она начнет спорить, убеждать его или читать нотации о «долге героя», как это делал Старатель. ​Но Хикари лишь спокойно посмотрела на него. Она медленно зашагала вперед, сокращая дистанцию, пока не поравнялась с ним. Она не остановилась, не взглянула на него свысока — она просто шла мимо, глядя прямо перед собой. ​— Ты ошибаешься, Тодороки, — тихо, но отчетливо произнесла она, проходя мимо его левого плеча. — Это не его причуда. Она твоя. Твоя собственная. ​Она не стала дожидаться его реакции. Её шаги гулко отдавались в тишине, уводя её прочь от застывшего юноши. Она оставила его там, в полумраке коридора, наедине с этой простой и пугающей истиной, которую он так тщательно пытался похоронить под толщей льда.

***

Тяжелая металлическая дверь с табличкой «1-А» открылась с тихим шипением, и Хикари переступила порог комнаты ожидания. Помещение было заполнено гулом голосов.​ Как только Хикари вошла, Мина Ашидо, сидевшая на краю стола и энергично болтавшая ногами, первая вскинула руки вверх. ​— Хикари-тян! Ну наконец-то! — воскликнула она, спрыгивая на пол. — Мы уже начали думать, что тебя похитили фанаты прямо у входа! Выглядишь потрясающе, эта форма сидит на тебе как влитая! ​— Согласен, — подал голос Киришима, который в углу комнаты делал энергичные отжимания на пальцах. Он поднялся, вытирая пот со лба полотенцем, и широко улыбнулся. — Эй, мы все сегодня заряжены на полную! Главное — показать настоящий мужской дух, верно? Хикари, ты как, готова зажечь? В USJ ты была крутой, сегодня ждем не меньшего! ​Хикари почувствовала, как ледяной ком в груди, оставшийся после разговора в коридоре, начинает медленно таять. Здесь не было камер, не было строгих взглядов топ-героев — только её сверстники. ​— Спасибо, ребята, — она мягко улыбнулась. — Я в порядке. Просто немного засмотрелась на масштаб стадиона. Он... впечатляет. ​— Ещё бы! — вклинился Каминари, который пытался незаметно зарядить свой телефон от собственной ладони. — Там столько народу, что у меня искры из глаз сыплются от одного взгляда на трибуны. Джиро, ты видела, сколько там героев-профи? ​— Видела, Денки, угомонись, — фыркнула Кьека, поправляя свои разъемы-наушники, но в её голосе не было привычного сарказма, только легкое волнение. Хикари медленно прошла в глубь комнаты и опустилась на край свободной скамьи. Ноги всё еще слегка подрагивали — не столько от усталости после утренней муштры отца, сколько от зашкаливающего уровня адреналина в коридоре. Она положила ладони на колени, пытаясь унять внутреннюю вибрацию, и в этот момент её взгляд упал на Мидорию. ​Он сидел почти напротив, и его состояние было трудно не заметить. Изуку буквально весь ходил ходуном: его плечи мелко дрожали, а пальцы с невероятной скоростью перебирали страницы блокнота, который он сжимал так крепко, что бумага по краям начала рваться. Он что-то бормотал себе под нос — бессвязный, стремительный поток анализа причуд одноклассников и стратегий выживания на арене. ​— Изуку, — негромко позвала его Хикари, и её голос заставил его вздрогнуть и выронила ручку на пол. ​— А! Хикари! П-прости! — он резко вскинул голову, его лицо было бледным, а на лбу выступили капельки пота. — Я просто... я просто прокручивал в голове возможные сценарии первого этапа. Если это будет гонка, то учитывая радиус твоего ослепления и лед Тодороки, средняя плотность участников на квадратный метр... ​Он осекся, заметив её внимательный, спокойный взгляд. Хикари видела, как в его глазах плещется первобытный ужас перед огромной ответственностью, которую он на себя взвалил. ​— Ты выглядишь так, будто собрался на войну, а не на спортивное состязание, — мягко произнесла она, чуть склонив голову набок. — Дыши, Изуку. Если ты потеряешь сознание от гипервентиляции еще до выхода на стадион, нам придётся нести тебя на руках. ​Мидория неловко усмехнулся, потирая затылок, и его плечи наконец немного опустились. ​— Да... ты права. Просто... столько людей смотрят. И Всемогущий... он тоже там. Я не могу подвести тех, кто в меня верит. ​Хикари на секунду отвела взгляд. Она знала это чувство — раздавливающую тяжесть чужих ожиданий. Но глядя на Изуку, она видела разницу: его страх был рожден из любви и благодарности, а её — из долга и страха разочаровать холодный идеал. ​— Мы все волнуемся, — она протянула руку и на мгновение коснулась его плеча. Короткий, едва заметный импульс тепла прошел через её пальцы — не как атака, а как успокаивающий свет ночника. — Но посмотри на ребят. Мы здесь вместе. ​Изуку посмотрел на шумную Мину, на серьезного Ииду, на ворчащего Бакуго. Его взгляд прояснился, а паника в глазах сменилась той самой упрямой решимостью, которая так восхищала Хикари. ​— Спасибо, Хикари, — он глубоко выдохнул, закрывая блокнот. Тодороки, который до этого сидел неподвижной тенью у стены, внезапно поднялся и медленно подошел к их скамье. — Мидория, — голос Шото прозвучал сухо и бесстрастно, разрезая воздух. Изуку вздрогнул всем телом, едва не выронив свой блокнот во второй раз. Он посмотрел на Шото снизу вверх, и Хикари увидела, как в глазах Деку отразилось чистое замешательство. — А... Тодороки? Что такое? — пролепетал он. Шото стоял прямо перед ним, засунув руки в карманы спортивной куртки. Его взгляд был направлен на Изуку, но Хикари, сидевшая рядом, чувствовала, как этот холодный взор задевает и её. — С объективной точки зрения... — начал Шото, и в комнате стало тихо, — Я думаю, что нахожусь на ступень выше по фактической силе. Изуку замер, ошарашенно моргая. — Что?! А, ну, да... — Ты привлек внимание Всемогущего, не так ли? Я не собираюсь лезть в это, но... я собираюсь победить тебя. Изуку сглотнул, его пальцы впились в колени. Он явно не ожидал такого прямого вызова перед самым выходом. Мидория попытался подобрать слова, его лицо выражало целую гамму чувств от страха до внезапно вспыхнувшей решимости. — Я знаю, что ты сильнее. На самом деле... почти все здесь сильнее меня, если смотреть объективно. Но... ребята из других классов, все они стремятся к вершине. И я... я не могу позволить себе отстать. Я тоже буду стараться изо всех сил! Шото выслушал этот эмоциональный порыв, не изменившись в лице. Он не стал спорить или подтверждать слова Изуку. Вместо этого он медленно перевел свой разноцветный взгляд на Хикари. На долю секунды их глаза встретились. В этом взгляде Шото не было той ярости, что в коридоре, но была холодная, расчетливая оценка. Он словно напоминал ей о сказанном: «На арене не будет тени Старателя». Он смотрел на неё как на препятствие, которое он тоже намерен преодолеть, несмотря на их недавний «союз» против отцов. Ничего не сказав, Шото развернулся и зашагал к выходу, оставляя после себя шлейф мороза и ошеломленного Изуку. Хикари не нужно было даже оборачиваться, чтобы почувствовать, как за её спиной начал закипать настоящий вулкан. Атмосфера в комнате, и без того натянутая после слов Шото, внезапно пропиталась запахом жжёного сахара и озона — верный признак того, что Кацуки на пределе. Она мельком взглянула в его сторону. Бакуго сидел, низко опустив голову, но его плечи мелко подрагивали от ярости. Его пальцы впились в края деревянной скамьи с такой силой, что дерево жалобно затрещало. Для него, чьё эго питалось признанием его исключительности, это ледяное «объективное заявление» Тодороки было пощёчиной. Шото даже не счёл нужным объявить войну ему — он выбрал «чёртового Деку», проигнорировав Кацуки, словно тот был просто массовкой. — Слышь, ты, двумордый... — прорычал Бакуго, и в его ладонях проскочили первые агрессивные искры. — Ты что там вякнул? Решил, что можешь просто так вычеркнуть меня из уравнения? Шото даже не притормозил, продолжая свой путь к выходу, что взбесило Кацуки ещё сильнее. Он уже начал подниматься, готовый сорваться с места и устроить взрыв прямо здесь, до официального начала. Хикари, проходившая мимо, на секунду задержалась рядом с ним. Она не стала преграждать ему путь — знала, что это только подстегнёт его агрессию. Вместо этого она слегка наклонилась и произнесла достаточно тихо, чтобы слышал только он, но достаточно четко, чтобы голос прорезал его ярость: — Не трать порох на стены, Кацуки. Бакуго замер, переведя на неё бешеный, колючий взгляд. — Чего?! Потеряйся, Искристая, пока я тебя не подпалил! Хикари даже не вздрогнула. Она посмотрела на него спокойно, почти с вызовом. — Если ты взорвёшься здесь, он решит, что победил тебя, даже не вступая в бой. Ты ведь сам знаешь: ледяные стены не ломают криком. Их ломают напором. Оставь этот жар для арены. Там твой «бах» будет звучать гораздо убедительнее, чем в этой тесной каморке. Она видела, как в его красных глазах на мгновение мелькнуло удивление, смешанное с привычным презрением, но искры в его ладонях на секунду утихли. Он шумно выдохнул через нос. — Я раздавлю вас обоих, — процедил он, оскалившись. — И тебя, и этого ледяного ублюдка, и Деку. Поняла? Я буду номером один, и никакие ваши советы мне не всрались. — Я и не сомневалась, — Хикари улыбнулась ему и двинулась дальше к выходу. — Просто хочу, чтобы на финише мне было с кем соревноваться, а не смотреть на дисквалифицированного за драку в комнате ожидания. Она вышла в туннель, чувствуя, как за её спиной Бакуго с грохотом оттолкнул стул, но остался на месте. Ей удалось направить его гнев в нужное русло, но теперь она понимала: на полосе препятствий будет не просто жарко — там будет настоящий ад. И она собиралась стать его эпицентром. — Идемте, ребята! Пора! — раздался громкий, вибрирующий от волнения голос Ииды. Класс 1-А начал движение. Они выходили из комнаты ожидания не просто группой учеников, а единым строем. Хикари пристроилась рядом с Очакой и Миной, чувствуя, как их плечи время от времени соприкасаются в узком пространстве. Впереди маячила широкая спина Шоджи и прямая, как натянутая струна, фигура Тодороки. Где-то сбоку послышалось решительное сопение Изуку. Когда они ступили в длинный бетонный коридор, ведущий прямо к свету арены, гул стадиона обрушился на них физической волной. Земля под ногами дрожала от криков десятков тысяч людей. Хикари на мгновение зажмурилась от контраста: после полумрака туннеля свет впереди казался ослепительным даже для неё, повелительницы сияния. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух арены наполняет легкие. — Вы только посмотрите на них! — прогрохотал голос Сущего Мика из динамиков, заставляя сердце биться в ритме с барабанами. — Те, кто выжили в схватке со злодеями! Те, кто не побоялся заявить о себе всему миру! Первокурсники геройского курса... Класс 1-А! Они вышли на залитый солнцем песок стадиона одновременно. Огромная, многотысячная толпа взорвалась приветственным ревом. Вспышки камер превратились в сплошное мерцающее море. Хикари не оборачивалась на VIP-ложу, где сидел отец. Она смотрела только вперед. Рядом с ней шел её класс — шумный, странный, напуганный и невероятно сильный. В эту секунду она была не «копией Люмена» и не «инструментом наследия». Она была частью 1-А. И этот свет принадлежал только ей.