Свет, который не греет

В палате лазарета царила давящая тишина, нарушаемая лишь мерным писком медицинских приборов. Хикари лежала на белоснежных простынях, выглядя пугающе хрупкой. Её кожа казалась почти прозрачной, а под закрытыми веками всё еще метались тени пережитого шторма. ​Рядом с кроватью, скрестив руки на груди, стоял Айзава. Его взгляд был тяжёлым и прикован к капельнице. Наоки расположился чуть в стороне, у окна, но его внимание было полностью сосредоточено на племяннице. Исцеляющая Девочка только что закончила повторный осмотр, поправляя одеяло. ​В этот момент дверь рывком распахнулась. В палату вошел Люмен. Его геройский костюм всё еще сиял, а на лице была натянута та самая идеальная маска «заботливого отца», которую он демонстрировал камерам. ​— Как моя дочь? — спросил он, и в его голосе звучала отрепетированная тревога. — Я пришёл, как только её забрали. ​Наоки шумно, почти издевательски выдохнул. Он даже не повернул головы в сторону брата, но само его присутствие в комнате вдруг стало колючим. Этот выдох сказал больше, чем любая тирада: он прекрасно знал, что Люмена волнует не состояние дочери, а сохранность его главного «актива». ​— Ей очень повезло, — строго отозвалась Исцеляющая Девочка, хмурясь из-под очков. — Она зашла далеко за пределы допустимого. Если бы не своевременное вмешательство Наоки, который смягчил последствия своим сиянием ещё на арене, она бы сейчас кричала от боли. Её нервная система истощена до предела. ​Айзава медленно повернулся к Люмену. Его глаза опасно блеснули. ​— Она предупреждала меня об этом, — ровным, лишенным эмоций тоном произнёс Сотриголова. — Хикари объяснила, что её причуда — это не просто свет. Она сравнила свой организм с проводником, который не рассчитан на такое напряжение. Если она долго удерживает предельную мощность, её нервы начинают буквально гореть, после чего боль становится физически невыносимой. А то, что мы видели сегодня... это был выход за черту. Свет начал разрушать её собственные ткани изнутри. ​Люмен замер. Его брови на мгновение поползли вверх, выдавая искреннее изумление, которое он не успел скрыть. Он перевел взгляд с бесчувственной дочери на Айзаву. ​— Не знал, что вы так близки, Сотриголова, — в голосе Люмена прорезался холод. — Что она поверяет вам свои... физиологические тонкости. ​— Я несу ответственность за своих учеников, — невозмутимо ответил Айзава, не отводя взгляда. — Я не из тех учителей, кто стоит в стороне и ждёт, пока ребенок выгорит дотла ради красивого кадра. Я потребовал, чтобы она раскрыла мне и Всемогущему все детали своих причуд и их лимитов. Информированность — залог выживания. ​— Всемогущий тоже в курсе? — Люмен резко сжал кулаки. ​В его глазах вспыхнула ярость. Его бесило, что Хикари — эта «идиотка», как он называл её про себя, — не смогла удержать семейные секреты в узде. То, что сам символ мира теперь знал о слабостях его наследницы, ощущалось как личное поражение. — Поразительная болтливость. Видимо, Хикари забыла, что секреты семьи должны оставаться внутри семьи. ​Наоки, всё это время стоявший у окна с отсутствующим видом, наконец перевел на брата холодный, пронзительный взгляд. На его губах заиграла едва заметная, горькая усмешка. ​— Тебя злит, что она нашла себе наставников, которым её жизнь дороже твоего рейтинга? — негромко, но предельно чётко бросил он. ​Люмен осекся, не находя слов для ответа. Эта фраза, брошенная Наоки так буднично, ударила в самую цель, обнажая пропасть между ними. Исцеляющая Девочка замерла, на мгновение перестав поправлять медицинские датчики. Слова Айзавы о «сгорающих проводах» заставили её лицо помрачнеть ещё сильнее. Она медленно перевела взгляд с медицинского монитора на бледную, почти восковую кожу Хикари. — Это всё меняет, — её голос прозвучал неожиданно хрипло. — Если объяснение Шоты верно, то мы имеем дело не с обычным откатом причуды. Она тяжело вздохнула и посмотрела на Наоки. — Послушайте меня внимательно. Если она продолжит в том же духе — выжимать из себя максимум — последствия будут катастрофическими. Это не просто усталость или обморок от перенапряжения. Если она выжжет свои нервные пути окончательно, это приведет к коме. Или, в худшем случае, её сердце просто не выдержит болевого шока и нагрузки. Это может закончиться смертью. В палате повисла тишина. Айзава нахмурился, его взгляд стал острым. Он уже прокручивал в голове десятки планов тренировок, пытаясь придумать способ, как научить её контролировать этот «ток», не давая ему разрушать тело. — Значит, нам нужно не увеличивать мощность, а учить её рассеивать излишки или ограничивать поток на подсознательном уровне, — негромко произнёс он, скорее самому себе. Наоки сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он смотрел на Хикари, и в его глазах отражалась тихая буря. Ей нужно перестать сражаться с собой, — пронеслось у него в голове. — Она использует причуду как оружие самобичевания. Пока она не примет этот свет как часть себя, а не как навязанную отцом обязанность, она и дальше будет гореть. Исцеляющая Девочка устало покачала головой и указала мужчинам на выход. — Сейчас ваши рассуждения ей не помогут. Ей нужен покой. Чистый, глубокий сон. Наоки, твой свет уже стабилизировал её состояние, теперь природа должна сделать остальное. Она еще раз проверила показатели на мониторе. — Она очнётся примерно через полчаса, может, даже через час. Не раньше. Выйдите в коридор. Дайте её организму восстановиться в тишине. Потом уже сможете навещать её и обсуждать её будущее. Лицо Люмена на мгновение исказилось — но не от ужаса за жизнь дочери, а от яростного отрицания. Он резко обернулся к Чиё, и в его глазах вспыхнул опасный, почти безумный свет. ​— Кома? Смерть? — он процедил эти слова так, будто они были личным оскорблением его репутации. — Что за чушь вы несете? Она — наследница моей крови, моего «Белого Сияния»! Моя причуда совершенна, она не может просто взять и... убить своего носителя. Вы просто преувеличиваете масштаб, чтобы оправдать проигрыш моей дочери какому-то выскочке! ​Как только эти слова сорвались с его губ, Люмен наткнулся на взгляд Наоки. Брат не произнёс ни слова, но смотрел на него так ледяно и пронзительно, что Хидэки на секунду стало не по себе. В этом молчаливом взгляде было столько презрения и скрытой угрозы, что Люмен мгновенно пришел в себя. Он краем глаза заметил, как за стеклом двери лазарета мелькнула тень — возможно, кто-то из персонала или, что хуже, журналист. ​В ту же секунду его лицо преобразилось с пугающей быстротой. Гневный оскал, вызванный задетым эго, сменился выражением глубокой, сокрушительной скорби. Он прижал ладонь к лицу, прикрывая глаза, и его плечи слегка вздрогнули. ​— Господи... — выдохнул он, и теперь его голос звучал надломленно, полным фальшивой боли. — Смерть... Я даже помыслить об этом не мог. Хикари... моя маленькая Хикари... Как я мог позволить ей так рисковать собой ради победы? ​Он подошел к кровати, протягивая руку к её волосам, но в последний момент замер, словно не решаясь коснуться «хрупкого сокровища». ​— Шота, Наоки... — он обернулся к ним, и его взгляд был полон отрепетированного отчаяния. — Вы правы. Я был слишком строг. Я просто хотел, чтобы она гордилась собой так же, как я горжусь ею. Если её жизнь в опасности, то к чёрту все рейтинги. Пожалуйста, Сотриголова, сделайте всё, что нужно. ​Наоки смотрел на этот перформанс с нескрываемым отвращением. Он видел, как Люмен мельком проверил свое отражение в стекле медицинского шкафа, поправляя «скорбную» складку на лбу. ​— Актёрская игра на высоте, Люмен, — ледяным тоном произнес Айзава, указывая на дверь. — А теперь — на выход. Исцеляющая Девочка ясно дала понять: ей нужен покой. ​Люмен ещё раз тяжело, «мучительно» вздохнул и, не проронив больше ни слова, первым вышел в коридор, сохраняя образ убитого горем отца. Айзава молча кивнул Исцеляющей Девочке и направился к двери, его шаги были почти бесшумными. Наоки задержался на секунду, осторожно коснувшись пальцами края подушки Хикари, словно проверяя, не слишком ли она холодная, и лишь после этого последовал за остальными. Когда за мужчинами наконец закрылась дверь, Исцеляющая Девочка тяжело вздохнула. Она медленно подошла к кровати и посмотрела на Хикари. В свете мониторов лицо девочки казалось совсем детским, лишенным той взрослой решимости, которую она пыталась демонстрировать на арене. Сейчас это был просто измотанный ребенок, чьё тело не выдержало груза чужих ожиданий. ​Чиё протянула руку и осторожно, почти невесомо, погладила Хикари по голове, убирая спутавшуюся прядь волос со лба. ​— Бедная девочка... — негромко произнесла она, и в её голосе зазвучала искренняя печаль. — Всего пятнадцать лет, а уже столько намучилась. ​Она покачала головой, глядя на показания приборов, которые наконец начали приходить в норму. ​— Твоё сияние должно было приносить миру тепло, а не выжигать тебя изнутри. Какие же взрослые бывают глупцы, если заставляют ребёнка превращать собственный дар в проклятие. ​Старушка ещё раз поправила одеяло, убеждаясь, что Хикари тепло. Она знала, что впереди у этой девочки долгий путь восстановления — и не только физического.

***

Когда тяжёлые двери лазарета со свистом разъехались, выпуская троих мужчин, они тут же наткнулись на плотную стену из живых лиц. Весь класс 1-А, казалось, в полном составе оккупировал коридор. Ребята замерли в напряжённом ожидании, кто-то мерил шагами расстояние от стены до стены, кто-то сидел прямо на корточках, прислонившись к холодным плитам. Как только показалась высокая фигура Айзавы, толпа пришла в движение. — Учитель! — вскрикнула Урарака, подбегая первой. Её лицо было бледным, а в глазах застыли слёзы. — Как она? Она пришла в себя? Девочки окружили Айзаву плотным кольцом. Их голоса слились в один тревожный гул, перекрывая друг друга: — Что сказала Исцеляющая Девочка? — Это правда, что она сильно пострадала? — Нам можно к ней зайти хотя бы на минуту? Айзава, чей вид и так был крайне измотанным после разговора, тяжело вздохнул. Он прижал ладонь к лицу, прикрывая глаза, и на мгновение замер, пытаясь совладать с нахлынувшей усталостью. — Я ведь ясно сказал вам... пока не приходить, — глухо произнёс он сквозь пальцы. — Вы должны быть на трибунах или в зоне отдыха. Люмен стоял рядом, выпрямившись как струна. Его присутствие заставило многих учеников инстинктивно отпрянуть — сияние его геройского костюма и ледяная аура «Героя Номер Три» действовали подавляюще. Он смотрел на подростков свысока, как на досадную помеху, мешающую ему покинуть здание с остатками достоинства. Наоки, заметив, как челюсть брата начала непроизвольно сжиматься от раздражения, внезапно широко улыбнулся. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени Люмена. — О, посмотрите-ка на это! — звонко, с явным воодушевлением воскликнул Наоки, обводя ребят взглядом. — Какие же у Хикари заботливые и верные друзья. Просто сердце радуется, глядя на такую сплочённость! Он мельком, почти неуловимо, скосил глаза на Хидэки. Люмен в этот момент выглядел так, будто готов был взорваться. Его бесило всё: присутствие «посторонних» в семейном деле, шум, а больше всего — то, что у его дочери, которую он считал лишь инструментом, была эта живая, искренняя поддержка, которой у него самого никогда не было за пределами телеэкранов. Дружба — это великая сила, не так ли, брат? — подумал Наоки, наслаждаясь тем, как на шее Люмена вздулась вена. Ребята на секунду притихли, глядя то на улыбающегося Наоки, то на мрачного Люмена. Воздух в коридоре стал ещё плотнее от невысказанных эмоций. — Она спит, — уже спокойнее добавил Айзава, убирая руку от лица. — Исцеляющая Девочка сказала, что ей нужен час тишины. Так что сейчас — всем разойтись по своим местам. Это не просьба. Однако напряжение в коридоре не спадало. Несмотря на приказ Айзавы, ребята не спешили расходиться. Изуку сделал шаг вперёд, его глаза блестели от искреннего беспокойства. — Учитель Айзава, пожалуйста... — голос Деку дрогнул. — Мы видели, что произошло на арене. Этот свет... он был не таким, как обычно. С ней действительно всё будет хорошо? — Она ведь поправится, да? — подхватил Киришима. — Исцеляющая Девочка ведь сказала, что это просто истощение? Мина, стоявшая рядом с ними, шмыгнула носом и с надеждой заглянула Айзаве в глаза: — Скажите правду, она скоро вернётся в строй? Айзава на мгновение помедлил. В его ушах всё еще звучали слова о коме и выжженных нервах, но он понимал: если он скажет это подросткам сейчас, начнётся паника. Он не мог позволить им нести этот груз посреди фестиваля. — Да, — солгал Айзава, и его голос был сухим. — Она сильно переутомилась. Исцеляющая Девочка стабилизировала её состояние. Ей просто нужно время, чтобы восстановить силы. В этот момент Люмен, почувствовав, что внимание класса переключилось на «трагедию», снова надел свою сияющую маску. Он выступил вперёд, и его лицо озарила мягкая, отеческая улыбка, которая так нравилась репортерам. — Юные герои, — его голос разлился по коридору бархатистой волной, — я глубоко тронут вашей заботой о моей дочери. Не стоит терзать себя сомнениями. Хикари — сильная девочка, настоящая наследница моей воли. Она скоро очнётся, и вы обязательно сможете её навестить. А пока — возвращайтесь на трибуны. Покажите всё, на что вы способны, ради неё. Наоки почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от этого приторного тона. Он не мог больше смотреть на брата и отвел взгляд, скользнув им по рядам учеников. Именно тогда он заметил его. Чуть поодаль от основной группы, в тени массивной колонны, стоял Бакуго. Он не подбегал к учителю, не задавал вопросов и не вливался в общий шум. Кацуки застыл, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди. Его голова была опущена, а колючие пепельные волосы закрывали глаза, но по тому, как судорожно вздымались его плечи, Наоки понял: парень слышал каждое слово. Бакуго смотрел в пол, изучая трещины на плитке с такой интенсивностью, будто в них скрывался ответ на вопрос, который он не решался задать. Он знал правду — ту, которую Айзава только что скрыл от остальных. Он слышал про кому. Слышал про риск смерти. И фальшивая улыбка Люмена сейчас наверняка жгла его сильнее, чем собственные взрывы. Наоки на мгновение задержал на нем взгляд, сочувственно сощурившись. Он видел в этом подростке то же самое разрушительное чувство вины, которое когда-то едва не сломало его самого. — Идите, ребята, — негромко добавил Наоки, стараясь перебить приторное послевкусие от слов Люмена. — Дайте ей тишины. Ей сейчас нужно только это. Ученики, чуть успокоенные ложью Айзавы и «заботой» Люмена, начали медленно расходиться. Только Бакуго остался на месте еще на несколько секунд, прежде чем резко оттолкнуться от стены и, не поднимая глаз, быстро зашагать в сторону лестницы, скрываясь в глубине здания. Наоки смотрел вслед удаляющемуся Бакуго, и на его губах заиграла понимающая, чуть лукавая усмешка. Он слишком долго наблюдал за людьми, чтобы не заметить очевидного. Весь сегодняшний день, пока шло испытание, Кацуки вёл себя странно — его взгляд раз за разом возвращался к Хикари. Это не было просто соперничеством; это была фиксация, почти одержимость силой, которая его зацепила. Надо же, как он на ней зациклился, — подумал Наоки, качая головой. — У них явно всё только начинается, но с такими характерами им обоим точно не будет просто. В этот момент его размышления прервал резкий звонок телефона. Наоки мельком взглянул на экран, где высветилось имя «Арису», и быстро поднял трубку, стараясь отойти подальше от Люмена, который всё еще стоял с каменным лицом, погруженный в свой собственный телефонный разговор. — О, неужели вы там все так быстро по мне соскучились? — с полным энтузиазмом воскликнул Наоки, прижимая трубку к уху. — Арису-тян, признайся, без моего сияния в офисе стало совсем тускло? В ответ из динамика раздался такой пронзительный женский голос, что Наоки, не переставая улыбаться, инстинктивно отвёл телефон на добрых десять сантиметров от уха. — Ты слишком высокого о себе мнения, идиот! — гремела Арису на повышенных тонах. — Твоё «сияние» — это гора неразобранных отчётов на моем столе! Мы тут зашиваемся, пока ты развлекаешься на фестивале! Наоки дождался, пока буря на том конце провода поутихнет, и вернул трубку к уху. Его тон мгновенно изменился, стал более собранным. — Ладно, ладно, сдаюсь. Всё ли там в порядке на самом деле? — Не совсем, — голос Арису тоже стал серьёзнее. — Появилось дело, требующее немедленного вмешательства. Я пыталась разобраться сама, честно, хотела дать тебе провести время с племянницей, но там всё слишком запутано. Похоже, без твоего прямого участия мы не сдвинемся. Лицо Наоки окончательно утратило весёлость. Он нахмурился, глядя на закрытую дверь палаты Хикари. — Значит, подождать нельзя? — тихо уточнил он. — Нельзя, Наоки-сан. Ситуация критическая. — Хорошо. Скоро буду. Как только он нажал на отбой, к нему подошел Айзава. Шота всё это время стоял у окна, наблюдая за уходящими учениками, но его острый слух уловил обрывки разговора. — Всё в порядке? — спросил Айзава, не оборачиваясь. Их связывали долгие годы знакомства и странная, но крепкая дружба. Айзаву часто раздражала показная легкомысленность Наоки, его шумность и вечная улыбка, но он глубоко уважал его как профессионала. Наоки был из тех редких героев, кто помогал не ради вспышек камер — в отличие от своего старшего брата Люмена — а по велению совести. Он был сильным, гибким и, что самое главное, человечным. — В агентстве проблемы, — ответил Наоки, бросая короткий взгляд на Люмена, который всё ещё был занят звонком. — Мне срочно нужно быть там. Наоки подошёл ближе к Айзаве и негромко, так, чтобы слышал только он, произнес: — Позаботься о ней, Шота. Проследи, чтобы никто... — он красноречиво посмотрел в сторону брата, — ...не заставил её чувствовать себя виноватой за то, что произошло. Айзава наконец повернул голову и коротко кивнул. — Я бы сделал это и без твоих просьб, Наоки. Она моя ученица. — Я знаю, — Наоки грустно улыбнулся. — Просто... я надеюсь скоро забрать её отсюда. К себе. Я и так слишком долго оставлял её один на один с этим адом. Айзава посмотрел на друга и тихо произнес: — Ты ведь не виноват, что так вышло. Семья официально отказалась от тебя и не впускала в их жизнь годами. Ты не мог ничего сделать, пока не заработал достаточно влияния как самостоятельный герой. Наоки лишь слабо улыбнулся в ответ, в этой улыбке не было его привычного задора — только усталость. — Спасибо тебе, Шота. За всё. И за то, что присматриваешь за ней сейчас. Он похлопал Айзаву по плечу, кивнул напоследок и быстрым, решительным шагом направился к выходу, оставляя за спиной больничное крыло и тяжёлую атмосферу. Он знал, что в руках Сотриголовы Хикари сейчас в большей безопасности, чем в руках собственного отца.

***

Зона отдыха класса 1-А была заполнена гулом голосов, но в этом шуме не было привычного азарта спортивного фестиваля. Ребята разошлись по диванам и креслам, однако общее напряжение буквально вибрировало в воздухе. — Снова это случилось... — тихо произнесла Урарака, опускаясь на край дивана. Она нервно сжимала пальцы в замок. — Хикари-тян снова плохо, она там совсем одна, без сознания, а мы... мы просто стоим и смотрим. Мина понуро кивнула, вытирая след от слезы на щеке. — Это так несправедливо. Она так старалась, так искренне улыбалась утром, а теперь её уносят на носилках. И самое ужасное, что мы ничем не можем ей помочь. Даже просто подержать за руку нельзя. Яойорозу, чьи руки тоже слегка подрагивали, глубоко вздохнула. Она через силу расправила плечи, понимая, что кому-то нужно сохранять рассудок и поддерживать остальных. — Девочки, послушайте, — мягко, но уверенно начала Момо. — Я понимаю, как вам тяжело. Мы все сейчас чувствуем одно и то же. Но в данной ситуации наше бессилие — это данность. Сейчас за ней присматривает Исцеляющая Девочка. Всё, что мы можем сделать, — это ждать и верить в её силы. Лишняя паника ей точно не поможет. В углу комнаты на стуле сидел Кацуки. Он застыл, упёршись локтями в колени и низко опустив голову. Его взгляд впился в бетонный пол. В его голове, словно заевшая пленка, прокручивались последние секунды боя. Белое ослепительное сияние, которое вдруг стало багровым от крови. Её лицо, искаженное запредельной болью. И этот момент, когда она начала падать... Кацуки до хруста сжал кулаки. Он чувствовал на своих руках жар её причуды, и этот жар теперь казался ему липким и пугающим. Киришима и Мидория стояли неподалеку. Эйджиро несколько раз порывался подойти к другу, приободрить его в своем обычном стиле, но каждый раз осекался. Аура вокруг Бакуго была не просто агрессивной — она была тяжелой, пропитанной каким-то глухим, немым отчаянием, которое Кацуки никогда не выпускал наружу. Изуку внимательно наблюдал за Кацуки. Он видел, как подрагивают плечи его друга детства, как тот тяжело, прерывисто дышит. Каччан... — подумал Мидория, и его сердце сжалось от странного чувства. — Ты ведь тоже видел, как она ломалась под твоим натиском. Ты злишься не на её слабость... ты переживаешь за неё так сильно, что это буквально выжигает тебя изнутри. Изуку хотел было сделать шаг к нему, но Киришима мягко положил руку ему на плечо и покачал головой. Сейчас Бакуго был не тем человеком, которому нужны были слова. Ему нужно было переварить это осознание: человек, которого он признал сильным, едва не погиб от его же руки. В зоне отдыха стало совсем тихо, и только отдаленный рев стадиона напоминал о том, что мир снаружи продолжает вращаться, пока здесь, в тени, класс 1-А ждал хотя бы одной хорошей новости.

***

В кабинете директора Незу пахло крепким чаем. Атмосфера была гнетущей, далекой от праздничного настроения Спортивного фестиваля. Пока на стадионе объявили большой перерыв перед финальным столкновением Бакуго и Тодороки, за закрытыми дверями решалась судьба одной ученицы. ​Всемогущий сидел в углу, сгорбившись на диване. Его героическая форма казалась ему сейчас слишком просторной, а сердце болезненно сжималось при каждом упоминании имени Хикари. Он знал правду, и эта правда жгла его изнутри: девочка, которая должна была стать будущим, едва не стала жертвой прошлого. ​— Итак, — подал голос Незу, помешивая чай маленькой ложечкой. Звук фарфора о металл казался в этой тишине оглушительным. — Мы все видели то, что произошло на арене. Чиё-сан, каков ваш вердикт? ​Исцеляющая Девочка тяжело оперлась на свою трость. — Плохой вердикт, директор. Её организм работает на износ. Свет, который она генерирует, буквально выжигает её нервную систему изнутри. Если она продолжит использовать причуду на пределе, мы получим не героя, а пациента в глубокой коме. Или хуже. ​Сущий Мик, чей голос обычно заполнял всё пространство, сейчас сидел притихший, без своих наушников. — Это же безумие... — пробормотал он. — Она выглядела такой уверенной. Мы все думали, это просто крутой спецэффект. ​— В том-то и проблема, Ямада, — отозвалась Полночь, задумчиво вертя в руках маску. — Она приучена скрывать боль. Она играла роль до последней секунды, пока просто не отключилась. ​Айзава, стоявший у двери, переступил с ноги на ногу. Его лицо казалось бледнее обычного, а взгляд был прикован к часам на стене. — Директор, — прервал он обсуждение, его голос был сухим и резким. — Нужно ли мне здесь быть? Исцеляющая Девочка уже всё доложила. Я не хочу оставлять её одну надолго. Да, Люмен уехал, но... мало ли что случится. Ей может понадобиться помощь, когда она очнётся. ​Незу поднял на него свои черные бусинки-глаза. — Шота, я понимаю твое беспокойство. Но ты — её классный руководитель. Именно ты потребовал от неё полной честности насчет её лимитов. Сейчас нам нужно, чтобы ты официально изложил всё, что знаешь о её двух причудах. Совет школы и комиссия должны понимать, с чем мы имеем дело, прежде чем она вернётся к занятиям. ​Всемогущий поднял голову, его голос прозвучал глухо: — Она рассказала нам всё, Сотриголова, — Тошинори сжал кулак так, что костяшки побелели. — Юная Киношита не должна нести этот груз в одиночку. ​Учитель класса 1-B, Король Влад, нахмурился, скрестив руки на груди. — Две причуды такого масштаба... Это дар, который превратился в проклятие. Как она вообще дожила до этого возраста, не сойдя с ума от постоянной боли? ​— Потому что она Киношита, — отрезал Айзава, и его голос прозвучал особенно жёстко. — В этой семье «больно» — это синоним фразы «недостаточно стараешься». Она не знает другой жизни. И если мы сейчас не разберемся в механике её причуд, она просто сгорит на следующей же тренировке. ​Айзава тяжело вздохнул, понимая, что Незу прав — он должен быть здесь, чтобы задокументировать особенности её состояния. Он прислонился спиной к двери, словно физически охраняя путь к своей ученице, даже находясь в другом крыле здания. ​— Хорошо, — Шота открыл свою папку. — Начнем по порядку. У Хикари две причуды, и они работают в пугающем резонансе. Первая — «Милосердное сияние», унаследованная от матери. Это мягкая энергия, способная стабилизировать и поддерживать, а также исцелять мелкие повреждения. Но основная проблема в другой... — он сделал паузу, — её наследство от Люмена, «Белое Сияние». ​Всемогущий закрыл глаза, слушая сухой отчёт Айзавы. Перед его мысленным взором стояла юная Киношита — девочка с каштановыми волосами, которая сейчас лежала в лазарете, бледная и измотанная.

***

Маленькая Хикари сидела на низком стульчике, чувствуя на своих плечах тепло мягких рук матери. Окна были распахнуты, и легкий ветерок шевелил занавески, принося с собой запах цветущих садов. Мама неспешно перебирала её длинные каштановые пряди, заплетая их в аккуратную косу. Она тихо напевала какую-то старую, почти забытую мелодию, и этот звук убаюкивал, заставляя Хикари зажмуриться от удовольствия. Никаких секундомеров, никаких окриков отца, никаких вспышек обжигающего света. Только покой. — Вот и всё, солнышко. Я закончила, — нежно прошептала мама. Хикари открыла глаза и потянулась к маленькому зеркальцу, стоявшему на комоде. В отражении она увидела девочку с сияющим лицом и идеально уложенными волосами. — Ого! Как красиво! — с восторгом воскликнула она. — Спасибо, мамочка! Хикари резко развернулась и порывисто обняла мать, утыкаясь носом в её домашнее платье. Она глубоко вдохнула родной запах — смесь лаванды и свежей выпечки, которое всегда окутывало маму, как невидимый кокон. Мама крепко обняла её в ответ, поглаживая по спине. — Как ты себя чувствуешь сегодня, милая? — тихо спросила она, заглядывая дочери в глаза. — Раны после вчерашнего... они больше не болят? Хикари решительно покачала головой, хотя в глубине мышц всё ещё ныло после тренировки с Люменом. — Нет, мамочка. Всё уже хорошо, и это всё благодаря тебе! Мама негромко рассмеялась, прижимая дочь к себе, но этот смех оборвался в одно мгновение. Входная дверь внизу распахнулась с таким грохотом, что стены дома, казалось, содрогнулись. Хикари и её мать одновременно вздрогнули и вскочили с мест. Воздух в комнате мгновенно похолодел. — Неужели я снова что-то сделала не так? — голос Хикари задрожал, она инстинктивно вцепилась в руку матери, прячась за её спину. — Папа... он снова злится на меня? Я правда старалась, мама! — Тш-ш-ш, тише, радость моя, — мама присела перед ней, накрыв её ладони своими. Её улыбка стала тревожной, натянутой, а в глазах промелькнул страх, который она отчаянно пыталась скрыть. — Не бойся. Я рядом. Просто побудь здесь, в комнате, хорошо? Мама быстро поцеловала её в лоб и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Хикари осталась одна в замершей комнате, но тишина теперь была пугающей. Снизу донеслись тяжёлые шаги отца и его яростный, гремящий голос. — Это всё твоё воспитание! Из-за тебя все становятся слабыми! Это ты портишь мой единственный шанс на идеальное наследие! — кричал Люмен так, что, казалось, стекла вот-вот лопнут. Хикари, не в силах усидеть на месте, дрожащими руками приоткрыла дверь. Она на цыпочках вышла в коридор и замерла у перил лестницы, стараясь быть незаметной. Сквозь щели она видела очертания высокой фигуры отца, охваченного едва сдерживаемым белым сиянием, и хрупкий силуэт матери, которая пыталась преградить ему путь. — Хидэки, остановись, пожалуйста! — голос мамы сорвался на крик. В этот момент Люмен резко повернул голову в сторону лестницы, и его глаза, пылающие беспощадным светом, впились прямо в Хикари...

***

Хикари резко распахнула глаза. Сердце колотилось в грудной клетке, как пойманная птица, а во рту пересохло. Вместо золотистого заката и маминого лица перед ней был холодный, ровный белый потолок лазарета. В нос ударил резкий запах антисептиков. Она попыталась пошевелиться, но всё тело отозвалось тяжёлой, ватной слабостью. В ушах всё ещё стоял крик отца. Она замерла, глядя в белизну потолка. Сон всё ещё цеплялся за её сознание мягкими мамиными ладонями и запахом лаванды, но образ «тирана» уже вытеснил всё тепло. Хикари не помнила этого момента из детства — или, скорее, её память старательно задвинула этот крик отца в самый дальний угол, как старую, пугающую игрушку. Почему даже в редкие моменты покоя он должен появляться и всё разрушать? Память начала возвращаться рывками. Стадион. Рёв голосов. Жар собственных вен, превратившихся в раскалённую медь. И Бакуго. Его яростный оскал, взрывы, и то, как мир вокруг неё просто... лопнул, рассыпавшись белыми искрами. Я облажалась, — эта мысль ударила её больнее, чем любое физическое ранение. — Я проиграла. Снова. Прямо перед всеми. Перед классом, перед ним... перед всем миром. Она почувствовала, как по щеке едва не скатилась слеза бессилия, но в этот момент тишину палаты разрезал голос, от которого у Хикари по спине пробежал мороз. Голос, который она надеялась не слышать хотя бы здесь. — Наконец-то ты соизволила очнуться, — произнёс Люмен. Его тон был лишён сочувствия. В нём слышалось лишь сухое, деловое раздражение, как будто он отчитывал подчинённого за сорванный дедлайн. — Вставай. Хватит изображать из себя умирающую. Хикари медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, повернула голову. Отец сидел в кресле сбоку от кровати. Его взгляд, холодный и оценивающий, впился в неё, словно скальпель. Опираясь на дрожащие руки, Хикари начала подниматься. Каждое движение отдавалось в теле глухой, пульсирующей болью. Нервы, которые ещё недавно горели, теперь казались натянутыми струнами, готовыми лопнуть от малейшего прикосновения. Она с трудом приняла сидячее положение, чувствуя, как кружится голова. — Ты опозорила мою фамилию, Хикари, — Люмен даже не шелохнулся, продолжая смотреть на неё с высоты своего авторитета. — Ты проиграла мальчишке, чей потенциал в разы ниже твоего. Твой лимит оказался жалок. Перед её глазами снова всплыл финал боя: окровавленный бетон, собственные пальцы, светящиеся багровым, и темнота. Она сжала край одеяла, стараясь не смотреть отцу в глаза. Боль в теле была ничем по сравнению с тем, как его слова методично втаптывали её остатки гордости в пол этой палаты. Люмен медленно поднялся с кресла, и его тень, неестественно длинная в свете ламп, накрыла кровать Хикари. Он начал мерить палату шагами, заложив руки за спину. — Я уже почти поверил в тебя, — его голос зазвучал громче. — Когда ты выплеснула «Белое Сияние» на полную мощность... Это было красиво. Это было достойно. Ты ослепила меня на мгновение, но что важнее — ты ослепила зрителей. Ты заставила их смотреть только на тебя, заставила весь мир затаить дыхание. Он резко остановился и посмотрел на неё сверху вниз. — Но в итоге ты снова оказалась слабой. Ты не оправдала моих ожиданий, Хикари. Ты просто... перегорела, как дешёвая лампочка. Оставила после себя только пепел и разочарование. Хикари молчала. У неё не было сил даже на то, чтобы защищаться или оправдываться. Каждое его слово впивалось в неё, как раскаленная игла, но она лишь сильнее сжимала одеяло, глядя на свои бледные руки. — И ты даже не представляешь, чего мне стоило войти сюда, — Люмен пренебрежительно фыркнул, скривив губы в брезгливой усмешке. — Эти идиоты только и делают, что путаются под ногами. Твой классный руководитель Айзава возомнил себя защитником, твои никчемные одноклассники столпились в коридоре, создавая шум... И даже Наоки. Этот неудачник годами жил в моей тени, а теперь решил явиться и заявить о своих правах. При упоминании этого имени Хикари вздрогнула. Она резко вскинула голову, и в её потухших глазах на мгновение вспыхнула искра жизни. — Наоки... — сорвалось с её губ прежде, чем она успела себя остановить. — Он... он тоже был здесь? Люмен заметил эту перемену мгновенно. Он увидел ту робкую, отчаянную надежду, которая проступила на лице дочери, и его лицо исказилось в злобной, торжествующей усмешке. — О, так ты рада это слышать? — он подошел вплотную, наклоняясь к её лицу так низко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Откуда ты вообще его знаешь, Хикари? Кто дал тебе право произносить его имя с такой теплотой? — Я... я не знаю его, — быстро прошептала она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Не лги мне! — Люмен внезапно ударил рукой по спинке кровати. Металл жалобно звякнул. — Я всеми силами старался отгородить тебя от этого никчемного, высокомерного предателя! Я вычеркнул своего брата из нашей жизни, чтобы он не заразил тебя своей слабостью! Но всё пошло под откос. Ты ищешь в нем спасения? В человеке, который бросил семью ради своих жалких идеалов? Хикари прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический вкус крови. Значит, он правда мой дядя. В памяти, как сквозь туман, всплыли обрывки: похороны мамы, когда весь мир казался серым, и чьи-то тёплые руки, закрывшие её от яростных слов родственников. Тот голос, обещавший, что всё будет хорошо... Это был он. Единственный родственник, которому было не всё равно. — Неужели ты строишь с ним козни против меня? — прошипел Люмен, сузив глаза. — Вы договорились? Он подговаривал тебя проиграть, чтобы унизить меня? — Я даже не видела его! — воскликнула Хикари, и её голос сорвался на хрип. — Я не разговаривала с ним... я правда ничего не знаю, отец! Люмен выпрямился, поправляя перчатки. Его лицо снова стало каменным, лишенным всяких эмоций, кроме холодного презрения. — Ну да, конечно, — бросил он, отворачиваясь. — Все вокруг виноваты. Айзава, Наоки, твои причуды... все, кроме тебя. Ты у нас одна невинная жертва, которую все должны жалеть и опекать. Тебе нравится эта роль, да? Роль сломанной куклы, вокруг которой все бегают? Но запомни: куклы, которые не выполняют свою функцию, отправляются на свалку. И никакая жалость твоего дядюшки тебя не спасёт, если ты не научишься быть тем, кем я приказал тебе быть. Хикари не поднимала головы. Она застыла, уставившись в одну точку на белом пододеяльнике, пока голос отца методично, удар за ударом, вбивал её в кровать. Ей казалось, что каждое его слово материализуется в комнате, становясь липким чёрным туманом, который мешает дышать. — Ты ведь жалуешься им, верно? — Люмен ядовито усмехнулся, глядя на её макушку. — Айзаве, Всемогущему... Всем этим «святошам». Разве иначе они смотрели бы на меня с таким презрением? Я ведь был само воплощение искренности, Хикари. Я — идеальный отец, убитый горем. Но они не верят. Потому что они видят тебя насквозь, — пронеслось в голове Хикари. — Потому что ты переигрываешь. Опытные герои чувствуют гниль, даже если ты прикрываешь её сиянием. Они видят монстра, а не отца. — Что... что ты хочешь от меня? — тихо, почти беззвучно спросила она, не меняя позы. — Неужели за столько лет ты так и не поняла? — он наклонился ниже. — Ты должна быть сильнее. Сильнее всех. Я верил, что ты размажешь Тодороки, что ты покажешь этому миру истинную мощь нашего рода. Но тебя обогнал какой-то мелкий, высокомерный сопляк. Ты проиграла мальчишке, Хикари. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Хикари медленно подняла руку, убирая пряди волос с лица, и так и оставила её у виска, словно пытаясь отгородиться от этого голоса. Но Люмен не унимался. — Я разочарован. Третье место — это позор для Киношиты. Репортёры уже смотрят на меня косо. А что скажут мои родители? Твои дед и бабка смотрели этот эфир по телевизору. Ты думаешь, они примут тебя после такого фиаско? Ты — слабое звено в нашей цепи. Ты просто... слабая. Это слово ударило её под дых. Хикари зажмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок от невыносимой душевной боли. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в одеяло. Пожалуйста, замолчи... — кричала она про себя. — Хватит. Я больше не могу это слышать. Пусть он уйдет. Пожалуйста, кто-нибудь, придите... Выгоните его. Просто побудьте рядом... Пожалуйста... Она чувствовала себя тонущей в ледяном океане, где единственным звуком был безжалостный голос Люмена. Отчаяние достигло пика, когда внезапно дверь палаты не просто открылась — она с грохотом врезалась в стену. Хикари вздрогнула всем телом, её глаза распахнулись, наполненные ужасом. Люмен резко обернулся, его лицо мгновенно приняло ледяное и властное выражение, готовое сокрушить любого наглеца. В дверном проеме стоял Бакуго. Его дыхание было тяжёлым, плечи — напряжены, а взгляд... В его алых глазах полыхала такая концентрированная ярость, смешанная с чем-то диким и неуправляемым, что воздух в палате, казалось, затрещал. Он выглядел так, будто прорвался сюда сквозь оцепление, игнорируя все правила и запреты. Хикари смотрела на него, и её сердце пропустило удар. В её груди вспыхнуло странное, почти болезненное облегчение. Это был он. Тот самый «сопляк», который её победил. Тот, кто видел её в момент величайшего краха. Она не знала, зачем он здесь, но в этот момент Бакуго казался ей единственным реальным человеком в мире, заполненном призраками и ложью её отца. Его присутствие вырвало её из удушливого плена Люмена, возвращая способность дышать.

***

Бакуго сидел на стуле, и каждый звук в зоне отдыха — шёпот ребят, их вздохи и даже мерное дыхание — казался ему невыносимым скрежетом по металлу. Внутри него бушевал пожар, который он не мог потушить привычной злостью. Это было новое, липкое и тошнотворное чувство: смесь ярости на самого себя и какой-то щемящей, не поддающейся логике грусти. Какого чёрта... — думал он, чувствуя, как немеют пальцы. Внезапно он резко встал. Стул с противным скрипом отлетел назад. — Бакуго? — Киришима поднял голову, его лицо выражало крайнюю степень беспокойства. — Эй, бро, ты куда? Скоро же финал. Кацуки замер у двери. Ребята ожидали вспышки, привычного «Заткнись!» или хлопка дверью, но он лишь бросил через плечо непривычно тихое: — Скоро вернусь. Он вышел в пустой коридор, где эхо его шагов казалось слишком громким. Бакуго шёл медленно, и с каждым шагом в его голове прокручивались моменты их боя. Он вспомнил тот миг, когда её аура изменилась. Она больше не грела — она жалила холодом, превращаясь в колючую ледяную стену. Её шепот, который тогда пробился сквозь грохот его взрывов, теперь звенел в ушах набатом. «Ты ничего не понимаешь... — её слова звучали у него в голове. — Ты думаешь, это так просто — взять и выкинуть голос, который твердит тебе, что ты позор, каждый божий день на протяжении десяти лет?» Бакуго остановился и прислонился спиной к холодной стене, закрыв глаза. Перед внутренним взором возник её взгляд — тот самый, когда она призналась, что он стал единственным, кто по-настоящему «увидел её» за этой кукольной маской идеальной наследницы. Она назвала его по имени. Кацуки. И в этом звуке было столько отчаяния и странного, болезненного признания, что у него до сих пор сводило челюсть. Он вспомнил, как она едва не опустила руки. Момент, когда она была готова сдаться под тяжестью своей семейной ноши, и то, как он пытался достучаться до неё своими ударами, требуя, чтобы она сражалась за себя, а не за чьи-то чужие амбиции. — Чёртова дура... — прошептал он в пустоту коридора. Его бесило то, как она ломалась. Но ещё больше его бесило то, что он, Бакуго Кацуки, который всегда стремился только к победе, сейчас не чувствовал триумфа. Он чувствовал, что ударил по кому-то, кто и так уже был разбит вдребезги задолго до выхода на арену. Как же его бесило это состояние. Бесило, что мысли, которые должны были быть заняты предстоящим финалом с Тодороки, позорно капитулировали перед образом этой девчонки. Какого чёрта я вообще о ней думаю? — злился он, сжимая кулаки. Он никак не мог её прочесть. С самого первого дня она казалась ему ходячим ребусом, который он не просил загадывать. Кацуки сразу раскусил её фальшивую улыбку — ту самую, приторно-вежливую, которой она одаривала всех вокруг. Эти её вежливые словечки и безупречные манеры вызывали у него лишь желание взорвать что-нибудь поблизости. Но он помнил… помнил тот момент на первом этапе, когда Деку вырвался вперёд. Хикари тогда преобразилась всего на секунду. Её взгляд стал яростным, ледяным, пронзительным — в нём не было ни капли той «кукольности», которую она так старательно маскировала. А потом — щёлк! — и она снова стала «идеальной Киношитой». Это злило его. Какая она на самом деле? Что скрывается за этим фасадом? Бакуго ловил себя на мысли, что он одержим желанием содрать с неё этот слой грима, увидеть её искренние чувства, услышать её настоящий голос, а не заученные фразы. Он хотел победить её — да, но не просто выбить с арены, а заставить её быть настоящей рядом с ним. Но теперь всё изменилось. Перед глазами снова возникла та минута у лазарета, когда он пришел туда первым, опередив весь класс. Он стоял в тени, прижавшись к стене, когда услышал голос Исцеляющей Девочки. «... Если она выжжет свои нервные пути окончательно, это приведет к коме. Или, в худшем случае, её сердце просто не выдержит болевого шока и нагрузки. Это может закончиться смертью.» В тот момент Бакуго показалось, что кислород в коридоре внезапно закончился. Он замер, не в силах пошевелить даже пальцем. Горло сдавило невидимым обручем, а в ушах возник гул, перекрывающий все звуки мира. Смерть? Из-за причуды? Из-за того, что она просто хотела доказать что-то этому монстру-отцу? Он стоял там, вцепившись в край формы, и долго не мог осознать сказанное. Мир вокруг него превратился в смазанное пятно. Он не знал, сколько времени прошло, пока голос Киришимы за спиной не вырвал его из этого оцепенения. Ему пришлось надеть свою привычную маску злости, чтобы никто не увидел, как у него дрожали руки. И вот теперь, идя к её палате, он чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Если она умрет или останется овощем, то всё это — фестиваль, победы, его стремление стать номером один — станет бессмысленным пеплом. Потому что он так и не узнал, кто она такая на самом деле. Бакуго замер перед дверью палаты. Рука зависла в паре сантиметров от ручки. В голове набатом стучал приказ Айзавы не входить, а здравый смысл твердил, что она, скорее всего, спит после такого истощения. Какого хера я вообще здесь забыл? — прорычало его внутреннее «я». Но прежде чем он успел развернуться и уйти, сквозь тонкую перегородку донесся вкрадчивый, ледяной шёпот Люмена. Бакуго застыл. — Неужели ты строишь с ним козни против меня? Вы договорились? Он подговаривал тебя проиграть, чтобы унизить меня? Глаза Кацуки расширились. Он ожидал услышать слова поддержки, ну или хотя бы сухое наставление от «Героя Номер Три». Но это? Это звучало как параноидальный допрос. «Козни? Проиграть специально?» — Бакуго почувствовал, как внутри него вскипает первая волна негодования. Он вспомнил её отчаянный, болезненный рывок на арене. Она выжигала себя заживо не ради «козней», а чтобы выжить. — Я даже не видела его! — раздался хриплый, надрывный голос Хикари. — Я не разговаривала с ним... я правда ничего не знаю, отец! Этот крик, полный беззащитности, ударил Бакуго под дых. Он никогда не слышал её такой. Даже когда он прижал её к бетону, она сохраняла остатки гордости. А сейчас она просто умоляла. — Ну да, конечно... Ты у нас одна невинная жертва... Роль сломанной куклы... Но запомни: куклы, которые не выполняют свою функцию, отправляются на свалку. Бакуго стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Пальцы самопроизвольно сжались в кулак, и на ладонях проскочили мелкие искры. «Функция? Свалка?» — в голове Кацуки всё перевернулось. Он смотрел на Люмена по телевизору и видел сияющего лидера, но сейчас, стоя по ту сторону двери, он чувствовал только зловоние гнили. Этот человек говорил о собственной дочери как об испорченном оборудовании. Когда Люмен начал рассуждать о своей «искренности» и о том, что Айзава и Всемогущий — просто «святоши», которые ему не верят, Бакуго едва не рассмеялся от ярости. Конечно, не верят, ты же гребаный психопат, — подумал он, чувствуя, как по венам растекается чистый гнев. Но следующие слова отца Хикари заставили его кровь буквально закипеть: — Но тебя обогнал какой-то мелкий, высокомерный сопляк. Ты проиграла мальчишке, Хикари. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Бакуго затрясло. Он ненавидел, когда его недооценивали, но слышать, как его победу используют как хлыст, чтобы ударять и без того израненную девчонку... Это было за гранью. Он вспомнил, как она отчаянно боролась, как её «Белое сияние» едва не ослепило его. Она была сильной. Сильнее многих, кого он знал. — Ты — слабое звено в нашей цепи. Ты просто... слабая. Это стало точкой невозврата. Бакуго не просто открыл дверь — он буквально ворвался в пространство палаты, вкладывая в этот жест всю ту ярость, которую копил последние несколько минут. Грохот ударившейся о стену двери заглушил финальные аккорды тирады Люмена. Кацуки стоял в дверном проеме, тяжело дыша, его взгляд был диким и колючим. Он видел бледную Хикари, видел её дрожащую руку у виска и то, как она съёжилась под гнетом этого монстра в геройском костюме.

***

Как только дверь с грохотом врезалась в стену, в стерильной тишине палаты имя Бакуго прозвучало почти как выдох облегчения. — Кацуки... — сорвалось с губ Хикари прежде, чем она успела сообразить, что делает. Она смотрела на него широко открытыми, лихорадочно блестящими глазами, и в этом коротком обращении по имени было столько беззащитности, что Люмен медленно, до скрипа зубов, прикрыл глаза. Это имя, произнесенное его дочерью с такой надеждой, раздражало его сильнее, чем само присутствие незваного гостя. Люмен медленно развернулся к Бакуго. На его лицо тут же вернулась та самая «геройская» маска — безупречная, приторно-вежливая, но с ледяным подтоном. Он окинул Кацуки коротким взглядом, и в его глазах на мгновение вспыхнуло узнавание. Бакуго тоже застыл, глядя на мужчину в упор. В голове моментально вспыхнул тот эпизод в переулке. Тот же холодный озон, та же тяжелая, давящая аура, которая заставляла инстинкты кричать об опасности. Теперь, вблизи, сходство было пугающим. Перед ним стоял тот самый человек, который задел его плечом, как мусор, и чья мощь казалась абсолютной, лишенной всякого милосердия. — Вот оно что, — ледяным тоном произнёс Люмен, и на его губах появилась натянутая, пустая улыбка. — Тот самый мальчишка, который устроил шоу на арене. Он сделал шаг навстречу Бакуго, сокращая дистанцию и пытаясь задавить его своим ростом и авторитетом. — Я ценю твое рвение, юный герой. Я понимаю, ты переживаешь о своей однокласснице, это очень... по-геройски. Но сейчас не время для визитов. У нас с дочерью идет важный семейный разговор, который касается только носителей нашей фамилии. Тебе стоит вернуться к своим друзьям. Люмен говорил вежливо, но его взгляд буквально вбивал Бакуго в пол, приказывая подчиниться. Он смотрел на Кацуки как на досадную помеху, на «героическое детишко», которое снова путается под ногами. Бакуго не стал сразу лезть в драку, как делал это обычно. Он чувствовал, что ситуация в этой палате гораздо тоньше и опаснее, чем простой обмен ударами. Кацуки сделал несколько медленных, тяжелых шагов вперед и, словно не замечая исходящей от Люмена угрозы, встал прямо между кроватью Хикари и её отцом. Его широкая спина полностью закрыла девочку от ледяного взгляда Героя Номера Три. Хикари, затаив дыхание, смотрела на этот затылок с колючими пепельными волосами. Впервые за долгое время удушающее давление, исходившее от отца, ослабло. Она почувствовала себя... в безопасности. Глупое, нелогичное чувство, учитывая, что Бакуго сам едва не разгромил её на арене час назад, но сейчас он казался ей нерушимой стеной. — Учитель Айзава скоро будет здесь, — голос Бакуго прозвучал непривычно ровно и холодно. Он не кричал, но в каждой букве слышалась сталь. — Ему чертовски не понравится, что кто-то нарушает покой его ученицы и мешает её восстановлению. Люмен на секунду замер. Его глаза сузились, а челюсти плотно сжались. Само упоминание Айзавы и то, что какой-то подросток указывает ему на правила, заставило его внутреннее высокомерие вскипеть. — Я её отец, мальчик, — процедил Люмен. — Родственникам официально разрешено навещать пострадавших детей. Моё право находиться здесь неоспоримо. А вот твоё присутствие... это грубое нарушение дисциплины. Хикари, видя, как в воздухе буквально начинают проскакивать искры, решилась подать голос. Она знала, что Бакуго не отступит, но также знала, на что способен отец, когда его задевают. — Отец... — тихо прошептала она из-за спины Кацуки. — Пожалуйста. Я... я действительно хочу отдохнуть. Люмен медленно перевел взгляд на дочь. Его «геройская» маска на мгновение дрогнула, сменившись натянутой, почти болезненной улыбкой. — Конечно, дорогая. Я понимаю, — его голос сочился фальшивой заботой. — Я уйду, как только скажу тебе ещё кое-что важное. С глазу на глаз. Пусть только твой... одноклассник соизволит оставить нас и выйти за дверь. Люмен сделал шаг вперёд и протянул руку, намереваясь фамильярно и властно отодвинуть Бакуго за плечо, словно тот был просто мешающим предметом мебели. Но он не успел. Бакуго среагировал молниеносно. Прежде чем ладонь Люмена коснулась его формы, Кацуки вскинул руку и намертво перехватил запястье мужчины. Пальцы Бакуго сжались с такой силой, что кожа на руке Люмена побелела. Хикари испуганно вскрикнула, прижав ладони к груди. Она видела, как по венам на шее отца поползло опасное белое свечение. — Я сказал: я никуда не уйду, — Бакуго смотрел Люмену прямо в глаза. В его алых зрачках не было и тени страха перед «Номером Три» — только бесконечное, жгучее презрение. В этот миг Люмен окончательно сбросил маску. Ему было плевать, что перед ним школьник. Оскорбление от «высокомерного сопляка», который посмел коснуться его без разрешения, сорвало все тормоза. Показная вежливость испарилась, обнажив гнилое, властное нутро. — Да кто ты, чёрт возьми, такой, чтобы сметь трогать меня? — прошипел Люмен, и его аура вспыхнула ослепительным, яростным светом, от которого в палате задрожали стекла. — Ты — никто. Грязь на моих подошвах. Убери свою лапу, пока я не заставил тебя забыть, как пользоваться своей причудой. Бакуго лишь сильнее оскалился в ответ на эту угрозу. Он чувствовал жар, исходящий от руки Люмена, но не ослабил хватку ни на миллиметр. Конфликт перестал быть скрытым — теперь это было открытое противостояние двух хищников. Хикари рванулась вперед, её рука беспомощно потянулась к отцу. Она хотела выкрикнуть, чтобы он остановился, чтобы не трогал Бакуго, но Люмен резко обернулся. Этот взгляд — холодный, лишенный всякого проблеска человечности — заставил её слова застрять в горле. В его глазах светилось немое предупреждение: «Знай своё место». — Я ясно дал тебе понять, щенок, — прошипел Люмен, обращаясь к Кацуки. — Оставь нас и не смей мешать семейному разговору. То, что ты вышел в финал, не дает тебе права на подобную дерзость. Ты здесь никто. Бакуго не дрогнул. Напротив, его губы растянулись в той самой острой, издевательской усмешке, которая обычно доводила его врагов до белого каления. В его взгляде читалось абсолютное отсутствие уважения к статусу «Топ-героя». — «Семейный разговор»? Не смеши меня, «Герой Номер Три». Весь твой пафос — это просто дерьмовая ширма для ничтожества, которое самоутверждается за счёт девчонки, лежащей под капельницей. Люмен резко вырвал руку, его лицо перекосило от ярости, но Кацуки даже не шелохнулся. Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Топ-героя, глядя на него снизу вверх с оскалом дикого зверя. — Знаешь, что я увидел на арене? — голос Бакуго стал низким, хриплым и режущим, как битое стекло. — Я увидел силу, которую ты никогда не сможешь контролировать. А здесь, в этой палате, я вижу только перепуганного слабака в ярком трико, который боится, что его «идеальное наследие» окажется человечнее, чем он сам. Ты не герой. Ты просто старый, выгоревший кусок мусора, который пытается раздуть своё эго, затаптывая собственного ребенка. Тошнит от тебя. Люмен отпрянул, его аура вспыхнула, готовая испепелить наглого мальчишку, но в этот момент в кармане зазвонил телефон. Люмен замер, тяжело дыша, и, бросив на Бакуго взгляд, полный обещания скорой расправы, отошёл к окну. Он заставил себя нацепить маску, отвечая на звонок вежливым, профессиональным тоном, но его свободная рука судорожно сжалась в кулак. В этот момент Бакуго почувствовал резкий, судорожный рывок. Он повернул голову и замер. Хикари вцепилась в его форму мертвой хваткой. Её пальцы побелели от напряжения, а ткань одежды жалобно смялась под её напором. Она не просто держалась — она буквально пыталась спрятаться за него. Её вид, и без того болезненный, стал пугающим: глаза расширены от ужаса, дыхание прерывистое, а по лицу катился холодный пот. Она ничего не сказала, но Бакуго понял всё без слов. Пожалуйста... Не уходи. Только не оставляй меня с ним. Кацуки, пожалуйста... Кацуки почувствовал, как по его собственной спине пробежал мороз. Он никогда не видел, чтобы человек так сильно боялся другого живого существа. В его голове не укладывалось, как кто-то может так дрожать перед собственным отцом. Бакуго стоял как вкопанный. Он не знал, что делать с такой отчаянной уязвимостью. Он ненавидел слёзы, ненавидел слабость, и всё в нём требовало рявкнуть: «Отцепись!», чтобы сбросить это невыносимое напряжение. Но когда он посмотрел в её глаза, полные первобытной мольбы, его ярость на Люмена трансформировалась в холодную решимость. Он накрыл её трясущуюся ладонь своей рукой. — Чёрт. Сказал же, что никуда не двинусь. Заткнись и дыши, Искристая, — рыкнул он, не глядя на неё, но и не пытаясь высвободиться.— Пока я здесь, этот ублюдок и пальцем тебя не тронет. Он снова перевёл взгляд на Люмена, который стоял у окна спиной к ним. Взгляд Бакуго стал еще жёстче. Он понимал, что этот монстр за спиной — не просто соперник на арене. Это враг, которого нужно уничтожить, чтобы этот страх в руках Хикари наконец исчез. Люмен медленно убрал телефон в карман. Секундная заминка позволила ему вернуть на лицо холодную маску самообладания, но в глазах всё ещё плясало опасное, призрачное свечение. Он повернулся к Бакуго, окинув его взглядом, полным брезгливости, словно смотрел на придорожную пыль, которая внезапно посмела заговорить. — На этот раз я прощу тебе твою дерзость, — процедил Люмен, и его голос звучал как скрип металла по льду. — Спишем это на твой переходный возраст и избыток гормонов после финала. Мальчишки твоего типа часто путают наглость с храбростью. Бакуго даже не моргнул. Он стоял, всё ещё ощущая судорожную хватку Хикари. Его оскал стал только шире. — А мне плевать на твоё прощение, — отрезал Кацуки, и в его голосе не было ни капли уважения. — Засунь его себе в глотку вместе со своим сиянием. Люмен замер на пару секунд, буравя Бакуго взглядом. В его голове выстраивалась логическая цепочка, он вспомнил тот момент в коридоре, когда Хикари впервые посмела дерзить ему. Она никогда не смотрела на него с таким вызовом, никогда не позволяла себе лишнего слова. А теперь она цепляется за этого дикаря, как за спасательный круг. Он был уверен — это тлетворное влияние этого выскочки заражает его «идеальный инструмент» вирусом непослушания. Затем Люмен перевёл взгляд на дочь. Его лицо мгновенно преобразилось, натянутая, фальшивая улыбка снова исказила губы. — Отдыхай, Хикари, — произнёс он, и от этого приторного тона по коже пробежал мороз. — Раз уж твой... верный телохранитель так настаивает на тишине. Как только я закончу с делами и репортёрами, я непременно снова навещу тебя. Нам ещё многое нужно обсудить касательно твоего будущего. Он намеренно выделил слово «обсудить», вкладывая в него неприкрытую угрозу. Развернувшись, Люмен направился к выходу. Его шаги, чеканные и тяжелые, эхом отдавались в палате, пока он не скрылся за дверью. Как только звук его шагов стих в коридоре, в лазарете воцарилась оглушительная тишина. Бакуго почувствовал, как хватка Хикари на его форме начала медленно слабеть. Её пальцы, до этого судорожно сжатые, теперь бессильно соскальзывали с ткани. Напряжение, висевшее в воздухе, начало медленно оседать, словно ядовитая пыль. Бакуго, чей позвоночник до этого напоминал натянутую струну, шумно выдохнул сквозь зубы и рухнул на стул рядом с кроватью. — Ну и папаша у тебя, — хрипло бросил он, проводя ладонью по лицу. — Гребаный сияющий психопат. Он повернул голову и посмотрел на Хикари. То, что он увидел, заставило его ярость на секунду притихнуть, сменившись чем-то странным и колючим в груди. Она сидела неподвижно, уставившись в одну точку на одеяле. Её лицо было не просто бледным — оно казалось почти прозрачным в свете ламп, а мелкая дрожь продолжала сотрясать её плечи, несмотря на то что монстр ушел. Бакуго выругался про себя. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным, а сейчас он не знал, как помочь тому, кто сломлен не физически, а изнутри. Заметив на тумбочке графин, он неловко потянулся к нему, налил воду в стакан и, придерживая его широкой ладонью, протянул Хикари. — На, пей. А то выглядишь так, будто сейчас в пепел рассыплешься, — буркнул он. Видя, что её пальцы всё еще слишком сильно дрожат, он, вопреки своей обычной грубости, помог ей придержать стакан, пока она делала судорожные глотки. Хикари подняла на него взгляд, в котором читалось искреннее, ошеломленное удивление. Она не ожидала такой неуклюжей, но явной заботы от того, кто недавно обещал «взорвать её к чертям». Она ничего не сказала, но этот долгий взгляд сказал больше любых слов. Как только Бакуго со стуком поставил стакан на тумбу, Хикари глубоко вздохнула, пытаясь силой воли остановить дрожь. Она закрыла лицо ладонями, пряча глаза, и из-под её рук донесся тихий, почти неразличимый голос: — Кацуки... ты такой дурак. Бакуго опешил. Он ожидал благодарности, очередного вежливого словечка или даже слез, но не этого. Его брови взлетели вверх, а в глазах сверкнуло привычное раздражение. — Чё?! — рявкнул он, подаваясь вперед. — Это с какого хера я дурак? Я тут, между прочим, твою шкуру спасал от этого солнечного удара! Хикари медленно убрала руки от лица. На её губах появилась слабая, невероятно усталая улыбка. Она чуть приподнялась, опираясь на подушки, и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты теперь точно у него в чёрном списке, — произнесла она, и в её голосе прозвучала печаль пополам с горьким восхищением. — Он никогда не забывает обид. Теперь он запомнил тебя как самого высокомерного, наглого и грубого щенка в мире. Он может испортить тебе карьеру, Кацуки. Он может сделать твою жизнь невыносимой только потому, что ты его задел. Бакуго фыркнул, скрестив руки на груди, и откинулся на спинку стула. Его лицо приняло выражение абсолютного безразличия. — Да я хер ложил на его мнение и на его списки, — отрезал он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Ты думаешь, мне нужно одобрение от куска мусора, который светится? Я не считаю этого ублюдка героем. Герои не втаптывают своих детей в грязь за третье место. Поэтому мне плевать на его уважение — я его не заслуживаю и не собираюсь. Он сделал паузу, его взгляд на мгновение стал тяжёлым и мрачным. — И вообще... — добавил он тише. — Я устал слушать это дерьмо, которое из твоей палаты аж в коридор выплёскивалось. Никто не должен так разговаривать с кем-то, кто только что чуть копыта не отбросил на арене. Он посмотрел на неё — на её каштановые волосы, на её усталые, зелёные глаза. В этот момент Бакуго окончательно понял, что его «победа» над ней была самой горькой в жизни, и теперь он не позволит никому, даже «Номеру Три», обесценить то, как она сражалась. Хикари смотрела на Бакуго так, словно видела его впервые. В голове всё ещё эхом отдавался грохот их битвы, но теперь он не пугал её. Она вспоминала, как среди взрывов и ослепляющего света его яростные крики заставляли её сердце биться чаще, вырывая из оцепенения. Он был единственным, кто не смотрел на неё как на «наследницу Люмена». На той арене он видел в ней только бойца. Своего противника. Равную. Он буквально выжег своим пламенем ту невидимую клетку, которую отец строил годами. Он заставил её забыть о голосах в голове, заставил выплеснуть всю ту боль, что копилась под кожей, превращаясь в ядовитое «Белое Сияние». В палате воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь мерным гулом приборов. Хикари глубоко вздохнула, чувствуя, как узел в груди наконец начинает распускаться. — Кацуки... — тихо позвала она. Бакуго, который до этого сосредоточенно изучал свои костяшки пальцев, коротко отозвался: — Чего? — его голос звучал приглушенно, без привычного вызова. — Спасибо тебе. Бакуго замер. Его брови на мгновение взметнулись вверх, а в алых глазах промелькнуло искреннее замешательство. Он привык, что люди на него обижаются, злятся или боятся, но благодарность за то, что он отправил кого-то в лазарет? Это было за гранью его понимания. — Слышь, ты точно головой не ударилась, Искристая? — пробурчал он, пытаясь скрыть неловкость за привычной грубостью, но Хикари не дала ему перебить себя. — Не думай о том, в каком я состоянии, — мягко продолжила она, и её взгляд стал ясным и осознанным. — И не смей винить себя за то, что случилось на арене. Наоборот... ты мне очень помог. Она чуть подалась вперед, и её бледные щёки тронул едва заметный румянец. — Все всегда говорили мне, что я «инструмент» или «будущее семьи». Отец твердил, что я слабая, если не идеальна. Но там, на поле боя, благодаря твоей ярости и тому, как ты не давал мне спуска... я впервые почувствовала себя по-настоящему сильной. Не потому, что я чья-то дочь. А потому, что я — это я. Она улыбнулась — не той кукольной, фальшивой улыбкой, которую она часто показывает, а искренне, хоть и очень устало. — Ты победил меня, Кацуки, но в то же время ты спас меня от самой себя. Бакуго молчал, чувствуя, как его собственные внутренние демоны на мгновение притихли. Его раздражало, когда люди разводили «розовые сопли», но сейчас он видел, что каждое её слово — чистая правда. Он смотрел на эту девчонку и понимал, что её настоящая сила оказалась гораздо мощнее любого «Сияния». Она только что нашла в себе мужество быть искренней перед тем, кто её сокрушил. После этих слов Бакуго издал негромкий, короткий смешок — в нем не было издевки, только странное, колючее удовлетворение. — Пф-ф. Ты действительно странная, Искристая, — бросил он, поднимаясь со стула, и чувствуя, как уши начинают предательски гореть. Его движения снова стали резкими, уверенными, возвращая ему привычный образ. — Мне пора. У меня скоро битва против этого Половинчатого, и я не собираюсь оставлять ему ни единого шанса. Хикари слабо кивнула, чувствуя, как напряжение окончательно покидает её тело. — Удачи, Кацуки. Покажи ему всё, на что ты способен. Бакуго направился к выходу, его тяжёлые ботинки гулко стучали по линолеуму. Но у самой двери он остановился. Его рука уже лежала на ручке, когда он, словно борясь с самим собой, чуть обернулся. Его лицо было в тени, но Хикари видела блеск его алых глаз. — Знаешь... — хрипло произнёс он. — Это была самая лучшая битва за всю мою жизнь. Хикари застыла, её сердце пропустило удар. Услышать такое от Бакуго, который признавал только абсолютное лидерство и собственную исключительность, было равносильно высшей награде. Кацуки заметил её ошеломление и на его лице расплылась та самая характерная, хищная и уверенная ухмылка. — Так что не смей дохнуть в этой койке, — добавил он, и в его голосе прозвучал вызов. — Я надеюсь на реванш как-нибудь. Это было его признание. Без лишних соплей и красивых слов он дал ей понять: он не считает её «слабым звеном», не считает её проигравшей калекой. Для него она осталась опасным, достойным противником, которого он хочет победить снова — в честном бою. Хикари почувствовала, как к горлу подкатил комок, а глаза начало щипать от подступивших слёз. Но это были не те слёзы боли и отчаяния, что лились при отце. Это были слёзы облегчения и обретенной почвы под ногами. Она быстро моргнула, сдерживаясь, и посмотрела на его широкие плечи в дверном проеме. — Мы обязательно сразимся снова, Кацуки, — твёрдо пообещала она, и в её голосе впервые за долгое время зазвучала настоящая, стальная воля. — И в следующий раз я так просто не сдамся. Бакуго ничего не ответил, лишь дёрнул плечом и вышел, закрыв за собой дверь. Хикари осталась в палате одна, но теперь пустота вокруг неё не казалась удушающей. Она ещё несколько секунд смотрела на гладкую поверхность двери, словно пытаясь запечатлеть в памяти его силуэт. Напряжение, которое годами сковывало её плечи, окончательно рухнуло, оставив после себя лишь приятную, очищающую пустоту. Она медленно откинулась на подушки, чувствуя, как мягкая ткань принимает вес её тела. Тихий, едва слышный смешок сорвался с её губ. Он был слабым, немного хриплым, но совершенно искренним. — Вот всегда он так... — прошептала она в пустоту палаты, и на её лице расцвела мягкая, теплая улыбка. — Глупый Кацуки. Она прикрыла глаза, представляя его лицо в тот момент, когда он говорил про «лучшую битву». Столько пафоса, столько напускной грубости и попыток казаться непробиваемым, а за всем этим — прямолинейная, честная душа, которая просто не умеет лгать или притворяться. Он ворвался в её мир, как разрушительный ураган, разнес в щепки клетку, которую строил отец, и наглым образом заявил, что ждёт продолжения. Хикари коснулась пальцами того места на руке, где ещё недавно чувствовала его тяжёлую, горячую ладонь. Запах гари и пороха, кажется, всё ещё витал в воздухе, вытесняя стерильный аромат медикаментов. Её всё ещё пугало будущее. Она знала, что Люмен не оставит её в покое, что фамилия Киношита продолжит тянуть её вниз. Но теперь, вспоминая дерзкую ухмылку Бакуго, она чувствовала, что у неё есть секретное оружие. Не причуда, не свет, а знание того, что кто-то — самый сильный и яростный из её сверстников — верит в неё больше, чем она сама. Она снова коротко рассмеялась, вытирая кончиками пальцев одинокую слезинку, которая всё-таки скатилась из уголка глаза. — Глупый, — повторила она тише, засыпая под мерный ритм мониторов.

***

В кабинете Незу повисла тяжёлая тишина. Директор медленно поставил чашку на стол, и звук соприкосновения фарфора с деревом прозвучал как приговор. — Если физические и ментальные риски перевешивают пользу, — мягко начал Незу, сложив лапки в замок, — мы должны рассмотреть вариант её отстранения. И если ситуация не изменится... возможно, юной Киношите стоит полностью прекратить думать о карьере героя. Ради её собственного выживания. Слова директора ударили по присутствующим сильнее, чем любая причуда. Полночь первая вскочила с места, её глаза за маской сверкнули негодованием. — Директор, это слишком жестоко! — воскликнула она, всплеснув руками. — Мы не можем просто вышвырнуть её, не спросив её мнения. Неужели вы отправите такую талантливую девочку в обычную школу, где она будет чувствовать себя ещё более чужой? — Это лишь предложение, Немури, — спокойно ответил Незу, хотя в его чёрных глазах читалась грусть. — Но это единственный гарантированный вариант, при котором она перестанет методично уничтожать себя. Всемогущий, до этого сидевший неподвижно, поднял голову. Его голос, хриплый и надтреснутый, прорезал тишину: — Поступив так, мы просто опустим ребёнку руки, директор. Всё, ради чего она терпела боль годами, всё, через что она прошла под гнетом отца... всё это станет напрасным. Мы не можем лишить её мечты в тот момент, когда она только начала находить себя. — Она заслуживает быть здесь! — подал голос Сущий Мик, в чьих интонациях вместо привычного драйва звучала глубокая серьёзность. — Её потенциал огромен, и она доказала это всему миру на арене, директор. Айзава всё это время молчал, прислонившись к двери. Его взгляд был направлен в пустоту, а пальцы бессознательно перебирали край шарфа-ленты. Перед его глазами всплывали моменты из жизни класса: как Хикари старалась не выделяться, как она осторожно улыбалась одноклассникам, и тот момент в кабинете Всемогущего, когда она, наконец, сорвала маску. Он вспомнил ту пронзительную, ледяную ауру одиночества, которая окружала её тогда. Шота понимал: UA для Хикари — это не просто школа. Это её единственный шанс на спасение от тирании Люмена, её единственный круг общения, её первая в жизни «семья», где её ценят не за фамилию. Обычная школа стала бы для неё тюрьмой. Айзава медленно выпрямился, и все взгляды в комнате устремились на него. — Директор, — голос Сотриголовы звучал непривычно твердо, без тени его обычной усталости. — Я прошу вас оставить её в моем классе. Незу удивленно приподнял бровь, но промолчал, давая Шоте возможность договорить. — Я видел многих учеников, — продолжал Айзава, решительно глядя в глаза директору. — Но Хикари... она не просто «умная и сильная». В классе 1-А она впервые начала дышать. Если мы сейчас её уберем, мы собственноручно предоставим Люмену новые поводы для того, чтобы он продолжал её ломать. Стоит ей оказаться вне стен UA, и он окончательно превратит её жизнь в ад, оправдывая свою жестокость её «неудачами». Мы станем соучастниками этого процесса. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как Всемогущий прерывисто вздохнул. Полночь и Сущий Мик переглянулись — они понимали, что Айзава прав. Вне контроля школы, без статуса ученицы геройского курса, Хикари окажется абсолютно беззащитной перед волей отца. — Она не просто инструмент, который можно списать из-за дефекта, — продолжал Айзава, не сводя глаз с директора. — В классе 1-А она впервые начала осознавать свою личность. Там у неё есть друзья, которые видят в ней человека, а не «наследницу». Лишить её этого сейчас — значит бросить её в пасть монстру, который только и ждёт момента, чтобы доказать её никчёмность. Шота решительно посмотрел на Незу. — Я даю слово. Я, как её классный руководитель, лично прослежу за каждым этапом её обучения. Мы не будем просто «тренироваться». Мы найдем способ. Мы изменим механику использования её причуд, адаптируем её стиль боя так, чтобы она перестала испытывать эту разрушительную боль. Я не позволю её пути закончиться здесь. Я беру на себя полную ответственность за её безопасность и обучение. Всемогущий посмотрел на Айзаву с нескрываемым уважением, а Полночь облегченно выдохнула. — Вы берете на себя огромную ответственность, Шота, — тихо заметил Незу. — Это моя работа, — отрезал Айзава. — Хикари — моя ученица. И я не собираюсь так просто сдаваться. Айзава стоял непоколебимо, словно щит, закрывающий Хикари от рациональных, но бездушных решений системы. Он видел в ней не проблему, которую нужно устранить, а ребёнка, которого нужно спасти от тирании собственного дома. Директор Незу долго смотрел на своего самого строгого преподавателя, чьё сердце сейчас было обнажено сильнее, чем когда-либо. — Ваша вера в ученицу делает вам честь, Шота, — наконец произнёс Незу, и в его голосе послышалось одобрение. — Что ж... Раз вы готовы поручиться своей репутацией и временем, я не стану возражать. Киношита Хикари остаётся на геройском курсе под вашим личным надзором. Айзава едва заметно кивнул, чувствуя, как внутри разливается холодное спокойствие. Решение было принято. Хикари оставалась в UA, и теперь у неё был защитник, готовый стоять за неё до конца.