Свет, который не греет

Закатное солнце заливало раскинувшийся перед академией UA внутренний двор, окрашивая бетонные дорожки в глубокие янтарные тона. Ученики класса 1-А шумной, уставшей толпой медленно продвигались к главным воротам. Иида, как обычно, усердно размахивал руками, что-то громко объясняя идущему рядом Мидории о важности своевременного повторения теоретического материала. Изуку послушно кивал, но взгляд его то и дело рассеянно соскальзывал куда-то в сторону. Чуть правее от них Киришима шагал, закинув руки за голову, и пытался расшевелить Бакуго, который сегодня излучал едва ли не больше тёмной, взрывоопасной энергии, чем обычно. Хикари и Шото покинули класс первыми, пока остальные ещё собирали вещи, и эта поспешность не укрылась ни от кого. Киришима, скосив глаза на молчаливого друга, задумчиво протянул: — М-да, ну и денёк. Хикари и Тодороки ушли первыми, даже с нами до ворот не пошли... Как думаете, о чём они вообще решили поговорить наедине? На полигоне они выглядели так, будто у них там личная драма на миллион иен. — Вот-вот! Я тоже об этом думала! — тут же оживилась Мина. — Они ведь весь день вели себя странно. Тодороки буквально ходил за ней хвостиком, а Хикари-чан от него шарахалась. — Ага... — тихо добавила Урарака, задумчиво приставив указательный палец к подбородку. — У Хикари был такой вид в раздевалке, словно она изо всех сил пытается что-то скрыть. Она сказала, что это просто соперничество, но... — Ой, да ладно вам, какое соперничество с такими лицами? — Киришима хмыкнул, взъерошив свои красные волосы. — Там явно что-то посерьёзнее. Пока шло это бурное обсуждение, Бакуго не проронил ни слова. Его глаза были сужены, а челюсти сжаты так, что на скулах ходили желваки. Он внимательно сканировал идущих впереди одноклассников, и в момент, когда Киришима упомянул «серьёзный разговор», Кацуки чётко зафиксировал реакцию Деку. Мидория резко вздрогнул, его плечи напряглись, и он тут же поспешно отвёл взгляд в сторону, принявшись с невиданным интересом разглядывать кроны деревьев. Этот задрот точно что-то знает. — Слушайте! А вдруг... — Мина внезапно остановилась посреди дороги, округлив глаза от собственной догадки, и всплеснула руками: — Вдруг это любовное признание?! Ну а что, Тодороки весь такой решительный подошёл, позвал наедине... — ЧЁ-Ё?! — ЧТО?! Голос Кацуки прозвучал как раскат грома, полный чистой, неприкрытой ярости, в то время как Изуку пискнул от неожиданности, чуть не выронив из рук лямку рюкзака. Вся компания тут же замерла на месте. Ребята удивлённо и с явным подозрением уставились на эту парочку. Киришима перевёл взгляд с покрывающегося злым румянцем Бакуго на панически бледнеющего Мидорию, и приподнял брови. — Э-э... чуваки? Вы чего так подорвались? Что с вами обоими вообще? — Да ничего! — Мидория неловко, неестественно громко рассмеялся, судорожно размахивая руками перед лицом и пытаясь сгладить углы. — Просто... Ну какое признание, Ашидо! Это... это вряд ли может быть! Они ведь... они просто одноклассники, и на полигоне была совсем другая атмосфера, так что это точно не то! Абсолютно! — Ну я же просто предполагаю, Мидория, чего ты так разволновался? — Мина надула губы, а затем хитро прищурилась, переводя взгляд на молчащего блондина. — А ведь если подумать... — Очако, не заметив ментальной бури среди парней, неловко улыбнулась, глядя куда-то в пространство. — Я только сейчас поймала себя на мысли, что они... ну, довольно хорошо смотрятся вместе. Оба такие красивые, сильные, спокойные, поступили по рекомендациям... Киришима, до этого внимательно наблюдавший за Бакуго, заметил, как у того от слов Урараки окончательно перекосило лицо от злости. Поняв, что если этот разговор продлится ещё хотя бы десять секунд, школьный двор UA взлетит в воздух, Эйджиро резко шагнул вперёд, заслоняя собой девчонок. — Так, хорош молоть чепуху! — громко и натянуто хохотнул Киришима, активно жестикулируя ребятам, чтобы те закрыли тему. — Это всё полная ерунда! Нашли время для сплетен, нам к экзаменам готовиться надо, а вы тут романы крутите. Забудьте! — Тц, статисты, — Бакуго яростно цыкнул сквозь зубы, резко развернулся на пятках и широкими, тяжёлыми шагами направился совершенно в противоположную сторону — прочь от главных ворот и трамвайной станции. — Эй, Бакуго! — удивлённо крикнул ему вслед Киришима, делая пару шагов догоняющим движением. — Ты куда погнал? Разве нам не до одной станции ехать? — Отвали, дерьмоволосый! Мне нужно пройтись другим маршрутом, не хрен за мной тащиться! — не оборачиваясь, злобно бросил Кацуки. Его фигура стремительно удалялась по боковой аллее. — М-да... Странный он какой-то сегодня. И злой больше обычного, — Мина проводила его взглядом, поёжившись. — Будто его любимую игрушку сломали. Мидория стоял неподвижно, провожая взглядом широкую спину своего друга детства. Он слишком хорошо знал Кацуки, чтобы понимать: Бакуго сейчас находился на грани взрыва не из-за пустых слов Ашидо, а из-за того, что чувствовал себя выброшенным за борт какой-то важной тайны. Тайны, которая напрямую касалась Хикари. — Ребята, извините! Я... я вспомнил, что мне нужно срочно заскочить в один магазин в той стороне! — быстро, сбивающимся от волнения голосом протараторил Мидория, поправляя рюкзак. — Увидимся завтра! Пока! Не дожидаясь ответа от ошарашенных Ииды и Урараки, Изуку сорвался с места и быстрым бегом припустил следом за Бакуго, надеясь догнать его до того, как тот окончательно скроется за поворотом. Он резко свернул за угол главного корпуса, высматривая среди густеющих закатных теней знакомую колючую шевелюру. Мидория прекрасно понимал, что лезть к Кацуки в таком состоянии — чистой воды самоубийство, но оставить всё как есть просто не мог. Наконец, впереди, на длинной пустынной аллее, показался силуэт. Бакуго шёл напролом, чеканя каждый шаг, словно пытался расколоть подошвами асфальт. — Каччан! Погоди! — крикнул Изуку, срываясь на быстрый бег. Услышав ненавистное прозвище, Бакуго резко затормозил. Он медленно, со зловещим скрипом развернулся на пятках. Его лицо исказилось в глубоком недоумении и ярости, а багровые глаза опасно сузились. — Чё тебе надо, Деку?! — хрипло рявкнул он, когда Мидория, запыхавшись, остановился в паре метров от него. — Жить надоело? Какого хрена ты за мной увязался?! Изуку сглотнул, судорожно сжимая лямки рюкзака, но взгляда не отвёл. — Я... я просто подумал... Каччан, ты ведь с самого утра сам не свой. Ты выглядишь очень... расстроенным. И злым. Даже сильнее, чем обычно. Бакуго на секунду замер, а затем шумно, раздражённо выдохнул через нос, задирая голову к небу. Чёртов Деку. Вечно он лезет со своей дурацкой эмпатией туда, куда его не просят. Кацуки и сам прекрасно знал, почему его внутренности сегодня полыхали адским пламенем. С самого утра его жрало изнутри то, как сильно и быстро этот придурок продвинулся на стажировке. А теперь ещё и эта херня на практическом уроке... Какая-то непонятная, глухая, удушающая ярость из-за ситуации между Искристой и Половинчатым. Их секреты, их переглядывания, этот её полный боли взгляд, доставшийся двуликому ублюдку... Всё это свивалось в один тугой узел. — Не твоё грёбаное дело, — процедил Кацуки, резко разворачиваясь спиной к Изуку и делая шаг вперёд. — Проваливай домой, задрот. Но Мидория кожей чувствовал: что-то было глубоко не так. Оставлять Каччана один на один с этой злостью было нельзя. Повинуясь внутреннему импульсу, Изуку быстро подбежал к нему со спины и решительно положил руку на его плечо. — Каччан, постой! Неужели... неужели это как-то связано с Хикари? Эта фраза подействовала как детонатор. Бакуго взорвался мгновенно. Он резко, с силой дёрнул плечом, буквально отшвыривая руку Мидории, и развернулся, угрожающе надвигаясь на него. — При чём тут вообще эта Искристая, а?! — бешено зарычал Кацуки. — Какого хера ты меня трогаешь?! Руки лишние завелись, а, Деку?! Я тебе их живо оторву! — Но Каччан! — не отступал Мидория, хотя его знатно потряхивало от страха. — Если дело не в ней, тогда из-за чего ты такой расстроенный?! — Как же ты меня ЗАДРАЛ! — Бакуго со всей силы пнул подвернувшийся под ногу камушек, заставив его со свистом улететь в кусты, и яростно зашагал вперёд по аллее. Чёрта с два я покажу этому придурку, что переживаю! — бешено крутилось в голове у Кацуки, пока он сжимал кулаки в карманах до хруста костей. — Чёрт... Да я сам себе в этом признаваться не хочу! Какого хрена меня вообще волнует, о чём они там шепчутся?! Почему меня так волнует от одной мысли, что Половинчатый лезет к ней?! Внезапно Бакуго резко остановился как вкопанный, едва не споткнувшись. Его взгляд намертво приковался к развилке впереди, скрытой густыми декоративными кустами. Мидория, едва успев притормозить, недоуменно нахмурился и сделал шаг к нему. — Каччан, ты чего?.. — Заткнись, Деку, — непривычно тихо, но приказным тоном процедил Бакуго, даже не повернув головы. Изуку удивлённо моргнул и осторожно заглянул из-за его плеча вперёд, сквозь листву деревьев. Чуть дальше по тропинке, медленным, тяжёлым шагом шли Хикари и Тодороки. Они двигались на некотором расстоянии друг от друга, погружённые в гнетущее, тяжёлое молчание. Хикари шла, обняв себя руками за плечи, словно ей было холодно, а Шото держался чуть позади, хмуро наблюдая за её движением. Мидория поражённо округлил глаза. Он медленно перевёл взгляд на профиль Бакуго. Лицо Кацуки было каменным, глаза горели опасным, мрачным огнём, а дыхание стало тяжёлым. Изуку всё понял. Пазл в его голове окончательно сложился. — Каччан... — выдохнул Мидория, и в его голосе проскользнула чистая, ошарашенная догадка. — Ты... ты собираешься их подслушивать? Бакуго искоса прошёлся по нему убийственным, диким взглядом, в котором сквозь ярость на долю секунды промелькнуло глухое, упрямое признание. Он не ответил, лишь сильнее вжал голову в плечи и сделал бесшумный шаг ближе к тени раскидистого дерева, не сводя глаз с макушки Хикари. Изуку сжал кулаки, окончательно убедившись в своей правоте. Дело действительно было в этом. Каччана разрывало от того, что Хикари медленно, но верно становилась центром его собственной, неконтролируемой бури.

***

Хикари резко остановилась посреди пустой аллеи. Сжав кулаки, она сделала глубокий вдох и медленно развернулась к Шото. Между ними снова пролегло то самое тяжёлое, давящее расстояние, но бежать дальше было некуда. — О чём ты хотел поговорить, Тодороки? — тихо спросила она, силясь вернуть голосу прежнее равнодушие, хотя внутри всё дрожало. Шото остановился в двух шагах от неё. Солнечные лучи ложились на его двухцветные волосы, но взгляд оставался серьёзным и тёмным. — Я хочу продолжить наш разговор на полигоне. До конца. Хикари горько вздохнула и устало прикрыла глаза, чувствуя, как силы окончательно покидают её. — Почему... почему ты такой настойчивый, Тодороки? — в её голосе проскользнуло искреннее, измученное недоумение. — Почему ты так сильно, просто одержимо хочешь поговорить со мной? Разве мы не можем просто оставить всё как есть? — Я уже говорил тебе, — твёрдо ответил Шото. — Я не хочу оставлять тебя один на один с тенью твоего отца. И я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко. Я слишком хорошо знаю, каково это — выть от бессилия в пустой комнате, думая, что весь мир против тебя. Хикари опустила голову, уставившись на носки своих туфель. Пылинки кружились в золотом свете у самой земли, и этот мирный пейзаж казался ей сейчас чужим. — Зачем? — её голос упал до едва различимого шёпота. — Почему ты так переживаешь за меня? Чего ты хочешь добиться этим? Я... я действительно не понимаю тебя. Какая тебе разница до моих проблем? Тодороки несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. В тишине аллеи было слышно только шуршание листьев от лёгкого ветра. Из-за густых кустов позади них Бакуго затаил дыхание, ловя каждое слово, а Мидория взволнованно прижал ладонь к груди. — В первый же день в академии UA, — негромко начал Шото, и Хикари инстинктивно напряглась. — Вечером, я возвращался домой. И тогда, я увидел девушку. Ей было очень плохо. Она сидела на земле, её всю трясло, и казалось... казалось, она вот-вот потеряет сознание от истощения или боли. Хикари ощутимо вздрогнула. Вся кровь отхлынула от её лица, а в памяти вспышкой воскрес тот вечер. Она осознала, о чём именно он говорит. — Я тогда ещё не знал, что это ты, — продолжал Шото, его голос звучал ровно, но в нём сквозила затаённая грусть. — Я просто подумал, что человеку нужна помощь. Я подошёл ближе, протянул тебе бутылку воды и спросил, всё ли хорошо. Но когда ты подняла голову... когда ты оттолкнула мою руку... Ты сказала, что тебе не нужна моя помощь. И при этом посмотрела на меня так... будто я был твоим самым злейшим врагом. Хикари зажмурилась, судорожно сжав пальцами ткань своей юбки. Ей хотелось заткнуть уши, но Шото не останавливался. — После того момента, что бы я ни делал, как бы ни пытался заговорить или помочь, ты каждый раз отталкивала меня. Сбегала, злилась, закрывалась за этой своей идеальной фальшивой улыбкой. И это закономерно подтолкнуло меня к мысли, что ты меня ненавидишь. Из-за моего отца, из-за моего статуса... не знаю. Но при всём этом... ты тоже была той, кто помог мне, Киношита. Ещё до Спортивного фестиваля, до того, как всё изменилось. Ты была самой первой, кто прямо в лицо сказала, что эта причуда — моя. Не Старателя. Только моя. Хикари посмотрела на него, не понимая, что он хочет этим сказать. — Твоя фраза тогда напрочь выбила меня из колеи, — Шото слабо, едва заметно улыбнулся одними уголками губ, и в этой улыбке было столько чистой благодарности, что у Хикари перехватило дыхание. — Твои слова засели у меня в голове глубже, чем я готов был признать. И когда на стадионе Мидория повторил мне в точности то же самое... мой огонь наконец вырвался наружу. Именно после твоих и его слов я смог принять себя. Принять свою левую сторону. Ты спасла меня от моей собственной слепой ненависти, Киношита. Так почему теперь ты не позволяешь мне спасти тебя? Тодороки смотрел на Хикари так, словно видел её насквозь — сквозь все слои парадных масок, вежливых улыбок и фальшивого спокойствия, которое она так тщательно выстраивала годами. — Я много думал об этом, Киношита. И затем я окончательно понял... Мы ведь с тобой похожи. Наши отцы... Старатель и Люмен, — на имени отца Хикари Шото едва заметно нахмурился. — Они всю жизнь безумно, одержимо гоняются за чёртовыми рейтингами. Для них важно только то, кто стоит на первой, второй или третьей строчке. Они мерились своей силой, своим влиянием, а в итоге... в итоге за их амбиции и эгоизм расплачивались мы. Дети, которых они превратили в инструменты. Дети, которые каждую ночь страдали на тренировочных полигонах, захлёбываясь слезами и собственной кровью из-за того, что были «недостаточно идеальными». Каждое слово Тодороки падало на душу Хикари тяжёлым, раскалённым камнем. Перед глазами против воли начали вспыхивать фантомные образы: разбитые в кровь колени на холодном полу, презрительный голос Люмена и удушающее, жгучее чувство собственного бессилия. — Но я смог перешагнуть через это, — Шото уверенно поднял свою левую руку, и на кончиках его пальцев на мгновение показалось слабое, тёплое оранжевое пламя, тут же погасшее. — Благодаря тебе и Мидории на Спортивном фестивале я принял свою левую сторону. Я понял, что эта сила принадлежит мне, а не ему. Я выбрался из этих оков, Киношита. Я больше не инструмент Старателя. И именно поэтому... именно поэтому я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как ты продолжаешь уничтожать себя ради Люмена. Я хочу, чтобы ты тоже выбралась из этой клетки. Чтобы ты перестала нести это проклятие в одиночку... — Хватит! — внезапно воздух взорвался резким, отчаянным вскриком. Мидория от неожиданности сильно вздрогнул, едва не выдав их присутствие, а Бакуго удивлённо приоткрыл рот. Чёртова Искристая, которая всегда, абсолютно в любой ситуации оставалась приторно-милой, вежливой и мягкой, сейчас кричала. Они впервые в жизни слышали, как её голос срывается на такой пронзительный, вибрирующий от боли ультразвук. В её интонациях не осталось и капли тепла — только глухая, леденящая душу стужа. Тодороки замолчал на полуслове, поражённо замерев. — Хикари... — Хватит! Замолчи! Хватит говорить об этом! — перебила его Хикари. Она резко, судорожно вскинула руки и с силой прижала ладони к ушам, словно пытаясь физически заблокировать его голос, вычеркнуть эти слова из своего сознания. Её аура, обычно золотистая и тёплая, сейчас хаотично, рвано пульсировала колючим, ослепительно-белым светом. Она тяжело, прерывисто дышала, а всё её тело мелко, неудержимо трясло. — Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула она, глядя на Шото безумным, полным отчаяния взглядом. — Вообще ничего не понимаешь, Тодороки! Ты думаешь, всё так просто?! Думаешь, можно вот так легко взять, перешагнуть через десять лет ада и стать свободной?! Ты понятия не имеешь, каково это! У меня... у меня не осталось ничего, кроме этого голоса в голове, который жрёт меня каждый божий день! Перестань лезть в мою жизнь! Перестань притворяться, что тебе есть до меня дело! Хикари задыхалась от собственной откровенности, от того, насколько грязной и беспомощной она сейчас выглядела перед парнем, которого годами считала своим главным кошмаром. Она согнулась пополам, пряча лицо в ладонях, пока её плечи судорожно содрогались от беззвучных слёз. Шото стоял неподвижно, потрясённый этой внезапной вспышкой чистой боли. — С самого детства… — её голос сорвался на хриплый, надломленный шёпот, сквозь который проступали слёзы. Она судорожно вздохнула, уставившись на свои дрожащие ладони. — Каждый божий день в тренировочном зале, когда у меня не получалось удержать поток света, когда я падала от усталости… Знаешь, чьё имя я слышала? Твоё, Тодороки. Отец постоянно, безостановочно ставил тебя мне в пример, — продолжала она, и из её груди вырвался горький, болезненный смешок. — «Смотри, Шото уже в пять лет идеально контролирует причуду! Смотри, как двигается сын Старателя! А ты? Ты ленивая, медлительная, бесполезная кукла!» Он вдалбливал мне в голову, что ты сильнее, умнее, идеальнее во всём… А я — просто его самая большая ошибка. Полная противоположность «шедевра». Я росла с мыслью, что моё существование — это позор для фамилии Киношита, потому что я не могу догнать какого-то мальчика, которого я даже никогда не видела! Тодороки слушал её, и каждый звук её голоса отзывался в его сердце глухими ударами. Теперь он окончательно убедился в том, какова была истинная причина её ненависти. Это не была слепая злоба к нему как к человеку. Это была выстраданная годами обида ребёнка, которого сломали об чужой, недосягаемый идеал. Он, сам того не зная, разрушал её жизнь одним своим существованием. — А потом… на том самом первом уроке Всемогущего… — Хикари зажмурилась, и её плечи судорожно взрогнули от накатившего воспоминания. — Ты победил меня. С такой лёгкостью, так небрежно впечатал меня в лёд и ушёл. Ты даже не заметил, как раздавил меня. А дома… дома отец устроил мне ад. Тренировки стали в сто раз хуже. Он выжигал меня изнутри, говоря, что я проиграла тому, ради победы над кем меня создавали! Её пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти вонзились в кожу до белых костяшек. — Я просто… я просто хотела, чтобы он хотя бы раз… хотя бы один-единственный раз посмотрел на меня не как на бракованный инструмент! Чтобы я получила от него хотя бы обычную, тёплую, гордую улыбку… Но как бы я ни старалась, как бы ни сдирала кожу на тренировках, сколько бы ни улыбалась на камеры ради его рейтинга… Я никогда этого не получала. Для него я всегда оставалась пустым местом. За густыми кустами Изуку прижал ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу всхлип. По его щекам катились горячие слёзы. Ему безумно, до боли в груди хотелось плакать, слыша этот отчаянный, надрывный голос. Его страшные подозрения подтвердились. Он был прав. С самого Спортивного фестиваля он чувствовал, что за безупречной улыбкой Хикари скрывается та же удушающая тьма, то же искалеченное детство, через которое прошёл Тодороки. Это было ужасно — осознавать, что ещё один их близкий человек нёс на себе эти невидимые, кровавые шрамы от рук собственного родителя. А… Кацуки не шевелился. Он стоял, скрытый тенями листвы, и просто смотрел на неё. Внимательно, неотрывно, ловя каждое рваное дыхание Хикари. Его глаза горели мрачным, тяжёлым огнём. Он слушал её исповедь, и внутри него всё переворачивалось. Она дралась с призраками, которые до сих пор держали её за горло. Внезапно Хикари судорожно вцепилась пальцами в ткань своей школьной рубашки прямо в области сердца, так сильно, что пуговицы опасно натянулись, а ткань смялась в её кулаке. Ей казалось, что если она не зажмёт эту рану, её грудная клетка просто разорвётся от боли. — Почему?.. — прошептала она, и перед её глазами, пробивая темноту, вспыхнуло лицо мамы. Её мягкая, ласковая улыбка из далёкого прошлого.

«Оставайся моей солнечной девочкой, Хикари…»

Но следом за теплом в сознание ворвался оглушительный, замораживающий холод похоронного зала. Чёрное платье. Косые, осуждающие взгляды родственников. Одиночество. И леденящие слова отца.

«Ты — моё самое большое разочарование, Хикари.»

— Почему?! — уже громче, с нечеловеческим отчаянием повторила она. Хикари резко, рывком подняла голову, уставившись на Шото. Её лицо было мокрым от слёз, а в глазах горела такая дикая, обнажённая, кровоточащая боль, что у Тодороки перехватило дыхание. В этом взгляде была вся её искалеченная жизнь. — Почему постоянно… почему каждый раз именно ты оказываешься впереди?! — выкрикнула она, и её голос сорвался на болезненный хрип. — Почему ты забираешь всё?! Сначала любовь моего отца, потом победу, а теперь… теперь ты приходишь и говоришь, что принял себя и стал свободным?! Пока я продолжаю гнить в этом аду! За что ты так со мной, Тодороки?! Почему это должен быть именно ты?! Её финальный крик эхом разнёсся по пустынной улице, растворяясь в наступающих сумерках и оставляя после себя лишь звенящую, удушающую тишину, полную чужого, невыносимого горя. Хикари стояла, судорожно сжимая ткань рубашки на груди, её плечи мелко подрагивали, а слёзы продолжали катиться по щекам. Она ждала чего угодно — новой ледяной отстранённости, ответной вспышки гордости или, что хуже всего, жалости. Но Шото сделал то, чего она никак не ожидала. Он не отшатнулся. Напротив, Шото сделал шаг назад, выпрямил спину, а затем резко и глубоко поклонился ей. ​— Прости меня, — его голос, глухой и плотный, прорезал тишину. — Прости меня, Хикари. Извини за то, что одним своим существованием, сам того не зная, я делал твою жизнь невыносимой. Извини, что из-за меня тебе приходилось страдать. ​Хикари замерла на полуслове, так и не опустив руку от груди. Её заплаканные глаза удивлённо округлились, а губы слегка приоткрылись. Этот жест застал её врасплох, полностью обезоружив. ​Шото медленно выпрямился. На его лице не было и следа прежней гордости — только глубокая, затаённая скорбь. — Ты думаешь, я впереди? — тихо заговорил Шото. — Хикари… пока твой отец ставил меня тебе в пример и восхищался моими успехами, мой собственный отец запирал меня в четырёх стенах и избивал до тех пор, пока меня не выворачивало прямо на полу. Хикари растерялась от такого внезапного, пугающего откровения. Смотря на него широко раскрытыми, полными слёз глазами, она едва слышно выдохнула: — Тодороки... о чём... что ты такое говоришь?.. Но Шото не остановился. Он сделал шаг ближе, и шрам вокруг его левого глаза сейчас казался багровым клеймом. — Тот Шото, которого тебе ставили в пример не был гением, — продолжал он, и на его губах проступила горькая, болезненная усмешка. — Это был испуганный, затравленный ребёнок, который ненавидел каждую секунду своего существования. Который просыпался по ночам от кошмаров и до безумия ненавидел зеркала. Моя мама… она не выдержала этого ада. Она вылила на меня кипяток, потому что правая, левая сторона… само моё лицо напоминало ей о Старателе. Хикари пыталась сдержать рвущийся наружу вскрик. Да, она знала общую, сухую картину его семейной драмы. Но слышать это сейчас из его собственных уст, стоять в метре от него и видеть эту неподдельную, живую, кровоточащую боль на его лице… Это было невыносимо. Внутри неё поднялась волна такого острого, удушающего стыда, что ей стало дурно. Она ведь годами взращивала в себе ненависть к нему, считала его избалованным фаворитом судьбы, пока он точно так же выл от бессилия в своём собственном домашнем аду. Ей стало ужасно, непередаваемо плохо от собственной слепоты. — Мы оба были на самом дне, — тихий голос Шото вернул Хикари в реальность. — Я не впереди тебя. Я никогда там не был. Я стою прямо здесь, в том же самом аду, в котором копошатся наши отцы. Но я больше не хочу там оставаться. И тебя я там не оставлю. Тодороки сделал ещё два шага и медленно опустился перед ней на одно колено. Он сделал это намеренно — чтобы не возвышаться над ней, как это всегда делали Люмен или Старатель, превращая свой рост в символ абсолютной власти. Он уменьшил себя перед ней, становясь равным, беззащитным. Шото протянул к ней свою правую руку — ладонью вверх. На ней не было ни льда, ни пламени. Только тепло человека, готового разделить чужую ношу. — Помнишь, что ты сказала мне тогда в коридоре, перед фестивалем? — спросил он, заглядывая ей в самую душу. — Ты сказала, что моё пламя — моё собственное, а не Старателя. Так почему ты отказываешь в этом праве себе? Твой свет... этот ослепительный, невероятный свет, который я видел на уроках и в Хосю... это не свет Люмена. Это твой свет, Хикари. Твой отец может отнять у тебя детство, может заставить тебя улыбаться на камеры, но твою душу он забрать не в силах. Хватит сиять для его рейтингов. Сияй ради себя. Она смотрела на его протянутую ладонь, и её сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Обручи, сковывавшие её столько лет, начали с треском лопаться под напором его искренности. Перед ней сидел не «сын Старателя», не её проклятие и не соперник. Перед ней был просто Шото. — Тебе больше не нужно улыбаться передо мной, перед ребятами, если тебе больно, — мягко произнёс он, и его пальцы слегка потянулись к ней. — Давай просто... оставим всё это в прошлом. Заглушим эти голоса вместе. Почему бы нам не начать всё сначала, прямо сейчас? Будто мы никогда не знали друг друга до этого дня. Будто мы просто познакомились на этой аллее. Давай начнём заново... Хикари. Прими мою руку. Сквозь пелену слёз Хикари неотрывно смотрела на его протянутую ладонь. Сердце в её груди совершало судорожные, болезненные удары, словно пыталось вырваться из той самой тесной клетки, в которую её запер отец. Ей было страшно. Страшно сделать этот шаг, страшно довериться человеку, которого она так долго считала своим главным проклятием. Но обручи воспитания Люмена, сковывавшие её волю, окончательно лопнули. Хикари сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь, и медленно, почти несмело потянулась в ответ. Её тонкие пальцы опустились на его широкую ладонь. Она шмыгнула носом, стирая свободной рукой остатки жгучих слёз со щёк. Изнуряющая, леденящая стужа, только что бушевавшая в её душе, начала стремительно таять. Хикари подняла на него взгляд, в котором больше не было ни капли прежней отстранённости или фальшивого блеска. И впервые за все их редкие, болезненные встречи её губы тронула улыбка — настоящая, искренняя, чуть дрожащая, но невероятно мягкая. — Ты действительно очень добрый, Шото… — едва слышно прошептала она. В этот момент она окончательно признала: перед ней больше нет идеального ориентира или сына Старателя. Перед ней был парень, который разделил с ней её тьму. Услышав своё имя из её уст и увидев эту чистую, лишённую притворства улыбку, он почувствовал, как тяжёлый груз вины, давивший на него долгое время, наконец спал с его плеч. Шото улыбнулся ей в ответ, а затем плавно поднялся с одного колена и аккуратным движением потянул Хикари вверх, помогая её ослабевшим ногам обрести опору на твёрдой земле. Бакуго стоял неподвижно, уставившись в землю. Слова Хикари о том, как её годами ломали об чужой идеал, как заставляли гнаться за тем, кто вечно маячит впереди, проросли внутри него ядовитыми семенами. В его груди тупой, знакомой болью отозвалось то, в чём он боялся признаться даже самому себе. «Почему каждый раз именно ты оказываешься впереди?» — этот крик до сих пор звенел у него в ушах, но Кацуки слышал в нём собственный голос. Он почувствовал эту странную, удушающую связь с Хикари. Ведь он сам, чёрт бы его побрал, в последнее время только и делал, что одержимо сравнивал себя с Деку. Этот никчёмный, трусливый задрот, который всю жизнь путался под ногами, теперь стремительно уходил вперёд, оставляя Кацуки позади. Каждый раз, когда Деку становился сильнее, Бакуго ощущал себя ничтожным, слабым и беспомощным — точно так же, как Хикари перед Шото. Это осознание собственной уязвимости жгло изнутри, заставляя кулаки сжиматься до хруста в костяшках. Кацуки настолько ушёл в свои мрачные мысли, бездумно глядя под ноги, что не сразу заметил, как обстановка изменилась. Внезапно он почувствовал, что над ним кто-то тяжело, нависающе склонился, перекрывая и без того скудный вечерний свет. А секундой позже до его правого плеча донеслось странное, быстро распространяющееся ощущение сырости. Бакуго медленно, с нарастающим раздражением повернул голову и замер. Прямо над ним, бесцеремонно уткнувшись носом в его плечо, навис Мидория. Из глаз Деку сплошным потоком хлестали слёзы, которые уже успели образовать на школьной форме Кацуки внушительное мокрое пятно. Парень буквально содрогался от беззвучных, а теперь уже и вполне звучных рыданий. — Какого хера?! — прошипел Бакуго, взрываясь за долю секунды. — Ты чё надо мной навис, задрот припизнутый?! И какого дьявола ты поливаешь мой пиджак своими соплями?! — П-прости, Каччан… — всхлипнул Мидория, размазывая слёзы по лицу, но даже не думая отстраняться. — Просто… просто я не ожидал… Я и подумать не мог, что Хикари носит в себе такую ужасную боль! Она ведь всегда, абсолютно всегда улыбается, со всеми так добра… а тут это… Оказывается, ей было так тяжело! И при всём этом она находит в себе силы оставаться такой сильной и яркой! Это… это просто… А-а-а-а-а! Деку зарыдал с новой, утроенной силой, уже вовсю сотрясая плечи Бакуго. — Да харе рыдать, придурок! — окончательно взбесился Кацуки, чувствуя, как у него дёргается глаз. — Я тебе, по-твоему, подушка для слёз?! Щас сам у меня разрыдаешься, но уже от боли! Бакуго яростно схватил Мидорию за шиворот, намереваясь с силой отпихнуть от себя этот плачущий фонтан. Он резко дёрнул парня в сторону, но не подрасчитал траекторию. Нога Кацуки зацепилась за какой-то дурацкий, коварно торчащий из земли корень дерева. Потеряв равновесие, Бакуго взмахнул руками, увлекая за собой запутавшегося в собственных ногах Деку. С оглушительным грохотом, ломая сухие ветки и сшибая несчастные кусты, оба парня покатились по земле. На аллее мгновенно воцарилась тишина. Шото и Хикари одновременно вздрогнули и синхронно повернули головы на шум. На их лицах застыло абсолютное, неподдельное недоумение. Из кустов на них смотрела примятая листва и две пары торчащих кроссовок. Мидория, оказавшийся снизу и придавленный сверху разъярённым Кацуки, робко высунул голову из-за ветки, встретился взглядом с потрясёнными одноклассниками и тихо, пискляво произнёс: — Ой… Привет. Бакуго, у которого пол-лица было в земле, а в волосах застрял сухой лист, медленно прикрыл глаза. Внутри него всё клокотало от удушающего, праведного гнева. Он сделал глубокий вдох и глухо, сдерживая желание взорвать эту фразу вместе со всем полушарием, процедил: — Как же ты меня бесишь, Деку… Тодороки на секунду буквально лишился дара речи. Его лицо вытянулось от крайнего удивления. Он перевёл взгляд с застрявшего в ветках Деку на поднимающегося из грязи Кацуки, моргнул и совершенно растерянно спросил: — Что… что вы двое здесь делаете? Мидория, осознав весь масштаб катастрофы, подскочил с земли как ошпаренный, яростно отряхивая школьные брюки и отчаянно замахав руками перед собой. Его лицо в один миг перекрасилось в пунцовый цвет. — Т-Тодороки! Хикари! Простите! Пожалуйста, простите нас! — затараторил Изуку. — Мы честное слово не хотели прерывать ваш разговор! Мы… мы просто шли мимо! Мы возвращались домой после уроков, честно-честно! Мы вовсе не собирались подслушивать! В этот момент Бакуго, угрюмо отряхивая пиджак от прилипших листьев, медленно привстал на одно колено. На его лбу вздулась огромная вена. Он даже не посмотрел на Шото, а лишь повернул голову к Мидории и угрожающе бросил взгляд. — Заткнись, Деку. Просто завались. — А? Что?.. — Мидория непонимающе моргнул, оглянувшись на Кацуки, и только через пару секунд до его доверчивой головы дошёл смысл собственной фразы. «Мы вовсе не собирались подслушивать» в данном контексте звучало как чистосердечное признание. Изуку резко округлил глаза, в ужасе прикрыл рот ладонью и виновато отвёл взгляд в сторону, понимая, что с потрохами выдал их. Шото тяжело, обречённо выдохнул, прикрыв глаза рукой и слегка покачав поражённой головой. — Вы... вы слушали весь наш разговор, да? — тихо констатировал он очевидное. Хикари стояла рядом с Шото, словно громом поражённая. Её недоумение стремительно сменялось подступающей паникой. Из этой нелепой, хаотичной реакции парней и сбивчивых оправданий Изуку всё стало ясно: они сидели в этих чёртовых кустах с самого начала. С первых секунд. Её бледное, всё ещё мокрое от слёз лицо тут же вспыхнуло густым, обжигающим румянцем от дикого стыда и неловкости. Сердце рухнуло куда-то в пятки. Она совершенно не ожидала такого поворота. Неужели… неужели они услышали всю её тираду? Весь этот позорный, истеричный крик о её отце, о её зависти к Тодороки, о её слабости? А что самое страшное, самое невыносимое для её гордости — они увидели её слёзы. Те самые слёзы, которые она годами, сдирая ногти в кровь, прятала за приторно-милыми улыбками от всего мира. Её слабость выставили напоказ перед парнем, которого она уважала, и перед Бакуго, чьего презрения она боялась больше всего на свете. — О боже… — едва слышно пробормотала Хикари. Она тут же резко, судорожно отвернулась от них, пряча лицо, и начала поспешно, почти агрессивно размазывать слёзы по щекам рукавами своей школьной рубашки. Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, сбежать. — Зачем… зачем вы вообще подслушивали? — тихо, сдавленно спросила она в пустоту, и в её голосе, помимо обиды, послышалась глубокая, детская уязвимость. Она чувствовала себя абсолютно обнажённой перед ними. Мидория, увидев, как сильно она ранена и как отчаянно пытается скрыть свою слабость, растерянно сделал несколько шагов по направлению к Хикари. Он протянул руку, желая как-то поддержать её, но вовремя остановился в паре метров, понимая, что сейчас любые прикосновения или жалость сделают ей только хуже. Ему было невыносимо видеть её такой — без её привычного солнечного света. Изуку виновато опустил голову, мельком посмотрел на хмурого, молчаливого Бакуго, который продолжал буравить землю взглядом, и снова искренне, с глубоким сожалением обратился к девушке. — Прости нас, Хикари… Мы действительно не хотели подслушивать. Мы просто… правда, просто проходили мимо, услышали голоса и испугались, что что-то случилось. Вот и всё… Прости, что заставили тебя чувствовать себя так. Бакуго искоса посмотрел на Мидорию, всё ещё стоявшего со склонённой головой, и про себя мрачно усмехнулся. Чёртов Деку. Его ведь никто не просил лезть в эти кусты, никто не заставлял сидеть там тише воды и подслушивать чужие секреты вместе с ним. Кацуки сам принял это решение, а этот придурок просто прицепился следом, разрыдался, сдал их с потрохами, а сейчас… сейчас он с самым нелепым видом закрывает их обоими грудью, беря всю вину на себя и отчаянно извиняясь за двоих. В этом был весь Деку — раздражающий, самоотверженный и вечно сующий свой нос куда не просят. Хикари, всё ещё пряча лицо в ладонях, сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Обстановка была настолько неловкой, что скрываться дальше не имело смысла. Она чуть повернула голову в сторону ребят, всё ещё не решаясь полностью открыться, и тихонько покачала головой. — Я… я не обижаюсь на вас, — её голос всё ещё заметно дрожал, срываясь на вдохах, и потому она говорила очень медленно, тщательно подбирая и выговаривая каждое слово, чтобы снова не расплакаться. — Просто… это было слишком неожиданно. Я не была готова к тому, что у нашей беседы окажутся свидетели. Она сделала паузу, шмыгнув носом, и попыталась вернуть лицу хотя бы каплю прежнего самообладания. — Мне просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — тихо продолжила она, глядя куда-то в сторону деревьев. — Пожалуйста… Вы все можете идти по домам. Я тоже скоро вернусь. Мне просто нужно побыть одной пару минут. — Но Хикари! — тут же всполошился Мидория, делая шаг вперёд, а его глаза снова взволнованно округлились. — Вдруг что-то случится? Сейчас уже поздно, на улице темно… — Мидория прав, — спокойно вмешался Тодороки, поворачиваясь к ней. — Уже окончательно стемнело. Ты сейчас эмоционально истощена. Если по дороге назад что-то случится, ты просто не в состоянии будешь защитить себя. Мы не можем оставить тебя здесь одну в таком виде. Хикари тяжело, обречённо вздохнула. Ей безумно хотелось остаться в абсолютном одиночестве, закрыться и никого не видеть, но сил на то, чтобы спорить с этой упрямой троицей, у неё попросту не осталось. К тому же, глядя на их обеспокоенные лица, она прекрасно понимала: ребята делают это не со зла. Они действительно искренне переживают за неё. Понимая, что они всё равно не уйдут, Хикари едва заметно кивнула, соглашаясь на их присутствие. Мидория тут же просиял, и на его заплаканном лице появилась облегчённая улыбка. Он резко повернулся к Шото, явно что-то задумав. — Отлично! Тодороки, тогда давай мы сейчас быстро сходим к автоматам на площади, купим холодной воды? — Изуку без лишних слов уверенно взял Шото за руку и легонько потянул за собой. — Пойдём вместе, мне как раз нужна твоя помощь! Тодороки от такого внезапного напора лишь удивлённо моргнул. Шото послушно двинулся за Деку, но при этом бросил на него долгий, глубокий и абсолютно непонимающий взгляд. Он подумал, что наверняка Мидория намеренно уводит его, чтобы что-то сказать с глазу на глаз или обсудить услышанное. — Хорошо… — негромко ответил он. Уже отходя в сторону аллеи, Мидория обернулся, выразительно посмотрел прямо в глаза Бакуго, словно передавая ему какую-то безмолвную, понятную только им двоим команду, а затем помахал рукой Хикари. — Мы быстро! Скоро вернёмся! — крикнул Мидория. И уже через пару секунд шаги парней затихли в глубине парка. Шото и Изуку ушли, оставив Хикари и Кацуки стоять на темнеющей аллее вдвоём. Между ними повисла тяжёлая тишина. Оставшись наедине с Бакуго в сгущающихся фиолетовых сумерках, Хикари почувствовала, как её охватывает новая волна паники. Вся её былая уверенность испарилась. Ей было невыносимо страшно просто поднять голову и посмотреть ему в глаза. Что он теперь обо мне думает? Бакуго не терпел слабости. Он презирал тех, кто ломался, кто жаловался на судьбу и проливал слёзы. Вдруг прямо сейчас он до глубины души разочаровался в ней? Вдруг он посчитал её жалкой, никчёмной слабачкой, которая только и умеет, что ныть на задворках академии, и больше никогда не станет общаться с ней как раньше? От одной этой мысли сердце Хикари болезненно сжалось. Она опустила голову ещё ниже, рассматривая носки своих кроссовок, и изо всех сил зажмурилась, пытаясь восстановить рваное дыхание и заставить себя успокоиться. Она была настолько поглощена этим страхом, что совершенно не заметила, как тяжёлые шаги Бакуго шурхнули по гравию. Он подошёл ближе. Хикари приоткрыла глаза, когда прямо перед её лицом опустилась чья-то рука. На раскрытой ладони лежал аккуратно сложенный белоснежный платок. Девушка растерянно захлопала ресницами, медленно переводя взгляд с ткани вверх. Кацуки стоял рядом, но упорно смотрел куда-то в сторону, на темнеющие кроны деревьев. На его суровом лице не было ни ухмылки, ни презрения. Похоже, он слишком хорошо понимал, что прямо сейчас она меньше всего на свете хочет, чтобы кто-то разглядывал её заплаканные глаза и красные щёки. — Держи, — коротко, грубовато бросил он, всё так же не поворачивая головы. Хикари снова перевела взгляд на ткань, и в её памяти пронеслось воспоминание. Этот платок… Тот самый, белоснежный, пахнущий свежестью. Она до мельчайших деталей вспомнила тот день, когда у неё из-за перенапряжения пошла носом кровь. Вспомнила, как Кацуки тогда резко, но на удивление бережно прижал эту ткань к её лицу, ворча на её безалаберность. Вспомнила, как после этого она бережно постирала его дома, тщательно, дважды прогладила утюгом, чтобы не осталось ни единого залома, и вернула ему в пустом классе. Он сохранил его. И теперь снова, без лишних слов, протягивал его ей. В самый тяжёлый, постыдный для неё момент. Бакуго раздражённо переступил с ноги на ногу, прерывая затянувшееся молчание. — Мне долго ещё в такой позе стоять? Рука щас отвалится, — проворчал он, и в его голосе проскользнула привычная недовольная нотка. Хикари вздрогнула, словно её выдернули из глубокого транса. — Ой… Прости! — поспешно воскликнула она. Она протянула дрожащую руку и забрала платок. Мягкая, идеально чистая ткань приятно коснулась пальцев. Хикари тут же прижала её к лицу, аккуратно промокая глаза и стирая остатки влаги со щёк. Тепло, исходившее от платка, словно передалось ей, окончательно успокаивая бурю внутри. — Спасибо, Кацуки… — тихо произнесла она, убирая ткань от лица. — Я… я обязательно постираю его. Бакуго лишь слегка повёл плечом, заталкивая освободившуюся руку глубоко в карман брюк. Он так и не повернулся к ней, продолжая буравить взглядом сгущающуюся ночную тьму, словно ему не было до неё никакого дела. Но то, что он остался стоять рядом, никуда не уходя и не отпуская её одну, говорило громче любых слов. — Ага, — глухо буркнул он в ответ. Бакуго окинул взглядом погружающуюся в полумрак аллею и заметил стоявшую чуть поодаль, под раскидистым деревом скамейку. Тяжёлая тишина между ними продолжала давить на плечи, и он понимал, что в таком состоянии Хикари едва держится на ногах. — Эй, Искристая. Иди присядь там, — негромко, на удивление без привычного приказного тона произнёс Кацуки, указав подбородком в сторону скамьи. Хикари послушно, без лишних споров кивнула. Сил препираться или изображать из себя стойкого оловянного солдатика просто не осталось. Они молча подошли к скамейке и сели вместе. Расстояние между ними было небольшим, и девушка кожей ощущала исходящее от Бакуго привычное, едва уловимое тепло. Кацуки сидел ровно, но его боковое зрение было полностью сфокусировано на ней. Он внимательно, хоть и скрытно, наблюдал за каждым её мимолётным движением. Видел, как она бережно, стараясь не делать резких движений, разворачивала его белоснежный платок. Видел, как судорожно прижимала мягкую ткань к лицу, стирая последние влажные дорожки со щёк, и как её ресницы всё ещё мелко подрагивали. Закончив, Хикари аккуратно сжала платок в кулаке и уставилась ровно себе под ноги, словно наткнулась там на самый интересный в мире рисунок гравия. Она панически, до дрожи в суставах боялась встретиться с ним взглядом. Внезапно Бакуго тяжело, шумно вздохнул. — Чёрт… — глухо и как-то обречённо обронил он. Кацуки резко сменил позу: наклонился вперёд, упёрся локтем в собственное колено, а подбородок тяжело опустил на раскрытую ладонь, продолжая смотреть куда-то перед собой. От этой короткой, раздражённой фразы Хикари внутренне вздрогнула. В груди разлилась новая, удушающая волна боли. Всё… он злится, — панически забилось в её мыслях. — Он хочет домой. Он просто устал возиться со мной, устал от моих соплей. Её сознание услужливо подсовывало худшие сценарии. Но самым пугающим было другое — Хикари вдруг с пугающей чёткостью осознала, насколько сильно ей больно от одной только мысли, что Бакуго может отвернуться от неё. Ей было плевать на осуждение остальных, но его разочарование казалось ей персональным концом света. Она продолжала сидеть, сжавшись в комок и ожидая, что сейчас он поднимется и уйдёт. Но Кацуки не шелохнулся. Вместо этого он заговорил. Спокойно. Тихо. Совершенно без того яростного рычания, к которому все в классе так привыкли. — Если ты думаешь, что после этих слёз я посчитаю тебя слабой, то ты круглая дура, Искристая, — ровно произнёс он, разбивая тишину аллеи. Хикари от неожиданности резко вскинула голову. Её глаза удивлённо округлились, а по телу прошёл электрический разряд. Она повернулась к нему, не веря собственным ушам. Почувствовав на себе её ошарашенный, прикованный взгляд, Кацуки медленно повернул голову. Его глаза сейчас смотрели на неё удивительно серьёзно, прямо и пронзительно. Он не отвёл взгляд, позволяя ей увидеть, что в его мыслях нет ни капли лжи или жалости. — Слабаки ломаются на первом же году таких тренировок, — продолжил он, чеканя каждое слово в этой непривычной, завораживающей тишине. — Слабаки бросают всё, забиваются в угол и бегут жаловаться, когда их прижимает к стене. А ты мало того что выдержала весь этот многолетний ад своего придурочного папаши, так ещё и умудряешься каждый чёртов день приходить в академию, пахать на полигонах и бесить меня своей жизнерадостной улыбкой. Бакуго чуть прищурился, и в глубине его взгляда промелькнуло глубинное, нерушимое уважение. — Это не слабость, Хикари. Это чертовски сильный характер, — отчеканил он, назвав её по имени, отчего у неё перехватило дыхание. — Так что вытри лицо и больше никогда, слышишь? Никогда, блять, не смей сомневаться в себе передо мной. Насрать, что там думает твой старик. Я видел твою силу в бою. И я её признаю. Наступившую тишину разорвал новый, совершенно неожиданный звук. Хикари, которая только что сидела с широко раскрытыми от изумления глазами, вдруг судорожно всхлипнула. В следующий миг её лицо окончательно сморщилось, и из глаз с новой, утроенной силой хлынули слёзы, градом покатившись по щекам. Она снова спрятала лицо в многострадальный платок Кацуки, а из груди вырвался жалобный, отчаянный плач. Вся суровая, пафосная и тщательно выверенная мотивационная речь Бакуго разбилась вдребезги о новый приступ девичьих рыданий. Кацуки, который внутри себя уже успел погордиться тем, какой он охренительный оратор и психолог, в секунду растерял всё своё хвалёное спокойствие. Его глаза округлились, а подбородок едва не соскользнул с ладони. В его понимании, после таких слов боец должен был яростно вскинуть кулак, закричать: «Да, я порву всех!» — и пойти крушить скалы. Но никак не превращаться в работающий на полную мощность водопад. — Э-эй! Какого хера?! — Бакуго резко выпрямился на скамейке, взмахнув руками, словно перед ним только что рванула его собственная бомба. Весь его грозный вид испарился, уступая место чистой, панической растерянности. — Ты чё, опять завыла?! Я тебе тут, чёрт возьми, душу изливаю, признаю её, а ты ревёшь ещё громче?! Я чё, где-то накосячил в словах?! — Н-нет… — сквозь бурные рыдания и глухую ткань платка донеслось сдавленное бормотание Хикари. Она попыталась вдохнуть, но снова шумно всхлипнула. — Т-ты всё правильно сказал… — Так какого дьявола ты тогда сырость тут разводишь?! — Кацуки отчаянно взъерошил свои и без того торчащие в разные стороны волосы, искренне не понимая сложную девичью логику. Хикари чуть опустила платок, являя миру своё абсолютно красное, зарёванное, но при этом невероятно трогательное лицо. Её нос забавно шмыгнул. — Просто… просто я не ожидала услышать от тебя таких слов, Кацуки... — жалобно выкрикнула она, утирая слезу. — Я думала, ты назовёшь меня ничтожеством и уйдёшь! А ты… ты… ты такой добрый! У меня просто… эмоции через край... Бакуго замер, словно его на полной скорости переехал грузовик. Добрый?! Бакуго Кацуки — добрый?! Второе за вечер чистосердечное признание окончательно добило его нервную систему. Кацуки почувствовал, как к его ушам и щекам стремительно приливает густая, горячая кровь. Его лицо в считанные секунды окрасилось в пунцово-красный цвет. Он яростно отвернулся, уставившись в противоположную сторону, и судорожно натянул воротник пиджака до самого носа, пытаясь скрыть этот позорный, предательский румянец. — Чё ты мелешь, дура?! — рявкнул он, хотя из-за воротника и смущения его голос прозвучал скорее как приглушённое, сердитое сопение. — Кто тут добрый?! Совсем мозги от слёз поплавились?! Завались уже! — Но это правда! — Хикари, несмотря на плач, невинно моргнула своими огромными глазами, продолжая искренне смотреть на его пылающий затылок. — Слышь, Искристая, хорош, я тебе говорю! — Бакуго резко обернулся, его лицо всё ещё горело, а руки хаотично задвигались в воздухе, требуя прекратить эту пытку искренностью. — Хватит уже реветь, у меня от твоего писка щас перепонки лопнут! Вытирай давай лицо моим платком и затыкайся! Если те идиоты вернутся и увидят, что ты до сих пор скулишь, они решат, что это я тебя довёл, и начнут читать лекции! Мне одного нытика на сегодня выше крыши хватило! Завязывай, блять! Хикари, глядя на эту абсолютно нелепую, яростную, но такую забавную панику главного взрывника класса, не выдержала. Сквозь остатки слёз из её груди вырвался короткий, звонкий смешок. Она покрепче сжала его платок в руке и, шмыгнув носом в последний раз, послушно кивнула, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. — Спасибо тебе, Кацуки. Бакуго, который только-только начал возвращать себе привычный бледный оттенок кожи, снова дёрнул плечом и поглубже засунул руки в карманы. Он по-прежнему упорно смотрел в противоположную от неё сторону, но градус его ярости заметно снизился. — Тц, бесишь, — буркнул он, недовольно косясь на неё боковым зрением. И именно в этот трогательный момент тишину вечернего парка нарушил шорох торопливых шагов. Из-за поворота аллеи вышли Тодороки и Мидория. В руках у Изуку был пластиковый пакет, а Шото сосредоточенно изучал этикетку на бутылке. — Хикари! Мы вернулись! — громко и радостно объявил Мидория, подбегая к скамейке. Тодороки подошёл следом и с самым серьёзным видом протянул девушке прохладную пластиковую бутылку. — Держи, Хикари, — ровно произнёс Шото. — Мы в автомате застряли, потому что не знали, какую именно воду ты предпочитаешь: с газом или без. Мидория утверждал, что газировка вредна для связок после стресса, а я думал, что пузырьки помогают отвлечься. В общем, мы сошлись на компромиссе и купили обычную негазированную. Хикари удивлённо моргнула, принимая бутылку, и тепло улыбнулась парням. Её сердце согрелось от такой искренней заботы. — Спасибо большое, ребята, — мягко поблагодарила она, нажимая на пластиковую крышку. — На самом деле мне абсолютно нет разницы, главное, что она холодная. Она с тихим щелчком скрутила крышку и сделала несколько глотков, чувствуя, как приятная прохлада окончательно приводит её в чувство. Пока она пила, Мидория замер и начал внимательно вглядываться в её лицо. Его зелёные глаза округлились, а брови поползли вверх. Он ожидал увидеть Хикари успокоившейся, ну или хотя бы вернувшейся к своему обычному состоянию. Но вместо этого, лицо Хикари было пунцово-красным, а глаза — опухшими от новых слёз. Деку медленно, с нарастающим ужасом перевёл взгляд с Хикари на Кацуки. — К-Каччан… — дрожащим, обвиняющим шёпотом протянул Мидория. — Неужели… неужели пока нас не было, ты ей что-то сказал?! — Ни хера я ей не говорил! — мгновенно взвился Бакуго, оборачиваясь к нему с таким лицом, будто его только что обвинили в государственном перевороте. — Завали пасть, задрот! Она сама выть начала! В этот момент Шото, до этого хранивший молчание, сложил руки на груди, смерил Кацуки своим фирменным, абсолютно бесстрастным взглядом и очень веско добавил: — Знаешь, Мидория, судя по его подозрительно красному лицу, он совершенно точно ей что-то сказал. Причём что-то очень грубое. — Слышь, Половинчатый, ты-то куда лезешь со своими дедуктивными методами?! — взревел Кацуки, вскакивая со скамейки. — Я щас вам обоим лица начищу! — Каччан! Ну сколько можно?! Ты должен был вести себя деликатно! У Хикари и так был тяжёлый день, она доверила нам свои чувства, а ты… ты опять включаешь своего внутреннего варвара! Нельзя постоянно орать на людей, когда им плохо! Нужно проявлять эмпатию, Каччан! — Согласен, — с невозмутимым лицом добавил Тодороки. Бакуго стоял перед ними, тяжело дыша, а его кулаки уже начали мелко искрить. Он переводил бешеный взгляд с Мидории, который безостановочно размахивал руками, на Тодороки, который продолжал стоять рядом с самым монотонным и одобряющим видом, изредка кивая в такт словам Деку. — ДА КАК ЖЕ ВЫ ЗАДРАЛИ! — заорал Бакуго на весь парк. — Хватит! Завалите свои фонтаны! Хватит читать мне тут нотации так, будто я какой-то малолетний дебил в детском саду, а вы двое — мои чёртовы родители! Хикари, наблюдавшая за этой сценой с зажатой в руке бутылкой воды, сначала испуганно прикрыла рот ладонью, а затем не выдержала и прыснула от смеха. Её звонкий, искренний хохот эхом разнёсся по аллее, заставив «родителей» в лице Деку и Шото удивлённо замолчать, а Бакуго — ещё сильнее покраснеть и яростно зашагать в сторону своего дома, громко проклиная весь этот сумасшедший день.

***

Вся эта шумная и невероятно хаотичная четвёрка наконец двинулась назад. Вечерний парк окончательно погрузился в глубокие, прохладные сумерки, а вдоль дорожек один за другим начали загораться жёлтые фонари. Бакуго шёл впереди всех широким, яростным шагом, всем своим видом демонстрируя, что он выше этого балагана. Однако скорость он сбавил — так, чтобы Хикари, уставшая после тяжёлого дня, не отставала. — Каччан, ну ты правда должен быть сдержаннее! — продолжал бубнить под руку Изуку, преданно заглядывая Бакуго в лицо. — Психологический комфорт в классе — это залог успешной командной работы! Нам повезло, что Хикари такая отходчивая, а если бы на её месте был кто-то другой? — Слышь, Деку, завали пасть, пока я тебе её скотчем не заклеил! — огрызнулся Кацуки, даже не оборачиваясь. — Ещё одно слово про комфорт, и я твой собственный комфорт взорву прямо на этом месте! — Мидория прав, Бакуго, — с абсолютным, непрошибаемым спокойствием подал голос Тодороки, шагавший с другой стороны. — Твоя излишняя агрессия часто мешает здоровой коммуникации. Моя сестра говорила, что если человек постоянно кричит, значит, внутри него копится невысказанная тревога. Тебе нужно научиться выплескивать эмоции экологично. Например, медитировать. Бакуго резко остановился, отчего Деку чуть не врезался ему в спину. Кацуки медленно повернулся к Шото, и в свете фонаря было видно, как у него бешено дёргается правый глаз. — Экологично?! Медитировать?! Половинчатый, ты щас издеваешься надо мной?! Мой самый экологичный выплеск — это если я твой правый бок поджарю, а левый заморожу! Хватит за мной тащиться и читать лекции, зануды хреновы! Глядя на эту нелепую, но такую живую и искреннюю перепалку, Хикари просто не могла сдержать мягкой, счастливой улыбки. Напряжение, державшее её в тисках столько лет, окончательно растаяло. Эти парни, каждый по-своему, вернули ей ощущение того, что она здесь своя. Что её принимают любой — со всеми её шрамами, слезами и слабостями. Внезапно в кармане её сумки коротко завибрировал телефон. Хикари быстро достала мобильный. Экран ярко вспыхнул в темноте, и на панели уведомлений высветилось имя, заставившее её сердце на секунду забиться в другом, более тёплом ритме. Это был Наоки.

***

— Хикари, всё хорошо? А то на улице уже довольно поздно, а от тебя ни звука. Беспокоюсь.

***

На губах Хикари сама собой расцвела улыбка. Приятное тепло разлилось по венам — осознание того, что дома её ждут и любят вопреки любым обстоятельствам, дарило невероятную силу. Она быстро набрала ответ.

***

— Всё в порядке, Наоки, не переживай! Я просто немного задержалась после уроков с друзьями. Уже возвращаюсь, скоро буду дома!

— Хорошо. Рад, что ты с друзьями. Будь осторожна по дороге.

***

Хикари тихонько, счастливо вздохнула и спрятала мобильный. Когда она подняла голову, то увидела, что троица впереди снова возобновила свой спор. Девушка сделала пару шагов вперёд, вставая чуть ближе к Бакуго. — Ребята, Кацуки правда не доводил меня до слёз, — открыто сказала она, переводя взгляд на Изуку. — Всё совсем наоборот. Он просто поддержал меня. Мидория от такого заявления замер на месте с полуоткрытым ртом. Он растерянно перевёл взгляд с улыбающейся Хикари на злого Бакуго, а затем обратно. — С-серьёзно?! Каччан?! Поддержал?! — А я, по-твоему, чё тут распинался всё это время, задрот?! Я тебе полчаса талдычу, что ни хера ей не сделал, а ты своей тупой башкой только сопли жевать умеешь! — Вот уж не ожидал, что Бакуго способен на сострадание и поддержку. Я думал, его внутренний диапазон ограничен злостью и сильным раздражением, — удивлённо обратился Тодороки к Хикари. Она не сдержалась и тихонько прыснула в кулак, заметив, как после слов Шото лицо Кацуки начало стремительно менять цвет с бледного на пунцово-красный. Она согласно кивнула Тодороки. — Если честно, я сама не ожидала услышать от него такие слова, — с тёплой, искренней улыбкой призналась она, мельком взглянув на испепеляющего их взглядом блондина. — Но это было именно то, что мне нужно. — Слышьте, вы, трое! — взревел Кацуки, переводя бешеный, горящий взгляд с Хикари на Шото и Изуку. — Что, блять, значит «не ожидали»?! Вы меня за какого-то монстра держите?! И какого хера вы вообще стоите тут и говорите обо мне так, словно меня здесь нет?! Хватит перемывать мне кости, придурки! Он резко развернулся на пятках и яростно зашагал вперёд по дорожке, то и дело взрывая воздух вокруг своих ладоней мелкими, сердитыми искрами. Мидория, напрочь проигнорировав слова друга, с улыбкой обратился к Тодороки и Хикари, зашептав на ходу: — Видели? Он смутился! Каччан всегда так орёт, когда у него заканчиваются аргументы! — Понял, — так же тихо, но абсолютно серьёзно отозвался Шото. — Запишем: Бакуго поддаётся дрессировке и человеческим чувствам. — Я ВСЁ СЛЫШУ, УБЛЮДКИ! — донёсся спереди неистовый вопль Бакуго, заставив Хикари весело и громко рассмеяться.

***

Шумная перепалка парней постепенно утихла, когда они наконец вышли к ярко освещённой автобусной остановке. Вечерний город уже жил своей размеренной ночной жизнью. Хикари должна была уезжать первой — нужный автобус ехал как раз в её направлении. — Ну вот, мой автобус почти приехал, — мягко улыбнулась Хикари, переводя взгляд с одного одноклассника на другого. — Спасибо вам ещё раз за этот вечер. — Тебе спасибо, Хикари! — искренне отозвался Изуку, помахав рукой. — Главное, хорошенько отдохни сегодня, ладно? Увидимся завтра в классе! Бакуго лишь привычно хмыкнул, демонстративно отвернувшись и разглядывая вывеску круглосуточного магазина неподалёку, но по его расслабленным плечам было понятно, что он больше не злится. Большой жёлтый автобус с глухим шипением тормозов как раз плавно подъехал к остановке, открывая автоматические двери. Хикари уже повернулась и собиралась было быстро зайти внутрь, как вдруг какая-то мысль заставила её замерить на первой ступеньке. Сердце пропустило удар. Она поняла, что если не скажет этого прямо сейчас, то потом будет уже поздно. Девушка резко обернулась. Её взгляд сфокусировался на разноцветных глазах парня. — Шото! — звонко позвала она его по имени, заставив Тодороки слегка вздрогнуть от неожиданности. Парень удивлённо приподнял брови, делая полшага вперёд. Хикари спустилась обратно на тротуар, подошла к нему и, открыто глядя в его лицо, тихо, но уверенно произнесла: — Прости меня. — За что? — искренне недоумевая, спросил Тодороки, слегка наклонив голову набок. Мидория и Бакуго тоже затихли, внимательно наблюдая за этой сценой. На губах Хикари появилась слабая, немного виноватая улыбка. — За то, что я думала о тебе так поверхностно, — медленно, тщательно подбирая слова, призналась она. — Все эти годы я злилась и смотрела на тебя сквозь призму чужих ожиданий. Порой, мне даже казалось, будто у тебя вообще нет никаких проблем, будто ты идеален и всё в этой жизни достаётся тебе легко, просто по праву рождения. Я ошибалась и не замечала твоей собственной боли. Мне правда жаль. Шото замер, поражённый её искренностью. Слышать такие слова от человека, который сам прошёл через ад родительского давления, было по-особенному ценно. Хикари сделала глубокий вдох и уверенно протянула ему свою ладонь. — Я хочу оставить всё это глупое соперничество в прошлом, — её глаза блеснули в свете фонарей упрямым, но дружелюбным огоньком. — Я хочу подружиться с тобой, Шото. По-настоящему. На лице Тодороки медленно расцвела мягкая и тёплая улыбка. Без тени сомнения он протянул свою широкую ладонь в ответ. Они крепко, уверенно пожали друг другу руки, скрепляя этот безмолвный договор и окончательно разрушая стену, которая разделяла их с самого детства. — Я тоже этого хочу, Хикари, — негромко, но твёрдо ответил он. Автобус позади неё нетерпеливо заурчал мотором, напоминая, что время на исходе. Хикари разжала пальцы, сделала шаг назад к дверям, но напоследок лукаво прищурилась и с задорным вызовом добавила: — Но учти! На следующих же практических занятиях я тебя одолею! — Буду ждать, когда мы снова столкнёмся на поле боя, — с улыбкой ответил Тодороки.