Свет, который не греет

Хикари стояла перед аккуратным домом семейства Бакуго, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел от подступающего волнения. В руках она сжимала небольшую, перевязанную атласной лентой картонную коробочку с шоколадным тортиком — она специально заскочила в кондитерскую у вокзала, надеясь, что этот скромный жест хоть немного сгладит её неловкость. — Так… Насколько я помню, вроде бы это этот дом, — тихо, почти беззвучно прошептала она себе под нос. Хикари сделала глубокий, размеренный вздох, пытаясь изгнать из головы образ Кацуки и его яростного взгляда в Камино, и, переборов секундную слабость, решительно подняла руку и постучала в деревянную дверь. Долго ждать не пришлось. Буквально через пару секунд за дверью послышались быстрые, уверенные шаги, замок щёлкнул, и створка распахнулась. На пороге стояла Мицуки — на ней был простой домашний фартук поверх футболки, а волосы были слегка растрёпаны, но стоило ей увидеть гостью, как её лицо мгновенно озарилось невероятно тёплой, искренней улыбкой. — Хикари-тян! — радостно воскликнула женщина, всплеснув руками. — Ну наконец-то! Заходи, милая, заходи скорее! Хикари почувствовала, как волнение послушно отступает под напором этой искрящейся энергии. Она мягко улыбнулась и вежливо поклонилась. — Здравствуйте, госпожа Мицуки. Простите за беспокойство. — Ой, да какое ещё беспокойство, глупенькая! — Мицуки мягко, но уверенно схватила её за плечо и буквально затащила внутрь прихожей, закрывая за ней дверь и отрезая уличную прохладу. — Мы тебя весь день ждали! Разувайся, проходи, чувствуй себя как дома. Хикари аккуратно сняла обувь, проходя вслед за хозяйкой дома. Она всё ещё подсознательно прислушивалась к шорохам со второго этажа, ожидая в любую секунду услышать тяжёлые шаги или недовольное ворчание блондина. Заметив её мимолётный, настороженный взгляд, устремлённый в сторону лестницы, Мицуки понимающе и тихонько рассмеялась. — Да не переживай ты так, расслабься! Мы сейчас дома абсолютно одни, вдвоём. Мои мужики до сих пор бродят где-то по магазинам, так что этот колючий оболтус тебе сегодня настроение не испортит. — Вот как… — Хикари облегчённо выдохнула, чувствуя, как с души падает огромный камень. — А теперь, пойдём на кухню, а то у меня там как раз чайник закипает, — бодро скомандовала Мицуки, увлекая её за собой по коридору. Кухня встретила их оглушительным, умопомрачительным ароматом специй, жареного мяса и домашнего уюта. На плите дымились кастрюли, а на столе уже стояли заготовленные пиалы. Хикари прошла к обеденному столу и, слегка смущаясь, протянула коробочку. — Госпожа Мицуки, это… это вам. Я тут по дороге зашла в кондитерскую и купила небольшой шоколадный тортик. Глаза Мицуки моментально засияли восторгом, и она всплеснула руками, принимая коробочку из её рук с таким видом, словно ей подарили по меньшей мере королевское сокровище. — О боже, Хикари-тян! Ну что за прелесть! — запричитала она, бережно устраивая торт на столе. — Ну зачем ты тратилась? Не стоило, честное слово! Ты ведь в прошлый раз, когда к нам приходила, тоже тортик приносила. Я же тебя просто так в гости звала, чтобы покормить как следует, а ты опять с подарками! Хикари невольно покраснела от такой бурной лавины благодарности, но её улыбка стала ещё теплее. Она скромно заправила прядь волос за ухо и качнула головой. — Мне совсем не трудно, госпожа Мицуки. Меня ведь зовут в гости, а поэтому я просто физически не могу прийти с пустыми руками. Моя мама всегда говорила, что приходить в дом, где тебя ждут с открытым сердцем, без какого-то угощения — это дурной тон. Так что это от чистого сердца. Мицуки посмотрела на неё с такой нескрываемой, щемящей нежностью, что Хикари даже немного растерялась. — Господи, ну до чего же золотой ребёнок… Твоя мама воспитала из тебя настоящую леди, Хикари-тян. Кацуки бы у тебя манерам поучиться, а то из него вежливость только силой выбить можно, — Мицуки шутливо насупилась, а затем снова улыбнулась, пододвигая стул. — Так, всё, теперь идём в гостиную. Сейчас я налью нам самого лучшего чая, отрежем твой замечательный тортик и поболтаем обо всём по-человечески!

***

Пока на кухне дома Бакуго звенела посуда и лился тёплый смех Мицуки и Хикари, за несколько кварталов оттуда, в местном супермаркете, разворачивалась совершенно иная картина. Масару спокойно и неторопливо катил перед собой тележку, доверху забитую продуктами. В ней уже сиротливо прижимались друг к другу упаковки с отборным мясом, свежая зелень, овощи, соусы и ещё целая куча всего, чего обычно не бывало в их доме в таком количестве к обычному воскресному обеду. Сзади, словно надзиратель, шёл Кацуки. Его руки были глубоко засунуты в карманы мешковатых штанов, а на лбу залегла глубокая, раздражённая складка. Он уже минут пятнадцать буравил взглядом затылок отца, не понимая, какого хрена они здесь топчутся. — Слышь, старик, — не выдержал Кацуки. — Мы уже скупили половину этого чёртова магазина. У нас дома холодильник забит! Ты чё, решил склад на случай апокалипсиса устоить? Какой сегодня вообще праздник? Масару остановился возле стеллажа с приправами, поправил очки и мягко, совершенно беззлобно улыбнулся сыну. В отличие от Мицуки, чья энергия обычно сносила всё на своём пути, от отца всегда веяло абсолютным, почти олимпийским спокойствием. С ним Кацуки редко взрывался так, как с матерью — здесь просто не обо что было биться его ярости. Возле Масару парень, сам того не замечая, сбавлял обороты и общался тише, пусть и сохраняя привычную грубую манеру. — Ну что ты, Кацуки, никакой не апокалипсис, — тихо ответил Масару, изучая этикетку соевого соуса. — Просто мама сказала, что нам нужно побольше хороших продуктов. Да и ты так много тренируешься, тебе нужно правильно и сытно питаться. Кстати, как твои дела в UA? Как продвигается работа над улучшением костюма? Кацуки раздражённо выдохнул через нос, но послушно пошёл следом, когда отец двинулся дальше. — Нормально всё продвигается, — буркнул блондин, недовольно пнув колёсико тележки, которое слегка заносило в сторону. — Костюм в порядке, причуда работает как надо. На практиках я этих статистов в порошок стираю. Хватит расспрашивать, ты это уже три раза в машине спросил. Ты специально медлишь, да? — Вовсе нет, — Масару чуть прищурился, бросая в тележку пачку спагетти. — Мне правда интересно. Ты ведь так редко рассказываешь о школе. Появляются ли у тебя... друзья? Ну, или те, с кем тебе просто комфортно общаться? — Нет у меня там никаких друзей, одни придурки под ногами путаются! — отрезал Кацуки, отворачиваясь к полкам с консервами. Но в ту же секунду его взгляд наткнулся на баночки с лавандовым сиропом для кофе. Лаванда. В голове Бакуго против его воли, яркой вспышкой, пронеслось воспоминание. Тот самый день. Полумрак уютного кафе, массивное кашпо с зеленью, отсекающее их от всего мира, и дурацкий кактус в глиняном горшке прямо по центру стола. Он вспомнил, как Хикари фотографировала этот несчастный сорняк «на память», и как его собственный мозг тогда позорно разжижился от глупых мыслей. А потом... Кацуки невольно коснулся пальцами своих губ. Он до сих пор помнил этот момент во всех деталях. Ложка в её руке, её сияющие, полные озорства глаза, её открытая, обезоруживающая улыбка — без этой дурацкой, фальшивой светской маски, которую она носила перед своим ледяным папашей. «Да просто замолчи и ешь!» — раздался её голос в его мыслях. Она ведь тогда реально заткнула его этим пирожным. И вкус... крем с лавандой и лёгкая кислинка ягодного конфитюра. Ему, ненавидящему приторную сладость, тогда действительно понравилось, хоть он и орал как резаный, пытаясь скрыть пылающие уши. Кацуки тряхнул головой, отгоняя наваждение, и его лицо мгновенно приняло багровый оттенок. Твою мать, опять эти розовые сопли в башку лезут. Ещё в машине, пока старик крутил руль, Кацуки снова прокручивал варианты в телефоне, и его внутренний критик разносил их в пух и прах с особой жестокостью. Цветы? Чё за бред, я ей чё, ухажёр недоделанный? Ароматические свечи? Да она их по-любому спалит нахрен своей причудой. Чай? У её дяди этого чая наверняка целые плантации, подохнуть можно. Все эти мелкие, стандартные вещи вообще не вязались с Искристой. Они казались ему слишком фальшивыми, скучными и... не её уровня, что ли. Чёрт. Ему нужно было как-то... извиниться. Слово «прости» физически не способно было выдавиться из его горла, поэтому он искал другой путь. Идея с интернета «купить то, что она любит» казалась единственным спасением. Эта девчонка, несмотря на всю свою аристократическую утончённость, на самом деле чертовски любила вкусно покушать, особенно когда выдавалась редкая возможность расслабиться. Она же сладкоежка, точно... Бакуго поднял глаза и огляделся. Прямо по курсу, за хлебным отделом, находилась специализированная витрина с кондитерскими изделиями ручной работы. Кацуки резко остановился, из-за чего Масару, собиравшийся свернуть к кассам, удивлённо притормозил. — Старик, подожди тут секунду, — бросил Кацуки, уже разворачиваясь в сторону сладостей. — Кацуки? Ты куда? — мягко окликнул его отец, но парень уже целенаправленно шагал к стеклянной витрине. Он подошёл к прилавку и принялся осматривать выставленные десерты. Его взгляд скользил по вычурным тортам с мастикой, клубничным тартам и шоколадным капкейкам. Всё не то. Слишком сладко, слишком банально. ​И тут его взгляд зацепился за обособленную полку с авторскими десертами. Среди них стоял один торт, который мгновенно заставил Кацуки остановиться. ​Это было настоящее произведение искусства, совершенно непохожее на стандартные сладости. Торт был покрыт матовой, бархатистой глазурью глубокого, почти черничного цвета, напоминающего ночное небо. Но самым необычным было его оформление. По правому боку торта, обвивая его полумесяцем, тянулись изящные, тонкие веточки из горького шоколада, на которых застыли крошечные, съедобные цветы лаванды и серебряные капли росы из изомальта. Композиция выглядела невероятно хрупко, эстетично и благородно — в ней не было розовой приторности, только дикая, утончённая красота. Точь-в-точь как сама Искристая, когда она не пыталась нацепить свою фальшивую улыбку. ​Рядом на подставке стояла коробка для этого шедевра. Она была сделана из плотного, матового картона глубокого тёмного оттенка с тиснёным серебряным узором в виде переплетающихся ветвей и прозрачным окошком сверху, через которое можно было рассмотреть десерт. ​Кацуки почувствовал, как сердце глухо стукнуло о рёбра, а к шее подступил знакомый жар. ​Лаванда... Чёрт. ​К витрине тут же поспешила молодая девушка-продавец, привлечённая грозным видом парня: — Здравствуйте! Желаете что-то выбрать? Это наш эксклюзивный муссовый торт «Ночная прохлада». Там внутри черничный кули, лавандовый крем и лёгкий бисквит на основе бергамота. Он почти не сладкий, с приятной кислинкой... ​— Заткнитесь, я беру его, — грубо перебил её Кацуки, хотя внутри у него всё перевернулось от совпадения. Черника, бергамот и лаванда — именно то, от чего у него самого не сведёт зубы, если она заставит его есть вместе с ней. — Упакуйте нормально. Если по дороге хоть одна ветка отвалится — я ваш этот прилавок взорву, понятно? ​Продавец сглотнула, побледнела, но моментально схватила перчатки: — Д-да, конечно! Всё будет в лучшем виде! С вас две тысячи пятьсот йен. ​Кацуки молча вытащил бумажник, отсчитал нужную сумму и швырнул деньги на блюдечко. Когда коробка, идеальная, тяжёлая и пахнущая дорогим шоколадом и тонкими нотками лаванды, оказалась в его руках, он аккуратно прижал её к боку. Внутри него бушевал ураган: он понятия не имел, как передаст ей этот торт в академии, что скажет и как при этом не сгорит со стыда. Скажу, что старик заставил купить, а мне девать некуда, — быстро выстроил он мысленную защиту. ​Когда он вернулся к кассе, Масару уже выкладывал последние продукты на ленту. Мужчина посмотрел на роскошную коробку в руках сына, затем на его пунцовые уши и насупленный взгляд. В глазах отца промелькнула понимающая улыбка. Мицуки предупредила его по телефону, что Хикари уже у них дома, и Масару мог только подозревать, для кого предназначался этот необычный десерт. Но, зная характер Кацуки, он лишь мягко произнёс: ​— Очень красивый выбор, Кацуки. Думаю, маме... и нашему сегодняшнему чаепитию это отлично подойдёт. ​— Пофигу мне, подойдёт или нет, — буркнул Кацуки, демонстративно отворачиваясь к выходу и бережно удерживая коробку за ленту. — Погнали быстрее, старик. Жрать охота — помру сейчас.

***

В уютной гостиной дома Бакуго царила атмосфера, о которой Хикари в прошлом могла только мечтать. В воздухе плыл густой аромат свежезаваренного чая и только что разрезанного шоколадного торта. Мицуки сделала глоток из своей чашки, а затем, оперевшись локтями о стол и подперев подбородок ладонями, пристально, с прищуром посмотрела на девушку. — Слушай, Хикари-тян, — вдруг нарушила она тишину, и в её голосе скользнули материнские, строгие нотки. — Ты только честно мне скажи... Этот мой колючий оболтус тебя не обижает в академии? Он же у меня невыносимый, грубый, слова нормального сказать не может, только рычит. Хикари, как раз поднёсшая чашку к губам и сделавшая глоток, от неожиданности чуть не подавилась. Она судорожно сглотнула, на мгновение закашлявшись. Справившись с дыханием, она мягко улыбнулась и покачала головой. — Нет, что вы, госпожа Мицуки. Кацуки меня не обижает... — Да ладно? Если этот паршивец посмеет тебя хоть пальцем задеть или до слёз довести — ты мне сразу звони! Слышишь? Прямо посреди ночи набирай. Я ему такую взбучку устрою, по стенке размажу, он у меня до конца дней на коленях прощения просить будет! Хикари не сдержалась и тихо рассмеялась. — Хорошо, госпожа Мицуки, я запомню, — весело ответила она. Хотя внутри себя девушка с лёгкой иронией подумала, что вряд ли когда-нибудь действительно решится на такой звонок. Зная гордость Кацуки, если бы его мама вмешалась в их разборки, он бы просто сгорел со стыда и злости прямо на месте. — На самом деле, он с самого детства такой упрямый, — Мицуки откинулась на спинку стула, и её лицо вдруг смягчилось, наполнившись далёкими, тёплыми воспоминаниями. — Помню, когда он мелкий был, они с ребятами постоянно играли в героев. И вот однажды я решила подыграть. Залезла за диван, затаилась и давай притворно кричать на весь дом: «Спасите! Помогите! На меня напал страшный злодей!». И представляешь, мы ведь с отцом как раз на его день рождения купили ему официальный костюм Всемогущего. Кацуки в ту же секунду нацепил этот комбинезон, который ему чуть ли не до пят был, с грохотом распахнул дверь в комнату и как заорёт своим тоненьким детским голоском: «Я ЗДЕСЬ! Я СПАСУ ВАС!». Мы с Масару чуть со смеху не катались. Хикари снова искренне посмеялась, а её глаза засияли от этой картины. Кацуки — крошечный, в огромном костюме и с криками Всемогущего. Это было слишком очаровательно. — Значит, он с самого детства фанат Всемогущего? — спросила Хикари, подавшись чуть вперёд. — Ещё какой! Самый настоящий сумасшедший фанат! — всплеснула руками Мицуки. — У него вся комната была в плакатах и мерче. Помню, он где-то раздобыл редчайшую коллекционную карточку с ним. Прибежал домой, глаза горят, так радовался, прыгал по всей прихожей, пихал мне эту картонку прямо в лицо: «Смотри, карга, я достал её! Я буду как он!». Гордый был до невозможности. Хикари тепло улыбнулась, опустив взгляд в свою чашку. В груди разлилось странное, щемящее чувство. Значит, в этом плане они с Изуку абсолютно похожи, — подумала она. — Оба с самого детства дышали одним и тем же кумиром. Два фаната Всемогущего, которые идут к одной цели, но совершенно разными путями. — Наверное... он выглядел очень милым в этом костюме, — тихо, с нежностью в голосе произнесла Хикари. — Ой, не то слово! Самый милый ребёнок на свете, несмотря на весь его дурацкий характер, — воскликнула Мицуки, и её глаза внезапно загорелись энтузиазмом. — Слушай! У меня же фотка есть! Точно, я же его тогда сфотографировала. Сейчас, подожди, я принесу и покажу тебе! — Г-госпожа Мицуки, что вы, не стоит утруждаться... — поспешно попыталась остановить её Хикари, замахав руками и чувствуя, как краснеют уши от мысли, что она вторгается в детские секреты Бакуго. Но Мицуки было не остановить. Она уже сорвалась с места и с криком: «Я быстро!» убежала в другую комнату. Через минуту она вернулась, победно держа в руках увесистый семейный фотоальбом в бархатной обложке. Женщина с грохотом опустила его на стол, быстро перелистала несколько страниц и с триумфальной улыбкой ткнула пальцем в снимок. — Вот! Посмотри на этого героя! Хикари несмело наклонилась над альбомом. С глянцевой фотографии на неё смотрел маленький, пухленький Кацуки. Пепельные волосы забавно торчали во все стороны, на нём был ярко-сине-красный костюм Всемогущего, а на лице... На лице играла широкая, абсолютно счастливая и белозубая улыбка без капли той агрессии, к которой Хикари уже успела привыкнуть. — Он здесь... такой милый, — сорвалось с губ Хикари прежде, чем она успела себя проконтролировать. Она провела кончиками пальцев по снимку. — И так открыто улыбается. — Вот-вот! — со вздохом подхватила Мицуки, усаживаясь обратно. — В детстве он часто улыбался. Нормальным ребёнком был. А сейчас... сейчас у него, похоже, какой-то затянувшийся переходный возраст. Постоянно ходит с такой миной, будто ему весь мир должен, бурчит, злится. Иногда смотреть на него тошно. — Вы зря так говорите, госпожа Мицуки, — с улыбкой произнесла Хикари. — Да, он часто грубит, но на самом деле Кацуки... он очень ответственный. У него невероятная внутренняя сила. Он с таким огромным, поразительным упорством идёт к своей цели, преодолевая любые преграды, что это не может не восхищать. Он настоящий герой и внутри него горит это пламя. Мицуки замерла. Она внимательно, как-то по-новому посмотрела на сидящую перед ней девушку. Шумная, экспрессивная женщина вдруг стихла, и её взгляд наполнился глубокой, зрелой грустью. Она протянула руку через стол и мягко коснулась ладони Хикари. — Хикари-тян... — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Прости меня, пожалуйста. Хикари удивлённо моргнула, слегка растерявшись от такой резкой перемены атмосферы. — З-за что, госпожа Мицуки? Вам совершенно не за что извиняться... — Нет, есть за что, — Мицуки горько усмехнулась, качая головой. — Вчера... у тебя ведь у самой были огромные заботы. Тебе нужен был покой и поддержка. А я... я взрослая женщина, мать, но просто расклеилась перед тобой. Начала плакать, истерить, умолять тебя спасти моего глупого сына. Это было так эгоистично, так не по-взрослому с моей стороны. Прости, что взвалила на тебя этот груз. — Нет, что вы! — Хикари импульсивно сжала пальцы Мицуки в ответ, а голос её задрожал от подступивших эмоций. — Пожалуйста, не говорите так. Я... я всё прекрасно понимаю. Вам было в миллион раз тяжелее. Вашего единственного сына похитили злодеи, вы не знали, жив ли он, что с ним делают... Вы были на грани отчаяния, на чистых эмоциях. Любая мать на вашем месте сделала бы то же самое. Хикари на секунду замолчала. Она опустила глаза, разглядывая узоры на чайной чашке, и её дыхание на мгновение перехватило. Внутри неё словно прорвалась плотина, сдерживающая всё то, что она прятала глубоко в сердце все эти дни. — Да и к тому же... — тихо продолжила она, и её голос стал совсем хрупким. — Даже если бы вы меня не попросили... я думаю, я всё равно пошла бы с ребятами спасать Кацуки. Мицуки удивлённо округлила глаза, не отрывая взгляда от девушки. А Хикари, словно не замечая этого, продолжала говорить, и это было похоже на исповедь, которую она сама от себя не ожидала: — Я... я до сих пор сама не понимаю, почему я так сильно о нём беспокоюсь. Почему так отчаянно переживаю. Когда его забрали... мне было физически невыносимо от одной только мысли, что эти чудовища из Лиги Злодеев могут сделать с ним что-то ужасное. Я просто места себе не находила. Я не понимаю, почему я так изъедала, так измучила себя изнутри, пока он был там, в их логове. Каждую секунду думала только о том, как вытащить его... Она сделала судорожный вдох, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Наверное... — Хикари горько и слегка смущённо усмехнулась, приподняв глаза на ошеломлённую Мицуки. — Наверное, это всё из-за того, что он... он ведь очень часто мне помогает. Заботится обо мне, пусть и по-своему, через это вечное ворчание и крики. Но с ним... с Кацуки мне почему-то комфортнее. Рядом с ним я могу сбросить все эти маски, могу быть просто собой, обычной девчонкой, и точно знать, что он меня не осудит. Она негромко, как-то беззащитно посмеялась. — Он ведь сам... такой искренний. Такой целеустремлённый, чистый в своих желаниях. И мне... мне очень нравятся эти его черты, понимаете? Хоть он и грубит постоянно, хоть мы и поссорились вчера в пух и прах... Хикари резко осеклась. В её голове на секунду воцарилась паническая мысль: Боже, что я вообще несу?! Я ведь должна быть зла на него после вчерашнего! Он накричал на меня, растоптал мою гордость! А я сижу здесь, перед его матерью, и признаюсь в таких вещах... Снова и снова думаю только о нём, говорю о нём такие хорошие слова... Да что со мной такое?! Девушка густо покраснела, уткнувшись взглядом в колени и судорожно сжимая край своей одежды. Она выглядела такой уязвимой, такой настоящей в своём замешательстве. Мицуки смотрела на неё. Всё то удивление, что отражалось на лице женщины секунду назад, медленно растаяло, уступив место невероятно тёплой, глубокой и мудрой улыбке. В её глазах заблестели слёзы — на этот раз от чистой, облегчающей радости. Как мать, она понимала своего сына лучше, чем кто-либо. Она знала, как тяжело Кацуки с его характером сходиться с людьми, как часто его неправильно понимают, считая чудовищем или высокомерным эгоистом. Но сейчас... сейчас Мицуки видела перед собой девушку, которая заглянула глубже. Которая приняла её несносного сына целиком — со всеми его взрывами, грубостью и колючками. Хикари не просто приняла его, она поняла его суть. Она стала для него тем самым безопасным местом, где он тоже мог быть собой. Мицуки приняла решение не озвучивать свои мысли вслух, чтобы не смущать Хикари ещё сильнее и не спугнуть это хрупкое, зарождающееся чувство, которое сама девушка ещё до конца не осознала. Она лишь мягко, с бесконечной благодарностью сжала ладонь Хикари обеими своими руками. — Спасибо тебе, Хикари, — искренне, с дрожью в голосе произнесла Мицуки, глядя ей прямо в глаза. — Спасибо тебе огромное. За всё. За то, что ты есть. Хикари удивлённо посмотрела на Мицуки, растерянно моргнув. В её глазах читалось абсолютное непонимание: за что её так горячо благодарят? Ладно бы за спасение Кацуки или за этот скромный шоколадный торт... Но такие слова?

«За то, что ты есть».

От этой простой, но искренней фразы в груди у девушки разлилось щемящее, незнакомое доселе тепло. Ей было странно слышать, что кто-то благодарен просто за сам факт её существования. Хикари смущённо, но очень мягко улыбнулась, чувствуя, как к горлу снова подступает комок, но уже от радости. Заметив, что обстановка стала слишком эмоциональной, Мицуки резко встрепенулась. Она шумно выдохнула, всплеснула руками и картинно хлопнула себя по лбу. — Ой! Совсем из головы вылетело! Мне же нужно кое-что срочно проверить на кухне, а то у меня там жаркое сгорит! На самом деле Мицуки просто отчаянно нуждалась в передышке. Ей нужно было срочно уйти в другую комнату, чтобы смахнуть набежавшие слёзы умиления и перевести дух после таких оглушительно честных слов Хикари. — Давайте я вам помогу! — Хикари тут же приподнялась со стула, готовая подхватить грязные пиалы. — Сидеть! — шутливо, но строго скомандовала женщина, легонько прикрикнув на неё и усаживая обратно за плечи. — Ты у нас гостья! Отдыхай. А пока меня нет, можешь полистать альбом, посмотреть другие фотки этого негодяя. Я быстро! — Х-хорошо, — тихо ответила Хикари, послушно опускаясь на место. Когда шаги Мицуки затихли в глубине кухни, в гостиной воцарилась тишина. Хикари осталась одна один на один с увесистым альбомом. Помедлив секунду, она неуверенно, словно прикоснувшись к какому-то священному секрету, протянула руку и перевернула страницу. На неё тут же посыпался целый ворох воспоминаний семьи Бакуго. Хикари заворожённо всматривалась в каждый снимок, и с её лица не сходила тёплая, искренняя улыбка. Вот маленький Кацуки, лет четырёх, сидит в надувном бассейне на заднем дворе. На голове у него забавная панамка с лягушкой, губы надуты в протесте, а в руках он крепко сжимает водяной пистолет, будто готов объявить войну всему живому. — Действительно... он был таким милым, — негромко прошептала Хикари, коснувшись пальцем глянцевой поверхности. На следующей фотографии Бакуго, уже чуть постарше, сидел за столом, весь измазанный в муке — видимо, пытался помогать отцу готовить, но судя по его яростному взгляду в камеру, мука победила. А вот снимок, где он гордо стоит на вершине какой-то детской горки, победно вскинув руки вверх, а на заднем плане Мидория с восхищением смотрит на него снизу вверх. Кацуки на всех кадрах буквально искрился бешеной, чистой энергией. В нём не было фальши. Он с самого детства был настоящим цунами. В этот момент тишину дома нарушил резкий, уверенный стук в общую входную дверь. Хикари вздрогнула, отрываясь от альбома. Из кухни тут же донёсся громкий, слегка приглушённый голос Мицуки: — Хикари-тян! Милая, прости, у меня руки в масле! Не могла бы ты, пожалуйста, открыть дверь? Это, скорее всего, мои придурки вернулись! Хикари удивлённо округлила глаза. Ей мгновенно стало жутко неловко. Ходить по чужому дому, да ещё и встречать хозяев на пороге, будучи просто гостьей... Это казалось верхом нарушения приличий, но отказывать Мицуки было неудобно. — Да, конечно, сейчас открою! — крикнула она в ответ. Поправив одежду и сделав глубокий вдох, чтобы вернуть лицу привычное спокойствие, Хикари направилась по коридору в прихожую. Сердце почему-то застучало чуть быстрее. Она подошла к двери, повернула замок и плавно потянула створку на себя. Первое, что она увидела — это огромная гора пластиковых пакетов, доверху забитых продуктами. И прямо за ними стоял Кацуки. Он как раз собирался что-то крикнуть с порога в своей привычной манере, но слова так и застряли у него в горле. В ту же секунду Бакуго застыл на месте, как вкопанный. Его янтарные глаза расширились до предела, а челюсть едва заметно поползла вниз. В голове парня произошёл мощнейший системный сбой. Что за нахрен?.. Мне чё, реально мерещится? Мозги окончательно поплавились в этом магазине?! — панически пронеслось в его мыслях. Перед ним стояла Хикари. Настоящая. В их прихожей. Её каштановые волосы были мягко перекинуты через плечо, а от неё самой пахло чаем и домашним уютом. Кацуки почувствовал, как земля буквально уходит у него из-под ног, а сердце делает бешеный кувырок и начинает лупить по рёбрам, как ненормальное. Шок был настолько сильным, что он полностью растерялся, не в силах издать ни звука. Он судорожно сжал пальцы на ручках пакетов, чувствуя, как предательский жар мгновенно, лавиной взлетает от шеи к самым кончикам ушей. Рука, в которой он бережно держал ту самую заветную матовую коробку с эксклюзивным лавандовым тортом, едва заметно дрогнула. Он ведь купил этот торт, чтобы извиниться перед ней в академии... а она здесь. В его доме. Открывает ему дверь. Хикари, несмотря на то, что внутри её саму знатно тряхнуло от неожиданности, внешне не выдала ни капли своего замешательства. Она моментально взяла себя в руки. Её лицо приняло слегка прохладное, но абсолютно вежливое выражение. Девушка спокойно, с достоинством склонила голову набок, и посмотрела на него сверху вниз, словно это он пришёл к ней в гости, а не наоборот. — Здравствуй, Бакуго, — ровным, слегка отстранённым тоном произнесла она, заставив парня окончательно опешить. Она сделала шаг назад, освобождая пространство прихожей и демонстрируя безупречные манеры. — Проходи. Не стой на пороге с пакетами. Кацуки, до сих пор пребывая в состоянии глубочайшего шока, судорожно дёрнулся. Пакеты в его руках зашуршали так громко, словно в них началась мелкая потасовка. В панической попытке скрыть следы своего позорного «преступления», он резко завёл левую руку за спину, едва не выронив драгоценную матовую коробку с тортом, и попытался заслонить её своим телом. — Т-ты... — Кацуки подавился воздухом, а голос его предательски дрогнул. — Ты чё тут... чё ты вообще здесь забыла, Искристая?! Хикари даже бровью не повела на его заикание. Она лишь слегка приподняла подбородок, сохраняя на лице маску идеального, ледяного спокойствия. — Меня пригласила твоя мама. В гости, — ровным, размеренным тоном ответила она, словно объясняла прописную истину не самому сообразительному ребенку. ЧЕГО?! — мысленно заорал Бакуго, чувствуя, как его тактический мозг, обычно работающий со скоростью света, наконец-то выстраивает логическую цепочку. В ту же секунду все странности этого утра с треском встали на свои места. Вот почему старая карга с утра гремела кастрюлями и носилась по дому как ужаленная! Вот почему его, как последнего барана, под надуманным предлогом выволокли на улицу! И вот почему старик в супермаркете минут по десять изучал каждую чёртову банку с соусом и расспрашивал про академию, пока у Кацуки пар из ушей не пошёл! Они всё знали! Парень тяжело выдохнул. Но не успел он издать и звука, как сзади послышался мягкий, шуршащий шагами голос Масару, который аккуратно протиснулся в дверь с остальными пакетами: — Кацуки, ну чего ты застрял на пороге? Проходи, не держи гостью в дверях. О, Хикари-тян! Здравствуй. Прости, что заставили ждать, в магазине сегодня было не протолкнуться. И в то же мгновение произошло то, от чего у Кацуки внутри всё перевернулось. Вся холодная отстраненность Хикари испарилась без следа. Она сделала шаг навстречу Масару, и её лицо вмиг озарилось невероятно яркой, тёплой и лучезарной улыбкой. — Здравствуйте, господин Масару! Ничего страшного, мы с госпожой Мицуки прекрасно провели время, — вежливо и искренне пропела она, слегка поклонившись. Бакуго замер, провожая её взглядом. Чёрт. Ему она только что выдала сухой кивок и ледяной тон, а старика встретила так, словно он Символ Мира. Она всё ещё обижена. Конкретно обижена, — горько подумал Бакуго, и в душе снова стало на удивление паршиво и серо. Когда вся эта процессия наконец ввалилась в коридор, из кухни, вытирая руки, выплыла Мицуки. На её лице было написано абсолютное, торжествующее превосходство. — О, явились, не запылились! Всё купили, что я просила? — громогласно поинтересовалась она. — Да, дорогая, всё самое свежее, как ты любишь, можешь не переживать, — с улыбкой отчитался Масару, разуваясь. — Отличненько! Тащите всё на кухню! — скомандовала хозяйка дома и бодро развернулась на пятках. Кацуки, стараясь не привлекать внимания к коробке за спиной, тенью скользнул следом за матерью. Якобы просто отнести пакеты. Но его истинным мотивом было устроить этой женщине грандиозный допрос с пристрастием. Пока на кухне назревала буря, Хикари повернулась к Масару, который устало потирал шею после поездки. — Господин Масару, вы, наверное, устали с дороги? Хотите, я налью вам свежего чая? У нас как раз чайник только что закипел. Масару от такой заботы буквально растаял и благодарно улыбнулся. — О, Хикари-тян, это было бы просто славно. Спасибо тебе большое. Тем временем на кухне Кацуки с грохотом опустил пакеты на кухонный гарнитур, и тут же навис над матерью, разъяренно шипя. — Эй! Карга! Вы чё тут, чёрт возьми, напридумали?! Почему Хикари сидит у нас в гостиной, а я узнаю об этом последним на пороге собственного дома?! Мицуки, даже не повернув головы, продолжала раскладывать продукты в холодильник. — Что значит почему? Потому что я её пригласила! Она золотой ребёнок, в отличие от некоторых колючих оболтусов, которые только орать умеют. — Почему ты её пригласила?! — Кацуки аж перекосило от возмущения, и он замахал руками. — Какого хера ты мне ничего не сказала?! ШЛЁП! Кухонное полотенце с пушечным свистом тут же прилетело прямо по пепельной макушке Бацуго. — АЙ! Ты чё творишь, карга?! — взвыл Кацуки, хватаясь за голову. — А ну захлопнись, придурок! — Мицуки грозно упёрла руки в бока. — Я теперь что, должна у несовершеннолетнего сопляка разрешения спрашивать, кого мне в собственный дом звать?! Нашёлся тут хозяин! Хикари-тян пришла навестить меня, принесла потрясающий торт, поболтала со мной по-человечески! А ты только порог переступил и уже орёшь как резаный! Кацуки хотел было выдать ей встречную тираду про личные границы и заговор за его спиной, но Мицуки ловко пресекла бунт. Она со стуком выставила перед ним стопку глубоких тарелок. — На, держи! Тащи на стол в гостиную и не спрашивай всякую ерунду! Давай, шевели поршнями! Бакуго сердито сцапал тарелки, но уходить не торопился. Он бросил быстрый, настороженный взгляд в сторону коридора, проверяя, не слышат ли их Хикари и отец, а затем наклонился к самому уху Мицуки. Его голос внезапно растерял всю агрессию, став тихим и подозрительно вкрадчивым: — Эй... А вы... ну... вы пока чай пили, она тебе ничего такого не говорила? Мицуки удивленно приподняла бровь, глядя на то, как её суровый сын внезапно замялся и отвёл взгляд в сторону. — Ты о чём вообще? — Я про... ну... про меня! Она... она ничего про меня не выспрашивала? Не говорила что-то насчёт... вчерашнего... Мицуки посмотрела на его пунцовые уши, на то, как он судорожно сжимает несчастные тарелки, и в её глазах мелькнула лукавая, чисто женская усмешка. Она наигранно вздохнула и покачала головой. — Ой, Кацуки, спустись на землю! У нас с Хикари-тян что, по-твоему, других тем для разговоров нет, чтобы мы все два часа только о тебе, придурке, беседовали? Мы нормальные вещи обсуждали, а про тебя никто и не вспоминал! Кацуки моментально насупился, чувствуя, как внутри колется странная смесь облегчения и... укола по самолюбию. — Да не в этом дело... — буркнул он, отводя взгляд. — Всё, иди давай, не мешайся под ногами! — Мицуки шутливо подтолкнула его ладонью в спину. Бакуго тяжело, обреченно вздохнул. Нацепив на лицо самое угрюмое и безразличное выражение, на какое только был способен, он медленно побрёл обратно в гостиную, крепко прижимая к себе стопку тарелок и судорожно соображая, как ему теперь вести себя перед Хикари. Но стоило ему подойти к дверному проёму, как до его ушей донёсся чистый, звонкий и невероятно весёлый девичий смех. Бакуго застыл на пороге, как вкопанный. Картина, преставшая перед его глазами, заставила его тактический мозг окончательно катапультироваться. За столом, прямо над тем самым проклятым бархатным фотоальбомом, склонились две головы. Масару, лучась редким для него задором, увлечённо тыкал пальцем в страницу, а Хикари, прикрывая рот ладонью, едва сдерживала слёзы от смеха. — ...И представляешь, Хикари-тян, — шептал Масару, совершенно не замечая застывшую в дверях грозовую тучу. — Он тогда застрял головой между прутьями забора, потому что пытался доказать соседскому коту, что его причуда круче! Мы его три часа с подсолнечным маслом вытаскивали, а он всё это время орал, что кот — злодей и это была ловушка! — Боже мой, — сквозь смех выдавила Хикари, а глаза её искрились неподдельным весельем. — То есть он уже в пять лет пытался арестовать кота? — Да! И самое смешное, что кот потом... — КАКОГО ЧЁРТА ВЫ ТУТ ТВОРИТЕ?! — взвыл Кацуки. От его громоподобного рёва тарелки в руках опасно звякнули. Парень почувствовал, как абсолютно вся кровь из его организма хлынула прямиком к щекам и ушам. С оглушительным, яростным грохотом Бакуго шарахнул стопку тарелок прямо по центру стола. Посуда жалобно звякнула, чудом не расколовшись, и в гостиной мгновенно воцарилась тишина. Смех оборвался. Масару испуганно втянул голову в плечи, а Хикари... Хикари лишь медленно подняла на него взгляд. Вся её недавняя холодность испарилась, уступив место абсолютному, издевательскому умиротворению. Она спокойно, с самой невинной и лукавой улыбкой, на какую только была способна, посмотрела на него. — Бакуго, — ровным, ласковым голосом произнесла она, заглядывая ему прямо в яростные янтарные глаза. — Зачем же так шуметь? Посуду разобьёшь. — Заткнись, Искристая! — прошипел он, нависая над столом, как разъярённый коршун. — Какого хера у тебя в руках делают мои детские фотографии?! Кто тебе вообще разрешил их трогать? Хикари перевела взгляд на альбом, затем снова на Бакуго, и её улыбка стала ещё шире. — Я не брала его без спросу. Мне его госпожа Мицуки принесла. Сказала, что я обязана посмотреть на «этого маленького тирана». И знаешь... она была права. Ты в панамке с лягушкой — просто гроза преступности. — СТРАХ ПОТЕРЯЛА?! — взревел Кацуки, уже готовый потянуться через стол, чтобы вырвать альбом, но в этот момент в гостиную, как вихрь, ворвалась Мицуки, держа в руках дымящуюся супницу. — Это кто тут у нас так орёт, что у меня на кухне стёкла дрожат?! — грозно прикрикнула она, с размаху опуская супницу на стол. — КАРГА! — Кацуки мгновенно переключил весь свой праведный гнев на мать, тыча пальцем в альбом. — Ты зачем ей это дерьмо подсунула?! Тебе делать нехрен?! Зачем ты позоришь меня перед... перед посторонними людьми?! ШЛЁП! Тяжёлая материнская ладонь с идеальной точностью приземлилась на пепельный затылок Кацуки. — Ай! Да за что опять?! — вскрикнул парень, потирая пострадавшее место. — За «каргу» и за «посторонних»! — рявкнула Мицуки, упирая руки в бока и вставая к сыну чуть ли не вплотную. — Хикари-тян нам не посторонняя! И вообще, это мой альбом! Мой дом! Мой сын! Кому хочу, тому и показываю, какой ты был пухляш, пока не превратился в этого колючего дикобраза! Сама милота ведь был, а сейчас? Тьфу, смотреть тошно, одна агрессия! — Да не был я милотой! — бешено завопил Кацуки, и его лицо уже горело так, что на нём можно было жарить яичницу. — Я пытался тренироваться! А старик... старик вообще всё наврал! Тот кот реально первый начал! Он зашипел на меня! — Ага, конечно, кот виноват! — Мицуки картинно закатила глаза. — А когда ты в три года пытался съесть пластилин, потому что он был похож на гранату — это тоже пластилин первый начал?! — ХВАТИТ СПЛЕТНИЧАТЬ! — Кацуки замахал руками, готовый провалиться сквозь землю прямо здесь. — Закрой этот чёртов альбом, пока я его в пепел не стёр! — Только попробуй мне тут свои искры пустить, паршивец! — Мицуки грозно сузила глаза, пододвигая альбом ближе к Хикари. — Я тебя из этого дома без штанов вышвырну, будешь на улице свою причуду показывать! Хикари-тян, ты не слушай его, смотри сколько хочешь! Там на двадцатой странице есть фотка, где он в костюме зайчика на новогоднем утреннике... — КАРГА, ТЫ СУМАСШЕДШАЯ?! КАКОЙ ЗАЙЧИК?! — Кацуки окончательно растерял все слова, превратившись в один сплошной комок яростного смущения. — Ну, тихо, тихо, успокойтесь, пожалуйста... — робко и как-то совсем безнадёжно подал голос Масару, судорожно пытаясь протиснуться между женой и сыном, чтобы они не разнесли гостиную до начала обеда. — Мицуки, дорогая, остынь. Кацуки, присядь, не кричи на маму... Давайте просто поедим... Хикари сидела чуть в стороне, и с абсолютным, чистым восторгом наблюдала за этим бесплатным представлением. В прошлом, в её собственной семье ужины проходили в гробовой, удушающей тишине, где каждый шаг и вздох взвешивались на весах династийного долга. А здесь... Здесь стоял оглушительный, хаотичный, но такой живой и искренний шум. Они кричали, спорили, раздавали подзатыльники, но в этом безумии было столько настоящей, неподдельной любви и семейного тепла, что Хикари просто не могла перестать улыбаться. Когда буря немного утихла, все наконец расселись за стол. Посередине исходила паром огромная супница с аппетитным, наваристым жарким. Масару аккуратно взял половник, но Мицуки тут же перехватила инициативу, строго зыркнув на сына. — Кацуки, — с нажимом произнесла она. — Ты хотя бы за праздничным столом побудь воспитанным человеком, а не дикарём из леса. Поухаживай за гостьей. — Да достала уже, карга... Знаю я. Он резко, но удивительно аккуратно придвинул к себе чистую глубокую тарелку. Набрав приличную порцию мяса и овощей — так, чтобы получилось красиво, а не как попало — он с глухим стуком поставил посуду прямо перед Хикари. При этом Бакуго демонстративно отвернулся, буравя взглядом собственную ложку. Хикари от такой неожиданной заботы даже немного растерялась. Она моргнула, переводя взгляд с исходящего паром супа на пунцовые уши парня. — Спасибо... — тихо и вежливо поблагодарила она, на что тот лишь издал невнятное «Тц». За столом завязалась обычная, тёплая домашняя беседа. Масару расспрашивал о том, как Хикари добралась, а Мицуки увлечённо рассказывала, какие скидки недавно урвала в торговом центре. Хикари с удовольствием поддерживала разговор, отмечая про себя, что еда у госпожи Бакуго просто потрясающая. — Кстати! Хикари-тян ведь пришла не с пустыми руками. Она купила к чаю шоколадный тортик. На вкус он просто божественный! Масару мягко улыбнулся, покачав головой. — Ох, Хикари-тян, ну что ты, не стоило так тратиться. Мы ведь тебя просто в гости позвали. — Вот именно, нахрен надо было деньги переводить, — тут же вставил свои пять копеек Кацуки, уплетая еду за обе щеки. — У нас своего жратвы навалом. — Кацуки! — прикрикнула Мицуки. — Ничего страшного, мне это только в радость, — с мягкой улыбкой перебила их Хикари. — Я подумала, что к хорошему чаю обязательно должно быть что-то сладкое. Масару, решив перевести тему на более нейтральную, заинтересованно спросил: — Хикари-тян, а какое геройское имя у твоего дяди? Ну, у Наоки-сана. Он ведь тоже оканчивал геройский курс, верно? — А, у дяди? — Хикари на секунду задумалась, подперев щеку пальцем. — У него нет псевдонима. Его геройское имя — это просто его собственное имя. Наоки. Мицуки удивленно приподняла брови, едва не выронив палочки: — Э? Серьёзно? А так вообще можно было? Просто имя — и всё? Без всяких «Крушителей» и «Повелителей»? — Да, вполне. Полночь-сенсей одобрила. Двое наших одноклассников сделали точно так же. Шото и Тенья просто оставили свои имена. — Надо же, как просто, — пробормотал Масару. — А у тебя какое, Хикари-тян? Ты ведь уже выбрала? — Да. Моё геройское имя — Вейн, — спокойно ответила она. — Вейн... Это ведь, кажется, с английского переводится как «вена»? Или «артерия»? — спросил Масару. — Д-да. Это как бы свет, который течёт внутри человека. Как сама жизнь, пульсирующая по сосудам. — Боже, как это поэтично и красиво! — восхищенно выдохнула Мицуки, прижав ладони к щекам. — Какой глубокий смысл! — Тц, дебильное имя, — раздался сухой, издевательский смешок Кацуки. — «Вена», ага. Ещё бы «Капилляром» назвалась, Искристая. Будто из учебника по биологии сбежала. Враги от смеха подыхать будут? Мицуки тут же опасно прищурилась, а в её глазах загорелся недобрый огонек. Она медленно повернула голову к сыну. — О-о-о, раз уж у нас тут объявился великий критик и знаток моды... Кацуки, мне вот прямо жутко интересно: а какое же гениальное геройское имя выбрал ты? Ну же, удиви свою маму. Кацуки мгновенно подобрался. Он гордо задрал подбородок, его глаза победно блеснули, а на лице расплылась свирепая, самодовольная ухмылка. — Великий Король-Взрывокиллер! Вот моё имя! Над столом повисла оглушительная, звенящая тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы. Хикари медленно опустила ложку, Масару замер с открытым ртом, а Мицуки... Мицуки сначала округлила глаза, а затем просто прыснула от смеха, оглушительно захохотав на всю гостиную. — ХА-ХА-ХА-ХА! Ой, я не могу! Король-чего-о?! Взрывокиллер?! Ты серьёзно?! Боже, ну и убожество! Тебе что, двенадцать лет?! — ТЫ ЧЁ РЖЁШЬ, КАРГА?! — Кацуки мгновенно взвился со стула, а его лицо в секунду стало багровым. — Это крутое имя! Оно мощное! — Да это не имя, это диагноз! — сквозь слёзы выдавила Мицуки, махая на него рукой. — Ты не мог выбрать что-то нормальное?! Тебя же гражданские пугаться будут! Ты герой или маньяк из подворотни?! — Это имя будет внушать гребаный страх злодеям! — яростно заорал Кацуки, а затем резко обернулся к отцу, ища поддержки. — Скажи ей, старик! Ведь нормальное же имя! Скажи! Масару, поймав на себе бешеный взгляд сына, сглотнул. Он судорожно замешкался, пытаясь подобрать максимально дипломатичные слова, чтобы и сына не взорвать, и против здравого смысла не пойти: — Ну... Кацуки... Энергетика в нём, конечно, сильная. Имя... довольно неплохое, оригинальное... Но, как бы это сказать... немного странное для героя, тебе не кажется? Слишком уж... агрессивное. — Тц! Да пошли вы все! Ни черта вы не понимаете в истинном величии! — Бакуго с грохотом рухнул обратно на стул, обиженно скрестив руки и надувшись, как мышь на крупу. — Вообще-то, я предлагала ему несколько нормальных вариантов, — спокойно сказала Хикари. — Мне, например, больше всего понравился «Детрейт» — звучит строго, хлёстко и вполне в его стиле. Но он, видимо, вообще не умеет прислушиваться к чужим советам. — Да потому что твой этот «Детрейт» — слишком заумный! Нахрен мне сдались твои элитные словечки? Это звучит как какое-то всратое название из прогноза погоды или марка духов! «Сегодня в Детрейте ожидаются осадки в виде взрывов». Тьфу! Дебилизм! — Кто бы говорил про дебилизм, «Король-Взрывокиллер», — тонко подколола его Хикари, лукаво прищурившись. — Ты вечно всем недоволен. — О, а мне, кстати, вариант «Детрейт» очень даже нравится. Звучит действительно солидно и мужественно, — мягко улыбнулся Масару. — Вот именно! — тут же подхватила Мицуки. — Отличное имя! И язык сломать не хочется, и звучит гордо. Хикари-тян, у тебя потрясающий вкус! Не то что у этого оболтуса. Кацуки перевёл дикий, полный искреннего шока и предательства взгляд с отца на мать, а затем на спокойно улыбающуюся Хикари. Его уши горели праведным негодованием. — Вы чё... вы сейчас серьёзно?! — прошипел он, чувствуя, как его собственные родители объединились против него с этой невыносимой девчонкой. — Вы издеваетесь надо мной, да?! Втроём против одного решили пойти?! Хикари демонстративно отвернулась от взбешённого Кацуки, полностью проигнорировав его праведное негодование, и с самым невозмутимым видом обратилась к хозяйке дома: — Госпожа Мицуки, жаркое просто невероятное! Мясо такое нежное, что буквально тает во рту. У вас золотые руки. Мицуки от такой похвалы расцвела пуще прежнего. Она победно зыркнула на сына, безмолвно говоря: «Учись, пока я жива!», а затем ласково пододвинула к Хикари тарелку с салатом. — Ой, Хикари-тян, как же приятно это слышать! Кушай побольше, милая, кушай, не стесняйся! А то ты у нас такая худенькая, бледненькая, одни косточки да причуда. Тебе обязательно нужно хорошо питаться. Передай своей маме, чтобы она готовила тебе побольше твоей любимой еды, а то эти диеты до добра не доведут! Кацуки тут же незаметно стукнул мать по ноге, посмотрев на неё. — Ты чё творишь, мелкий паршивец?! — тут же взвилась Мицуки, свирепо уставившись на сына. Бакуго сидел чернее тучи. Он отчаянно, едва заметно покачал головой, буравя мать предупреждающим, полным паники взглядом. «Заткнись, карга, просто заткнись», — читалось в его сузившихся зрачках. Он-то, в отличие от родителей, прекрасно знал изнанку идеальной жизни Киношиты. Но Хикари лишь мягко, привычно улыбнулась. На её лице не дрогнул ни один мускул, хотя внутри, в районе солнечного сплетения, привычно завязался тугой, холодный узел. — Всё в порядке, госпожа Мицуки, — тихо, но отчётливо произнесла она. — Просто... у меня нет мамы. Она умерла. В гостиной мгновенно повисла тяжёлая тишина. Слышно было только, как Масару тихонько опустил свои палочки на подставку. Улыбка сошла с лица Мицуки в ту же секунду. Женщина побледнела, осознав, какую глупость только что сморозила. — О боже... Хикари-тян... — голос Мицуки дрогнул от искреннего, глубокого сожаления. Она подалась вперёд, готовая сквозь землю провалиться. — Прости меня, пожалуйста... Я такая дура, ляпнула не подумав... Извини меня, милая. Хикари покачала головой, сохраняя на лице всё ту же безупречную, светлую улыбку, которая сейчас казалась Кацуки искусственной, как пластиковая роза. — Ничего страшного! Вам совершенно не за что извиняться, вы ведь не знали, — спокойно ответила девушка. Она изо всех сил старалась показать, что эта тема её ни капли не задевает, хотя пальцы под столом судорожно сжали ткань брюк. — Это случилось очень давно. Я была совсем маленькой, поэтому, если честно, почти ничего о ней не помню. Кацуки посмотрел на неё, и внутри него всё перевернулось от глухой злости. Врёт. Снова нагло врёт. Эта натянутая, кукольная улыбка, этот ровный голос... Кого она пытается обмануть? Он ведь помнил. Отлично помнил их разговор в автобусе, когда они ехали в летний лагерь, и то, как она с какой-то щемящей, тайной теплотой рассказывала о матери. Когда они с Миной и Киришимой ходили жрать мороженое. Она помнила её. Каждую деталь. И сейчас она просто закрывалась от жалости, натягивая эту дурацкую маску «сильной и независимой». Бакуго не мог на это смотреть. Ему физически необходимо было сломать эту удушающую тишину, вытащить Хикари из этого болота лжи и переключить всё внимание на себя. Ему нужно было стать громоотводом. Наплевать, если карга его убьёт. Он с грохотом бросил ложку, развалился на стуле и выдал самое скептическое, недовольное лицо, на какое только был способен: — Хмпф, карга. Еда как еда. Нормально, сойдёт. Мясо вообще пересушила, жевать задолбаешься. Нашла чем хвастаться перед гостями. Хотя на самом деле жаркое было чертовски вкусным, и Кацуки уже мысленно планировал добавку, сейчас он сознательно шёл на амбразуру. Мицуки замерла. Её шок от драмы Хикари мгновенно испарился, уступив место чистой, первобытной материнской ярости. — ЧТО-О-О?! — взревела она на весь дом, подскакивая со стула. — «Сойдёт»?! Ах ты неблагодарный кусок придурка! Нашёлся тут, блин, мишленовский критик! Эксперт по готовке недоделанный! ШЛЁП! ШЛЁП! Полотенце, неведомо как снова оказавшееся в руках Мицуки, дважды снайперски прилетело Кацуки по плечу и по затылку. — Да я с самого утра у плиты стояла! Масару, ты слышал, чё этот оболтус несёт?! Да чтобы я тебе ещё хоть раз... — Ай, отвали, старуха! Я правду говорю! — орал в ответ Кацуки, активно уворачиваясь от ударов, но втайне радуясь, что тяжёлая атмосфера за столом окончательно рассеялась под аккомпанемент их привычного дурдома. Хикари сидела, переводя взгляд с орущего Бакуго на его бушующую мать. И вдруг до неё дошло. Она посмотрела на профиль Кацуки — его челюсти были сжаты, уши горели, а взгляд янтарных глаз на секунду, буквально на долю мгновения, метнулся к ней, проверяя её реакцию, а затем снова переключился на Мицуки. Он сделал это специально... — осенило Хикари. В груди разлилась горячая, пронзительная волна благодарности. Он понял, что она солгала. Понял, как ей тяжело, и нарочно вызвал весь огонь на себя, прикинувшись неблагодарным эгоистом, просто чтобы её перестали расспрашивать и жалеть. Этот невыносимый, грубый Король-Взрывокиллер сейчас защищал её. По-своему. Грубо, шумно, но так искренне. Хикари не выдержала и тихо, тепло рассмеялась, глядя на то, как Мицуки пытается скрутить сына в бараний рог.

***

Вскоре обед подошёл к концу, и все дружно принялись убирать со стола. Хикари ловко подхватывала пустые салатники, Масару уносил супницу, а Кацуки с самым независимым видом гремел ложками, стараясь не пересекаться с девушкой траекториями. Через несколько минут стол был идеально чист, а в центре его воцарился нарядный заварочный чайник с кружками. Мицуки, победно помахивая ножом, объявила: — Так, я пошла нарезать шоколадный шедевр Хикари-тян! Масару, дорогой, помоги мне с блюдцами. — Конечно, уже иду, — Масару послушно двинулся следом за женой, и через секунду оба родителя скрылись в проёме кухни. В гостиной мгновенно воцарилась оглушительная, давящая тишина. Хикари и Кацуки остались одни. Напряжение между ними можно было буквально резать ножом — вчерашняя ссора в Камино всё ещё стояла у обоих перед глазами. Кацуки сидел, уставившись в деревянную столешницу, и чувствовал, как внутри всё горит от неловкости. Каждый раз, когда Хикари поднимала глаза, его взгляд случайно дёргался в её сторону, они на долю секунды сталкивались зрачками и тут же синхронно, как по команде, отворачивались в разные стороны, проявляя внезапный и глубокий интерес к текстуре обоев и шторам. Чёрт, чёрт, чёрт... Надо чё-то сказать, — лихорадочно соображал Бакуго. — С чего начать-то? Сказать, что она дура? Нет, блин, так я точно не извинюсь. Сказать, что вчера погорячился? Ага, разбежался, щас прямо! Он глубоко вдохнул, заставил себя расслабить плечи и, собрав всю свою волю в кулак, хрипло выдавил: — Эй... Хикари. Девушка заметно вздрогнула. Услышав своё имя из его уст, а не привычное «Искристая», она удивлённо округлила глаза и медленно повернула к нему голову, выжидающе замерев. Кацуки уже открыл рот, чтобы продолжить, как вдруг из кухни на весь дом раздался удивлённый и громкий голос Мицуки: — Масару, а это ещё что такое в пакете?! Вы чё, ещё один торт купили?! Кацуки внутри тут же похолодел. — А, это? — донёсся спокойный голос отца. — Нет, это Кацуки сам выбрал и купил в кондитерском отделе. — Да ладно?! Этот оболтус добровольно купил торт?! — в голосе Мицуки послышались нотки искреннего шока, сменившиеся хозяйственным энтузиазмом. — Серьёзно?! Ну надо же! Слушай, раз такое дело, давай его тоже распакуем и нарежем? Чего добру пропадать? Глаза Кацуки расширились от ужаса. В его голове пронеслась картинка: карга открывает коробку, видит этот элитный черничный торт с шоколадными ветвями и лавандой, который он так тщательно выбирал именно для Хикари. — ОСТАВЬТЕ ЭТОТ ТОРТ В ПОКОЕ! — крикнул Кацуки, резко подрываясь со стула. Бросив Хикари на полуслове, он вылетел из гостиной и вихрем ворвался на кухню, едва не снеся дверной косяк. Мицуки, уже державшаяся за серебряную ленточку на роскошной матовой коробке, испуганно отпрянула. — Не режь и даже не смей открывать его, карга! — тяжело дыша, прорычал Кацуки. — Да чего ты орёшь, припадочный?! — Мицуки возмущённо хлопнула ладонью по столу. — Ты зачем тогда его вообще покупал и тащил сюда, если нам есть нельзя?! На памятник себе, что ли?! — Не твоего ума дело! — огрызнулся Бакуго. Он бесцеремонно вырвал коробку из-под носа матери, бережно прижал её к груди, и одним точным движением ноги распахнул дверцу холодильника. Запихнув десерт на самую дальнюю, верхнюю полку и забаррикадировав его кастрюлей с супом, он шумно захлопнул дверцу. — Я скоро заберу его отсюда! Чтобы никто пальцем не трогал, поняли?! — выдал он финальное предупреждение родителям. Затем, чтобы хоть как-то замаскировать свой панический побег, он схватил со стола оставшиеся чистые чайные блюдца и с самым грозным видом ушагал обратно в гостиную. Мицуки с открытым рот проводила сына взглядом, а затем повернулась к мужу. — Масару... Что это вообще с ним такое? Его причуда окончательно в мозг ударила? Что за секретные материалы в холодильнике? Масару лишь мягко, понимающе улыбнулся, глядя на закрытую дверь гостиной, и тихо ответил: — Ну, дорогая... Наверное, он просто хочет этот торт кому-то подарить. Лично.

***

После того как шоколадный торт Хикари был успешно уничтожен под нескончаемые шутки Мицуки и тихое бубнение Кацуки, пришло время прощаться. Когда они всей гурьбой вышли в прихожую, солнце ещё лениво цеплялось за горизонт, заливая улицу тёплым светом, хотя небо уже затягивало лёгкими, пушистыми облаками — намечалась приятная прохлада. Хикари обулась, аккуратно поправила одежду и повернулась к хозяевам дома, чтобы поблагодарить за гостеприимство. Но стоило ей бросить взгляд чуть назад, как её брови удивлённо поползли вверх. Кацуки стоял позади родителей, натягивая свои чёрные кроссовки. А в правой руке он мёртвой хваткой сжимал какую-то коробку. При этом парень упорно смотрел куда-то в потолок, делая вид, что коробка — это продолжение его руки и вообще ничего странного не происходит. Хикари промолчала, решив не зацикливаться на его очередных странностях. Мало ли, куда он собрался под вечер. А вот Мицуки промолчать физически не могла. Заметив этот манёвр, женщина мгновенно засияла. Она заговорщически повернулась к мужу и с такой силой пихнула Масару локтём в бок, что бедный мужчина аж покачнулся. — Видал? — одними губами, торжествующе прошептала Мицуки, кивая на сына. Масару лишь тихо, невероятно тепло улыбнулся и поправил очки, молча разделяя материнскую радость. — Ну, госпожа Мицуки, господин Масару, спасибо вам огромное за этот чудесный день, — Хикари искренне и очень тепло улыбнулась, наклонив голову. — Мне было очень уютно у вас. — Ой, Хикари-тян, это тебе спасибо, что заглянула к нам! — Мицуки импульсивно сгребла девушку в охапку, крепко обняв. — Обязательно, слышишь, обязательно заходи к нам ещё! Без всяких поводов! Дверь нашего дома для тебя всегда открыта. Хоть каждый день приходи, хоть этого оболтуса из академии за шкирку притаскивай! — Да, Хикари-тян, мы всегда будем тебе рады, — мягко добавил Масару, тепло кивнув. — Спасибо, я с радостью приду, — пообещала Хикари, отстраняясь. Мицуки резко перевела взгляд на Кацуки, который уже стоял на пороге, подпирая плечом косяк и всем своим видом демонстрируя, что он тут вообще случайно мимо проходил. Женщина тут же с размаху влепила сыну звонкий шлепок по плечу. — И помни, о чём мы говорили! — громко, чтобы Хикари точно услышала, заявила Мицуки. — Если этот осёл посмеет тебя хоть как-то обидеть, нагрубить или испортить настроение — сразу говори мне! Я из него всю дурь выбью, лично на куски порежу и вместо фарша в жаркое пущу! Кацуки от неожиданности и возмущения чуть не выронил торт. Его лицо вмиг перекосило. — ДА ХВАТИТ ТУТ КАРКАТЬ, КАРГА! — бешено заорал он, отскакивая на шаг. — Никого я не собираюсь обижать! Хватит выставлять меня каким-то маньяком перед чужими людьми! И вообще, завались уже, мы уходим! — Кто чужой?! Я тебе сейчас покажу, кто тут чужой! — Мицуки уже потянулась за вторым подзатыльником, но Кацуки ловко увернулся, хватая Хикари за локоть и буквально выталкивая её за дверь на улицу. — Всё, пока, старик! Карга, пока! — рявкнул он, с грохотом закрывая за собой дверь с обратной стороны, отсекая победный хохот матери. В итоге они оказались на тихой, залитой мягким предзакатным солнцем улице. Они шли в тишине. Хикари шла чуть впереди, глядя прямо перед собой. На её лице снова застыло то самое выражение, которое Кацуки весь сегодняшний день безумно хотелось стереть. Эта тишина давила на него сильнее, чем бетонная плита. Вчерашняя ссора в переулке Камино стояла перед глазами, как незаживающий ожог. Кацуки чувствовал, как внутри него, в самом сердце, разрастается глухая, яростная буря. Его бесило всё: эта прохлада, эта дурацкая коробка в его руке, которую он сжимал до хруста картона, но больше всего — то, что Хикари молчит. Молчит и думает, что он считает её слабой. Вдруг Бакуго резко шагнул вперёд, обгоняя её, и с силой развернулся на пятках, преграждая ей путь посреди пустого тротуара. Хикари от неожиданности остановилась. Её зелёные глаза удивлённо округлились, когда она упёрлась взглядом в его широкую грудь. — Эй, Искристая... хорош молчать. Меня это просто до ручки доводит! — голос Кацуки прозвучал непривычно глухо, в нём не было привычного победного ора, только натянутая до предела струна. — Бакуго, я просто иду домой, — тихо ответила она, пытаясь обойти его, но он сделал шаг в сторону, снова перекрывая дорогу. Его алые глаза горели каким-то диким, отчаянным огнём. — Да ни черта ты не просто идёшь! — рявкнул он. — Вчера... какого хера ты себе в башке напридумывала, а?! Ты реально решила, что я считаю тебя обузой? Ты чё, совсем тупая, Хикари?! Хикари вздрогнула от его резкого тона. Она подняла на него взгляд, и в её глазах на секунду мелькнула та самая вчерашняя, глубокая обида, которую она так тщательно прятала за маской спокойствия. — Ты сам это сказал, — её голос слегка дрогнул, хотя она старалась говорить ровно. — Ты ясно дал понять, что я могла мешаться под ногами и подставить остальных... — Да плевать, чё я там ляпнул на взводе! — перебил её Бакуго, делая к ней резкий шаг. — Ты хоть раз слышала, чтобы я кому-то врал?! Отвечай! Хикари молчала, лишь пристально глядя на него. — Я никогда, сука, не лгу! — процедил он сквозь зубы, и его плечи мелко задрожали от переполнявших его эмоций. — Ты прекрасно это знаешь. Когда дело касается силы, я говорю сразу, прямо в рожу: кто слабак, кто никчёмный статист, а кто массовка, которой место на задворках! Если бы ты была слабой, я бы тебе это ещё в первый день в академии высказал и даже не посмотрел бы в твою сторону! Но тебе я этого никогда не говорил. И вчера не это имел в виду! Потому что ты, чёрт тебя дери, сильная. И ты это знаешь лучше меня! Кацуки тяжело, судорожно задышал, переводя взгляд с её лица куда-то в сторону. Его уши и щёки начали стремительно краснеть, но не от привычной злости, а от давящего, удушающего стыда за свою беспомощность перед ней. — Тот шрамированный кусок дерьма... Рен, — Кацуки буквально выплюнул это имя, и его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. — Он там, в подвале, брызгал своей поганой слюной. Ухмылялся, тварь... Твердил, что ты придёшь спасти меня. Что ты будешь страдать. Я злился, обещал себе, что ни за что не позволю этому случиться... И тут в Камино появляешься ты. Он снова посмотрел на Хикари. В его взгляде было столько неприкрытой, болезненной искренности, что у девушки перехватило дыхание. — Измотанная, бледная... Ты выглядела так, будто прямо там, на асфальте, концы отдашь. Понимаешь ты своим глупым мозгом или нет?! Этот ублюдок Рен оказался прав! Ты пришла. Чуть не рискнула своей жизнью, истощила себя до полусмерти... ради меня. Я взбесился вчера не из-за того, что ты «обуза»! Я взбесился, потому что ты могла погибнуть из-за моей слабости! Кацуки замолчал. Ветер растрепал его пепельные волосы, бросая пряди на лоб. Напряжение между ними достигло своего пика, воздух вокруг них словно наэлектризовался, и дышать стало тяжело. В его бурной, хаотичной речи было столько скрытого, отчаянного страха за неё, столько запрятанной глубоко внутри нежности, которую он просто не умел выражать нормально, что это ощущалось почти физически. Бакуго сделал шаг назад, словно испугавшись собственной открытости. Его голос внезапно сорвался, упав до хриплого, тихого и какого-то совсем беззащитного шёпота: — Я просто... я, блять, вообще не понимаю... Он резко поднял свободную руку и полностью закрыл ею свои глаза, с силой потирая переносицу и лоб. Он спрятал лицо, судорожно выдыхая через зубы. Бакуго впервые в жизни не мог смотреть человеку в глаза, потому что его собственное сердце капитулировало. — Зачем?.. Зачем ты так отчаянно ломала себя ради меня? — тихий, надломленный голос Кацуки едва доносился из-под его ладони. — Лежала бы в своей грёбаной больнице, лечилась... Нахрена тебе вообще сдался такой придурок, как я? Почему ты так сильно обо мне пеклась?.. Хикари стояла неподвижно, вслушиваясь в затихающее эхо его надломленного голоса. Её взгляд был прикован к широкой ладони Кацуки, которой он отчаянно закрывал глаза, словно пытаясь отгородиться от всего мира. От его привычной, колючей брони не осталось и следа. Перед ней стоял настоящий Кацуки — растерянный, уязвимый и глубоко сожалеющий. — Вчера... — тихо начала Хикари, и её голос заставил парня едва заметно вздрогнуть под своей ладонью. — Вчера я где-то глубоко внутри понимала, почему ты так бесишься. Понимала, что ты переживаешь за меня. Но мне всё равно было очень обидно и больно слышать такие слова. Она сделала короткий шаг к нему, заставив его руку чуть опуститься, обнажая напряжённый, выжидающий взгляд янтарных глаз. — Ты так кричал на меня... — продолжила она, и в её глазах на миг отразилась вчерашняя эмоциональная буря. — С такой яростью, будто я сотворила какое-то ужасное преступление, совершила худший грех в своей жизни. Естественно, я тоже разозлилась. Мне было очень неприятно. Из-за твоих слов, из-за того, что всё это происходило на глазах у ребят... Я чувствовала себя раздавленной. Униженной. Будто всё, ради чего я ломала себя, вся моя искренняя попытка спасти тебя — всё это было насмарку. Будто это никому не было нужно. Тебе не было нужно. Кацуки слушал её, и каждый звук её голоса бил по его гордости. Он медленно опустил руку, открывая лицо. На его щеках всё ещё горел густой румянец смущения, но взгляд стал прямым и непривычно покладистым. — Я не хотел, чтобы всё так вышло, — глухо, почти неразличимо пробормотал он, упрямо разглядывая свои кроссовки. — Я... я ни хера не умею подбирать эти ваши правильные, смазливые слова. Сначала ору, делаю какую-то дичь, не думая, а в итоге... в итоге всё выходит отвратительно. И я сам чувствую себя каким-то конченным злодеем. Он резко, словно боясь передумать, вытянул вперёд руку, буквально всучив ей ту самую матовую коробку с серебряным тиснением. — На. Держи. Сегодня... короче, я шёл мимо кондитерского отдела. И решил купить. Забирай. Хикари удивлённо посмотрела на коробку, которую автоматически перехватила пальцами. В её голове мгновенно, как кусочки пазла, начали складываться все сегодняшние странности. Вот почему он забрал с собой эту коробку. Вот почему он ворвался на кухню, запрещая Мицуки открывать и резать этот десерт. Он берёг его. Он купил его... ради неё? Только ради неё одной, потратив время в кондитерском отделе, чтобы она просто перестала злиться и проливать эти невидимые слёзы? В памяти Хикари вдруг всплыли утренние слова Наоки:

«Пришлось доказывать раскаяние действиями...»

Значит... так ты показываешь своё раскаяние? — подумала девушка, чувствуя, как сердце пропускает сильный удар. Она посмотрела на Кацуки. Парень стоял, демонстративно отвернув голову в сторону, но его напряжённая спина и тяжело вздымающиеся плечи выдавали его с потрохами. Он не врал. Этот гордый парень сейчас искренне, до глубины души сожалел о каждом вчерашнем слове. Хикари бережно опустила взгляд на коробку. Сверху было небольшое прозрачное окошко. Сквозь него она разглядела идеальный черничный мусс, кондитерский велюр и... изящные цветы лаванды. Он запомнил тот день. Он зафиксировал в памяти эту мелочь и купил похожий десерт. Это было окончательное, неопровержимое доказательство. Он раскаивался так сильно, как только мог. Хикари тихо рассмеялась, заставив Кацуки мгновенно напрячься и уставиться на неё. Но на её лице не было издёвки. Она смотрела на него, и её губы украшала самая тёплая, самая лучезарная и искренняя улыбка из всех, что он когда-либо видел. — Кацуки, — мягко произнесла она, и от звука своего имени парень буквально замер, забыв, как дышать. — Ты порой бываешь просто абсолютно, совершенно невыносимым. Но... знаешь, я, наверное, больше всего ценю в тебе именно эту искренность. Бакуго смотрел на неё, как заворожённый. Её улыбка... настоящая, живая, предназначенная только ему одному. И то, как легко и естественно она снова назвала его по имени... Чёрт. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь в этой жизни ему, Бакуго Кацуки, будет физически, до зуда под кожей невыносимо слышать от неё собственную фамилию? Ведь если вспомнить их самую первую встречу, его дико, до скрежета зубовного раздражало, что эта высокомерная девчонка так просто зовёт его «Кацуки», нарушая все личные границы. Он тогда готов был взорвать её за эту фамильярность. А сейчас... Сейчас он стоял перед ней на пасмурной улице и внутренне признавал то, в чём никогда бы не признался даже под пытками: ему было чертовски, до боли в груди паршиво, когда она вчера назвала его «Бакуго», когда сегодня на пороге дома она встретила его этим холодным, официальным «Здравствуй, Бакуго». Кацуки судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри него разливается какое-то новое, тёплое и ослепляющее чувство, окончательно выжигая остатки вчерашней обиды. Не успела Хикари спрятать улыбку, как прямо на матовую крышку коробки с оглушительным стуком упала первая тяжёлая капля. Секунда — и небо, словно прорвавшаяся плотина, обрушило на город плотную, шумную стену проливного дождя. Оба от неожиданности вздрогнули. — О, дождь полил... — только и успела удивлённо произнести Хикари, инстинктивно прижимая торт ближе к груди, чтобы защитить его от воды. — Чёрт! Да какого хера?! Снова этот ублюдский дождь всё портит! — яростно выругался Кацуки. Не раздумывая ни секунды, он рванулся вперёд, крепко перехватив Хикари за локоть. Его ладонь была горячей, и это осязаемое тепло мгновенно просочилось сквозь намокающую ткань её кофты. Кацуки уверенно потянул её за собой, высматривая укрытие, и они быстрым шагом направились к небольшому закрытому навесу над закрытым на ночь цветочным магазином неподалёку. К счастью, они успели добежать до навеса за считанные секунды. Однако оба успели немного намокнуть: капли воды блестели на пепельных волосах парня, а на плечах Хикари потемнели влажные пятна, но торт в коробке остался абсолютно сухим. — Дождь действительно очень сильный... — негромко выдохнула Хикари. Вода с шумом разбивалась об асфальт, заполняя всё пространство вокруг плотным шуршанием. И в этот момент Хикари внезапно пронзило странное, колючее чувство дежавю. Сердце испуганно пропустило удар. Во сне... в том кошмаре, который снился ей вчера, лил точно такой же оглушительный, ледяной и бесконечный ливень. Тот же запах прибитой к земле пыли, та же серость. Она невольно бросила быстрый взгляд на профиль Кацуки, будто проверяя, реален ли он сейчас. Бакуго шумно, зло выдохнул, яростно встряхнув головой, из-за чего во все стороны полетели мелкие брызги. Он с нескрываемым отвращением уставился на пузырящиеся лужи. — Как же я, сука, ненавижу этот грёбаный дождь, — процедил он сквозь зубы. — Серьёзно? И почему же? — Да просто не люблю, и всё. Он замолчал на пару секунд, буравя взглядом стену воды, но под выжидающим взглядом Хикари всё же сдался и решил пояснить: — Моя причуда — это пот с нитроглицерином, Искристая. Вся эта гребаная сырость, влажность в воздухе и холод собачий просто тупо сбивают мне детонацию. Ладони становятся мокрыми от обычной воды, пот разбавляется, и мне приходится тратить в два раза больше сил, чтобы выдать нормальный, качественный взрыв. Чувствую себя из-за этого недоделанным чайником, который пытается закипеть. — Вот оно как... Бакуго недовольно скосил глаза на свои кроссовки и добавил уже более привычным, ворчливым тоном: — К тому же, после него всегда начинается такая ублюдская грязь вокруг. Один неверный шаг — и всё, можешь сразу выбрасывать чистые джинсы или отмывать обувь полчаса. Сплошной геморрой. Хикари, внимательно слушавшая его финальную тираду, вдруг тихо и очень ласково рассмеялась. — А мне нравится дождь, — с улыбкой произнесла она, глядя, как капли стекают по краю навеса. — Серьёзно? — Кацуки удивлённо приподнял бровь, искренне не понимая, что хорошего можно найти в тоннах воды, падающих на голову. — И чё в нём крутого? Смысл мокнуть? — Да, — Хикари повернула к нему голову, и в её глазах отразился мягкий свет вечерних уличных фонарей, которые как раз начали загораться вдоль дороги. — Знаешь... после сильного дождя всегда кажется, будто начинается совершенно новая жизнь. Воздух становится чистым, смывается вся старая грязь и пыль. Для меня это как напоминание: за любой чёрной полосой в жизни обязательно приходит белая. Дождь не может лить вечно. В конце концов слёзы всегда превращаются в радость, а небо снова становится ясным. Кацуки замер, удивлённо и очень внимательно вглядываясь в её лицо. Он никогда в жизни не думал о дожде в таком ключе. Для него это всегда было лишь досадной помехой, природным фактором, который мешал тренировкам и портил вещи. А она... она видела в этом какую-то глубокую, скрытую надежду. Очищение. Внутри у парня снова потеплело. Напряжение в его плечах окончательно спало. На губах Кацуки появилась редкая, короткая, но удивительно мягкая и настоящая улыбка. Он слегка покачал головой, не сводя с неё глаз. — Ты всё-таки странная, Искристая, — негромко, без тени привычной колкости произнёс он. Хикари лукаво прищурилась, прижимая к себе коробку, и тихо парировала: — Ну, я точно не страннее тебя, Король-Взрывокиллер. Кацуки от этого напоминания моментально вспыхнул, отвернулся к дождю и громко цыкнул, но его уши, предательски заалевшие в полумраке навеса, выдавали его с потрохами. Вдруг девушка слегка повернула голову и снова посмотрела на Кацуки. Её взгляд, лишённый прежней настороженности, стал удивительно мягким. — Кацуки... спасибо тебе, — тихо, но отчётливо произнесла она, перекрывая шум воды. Бакуго, который в этот момент хмуро разглядывал пробегающие по дороге мутные ручьи, удивлённо дёрнул плечом. Он скосил на неё свои глаза, недовольно изогнув бровь. — Чё? Ты это о чём вообще? За торт, что ли? Так я уже сказал — жри и не обляпайся. Хикари негромко, тепло рассмеялась, качнув головой. — Нет, не за торт. За то, что произошло у тебя дома. Когда госпожа Мицуки заговорила о моей маме... разговор пошёл в то русло, к которому я не была готова. Ты ведь заметил это, правда? Ты тут же стукнул её под столом, перехватил всю инициативу на себя, устроил этот шумный скандал и намеренно перевёл тему. Ты принял весь удар на себя, чтобы защитить меня от неловких вопросов. Спасибо. Бакуго застыл. Его зрачки на секунду расширились от неожиданности. Он никак не ожидал, что она раскусит его так быстро и глубоко. Внутри него вспыхнуло привычное желание огрызнуться и обозвать её всезнайкой, но... вместо этого Кацуки вдруг тихо, как-то обреченно усмехнулся и уткнулся затылком в прохладную стену павильона. Нет, ничего удивительного в этом не было. Чему он вообще поражается? Это же Хикари. Она всегда понимала его. С самого начала в академии она видела его насквозь — его мотивы, его скрытые страхи, его глупую гордость, его бешеную ярость. Она не пугалась его криков, не обижалась на грубость, а упрямо смотрела в самую суть. Именно из-за этого — из-за этой её поразительной, чуткой проницательности — он мог быть рядом с ней самим собой. Ему не нужно было строить из себя несокрушимого лидера или агрессивного придурка. С ней он мог просто... дышать. — Тц, больно надо, — буркнул Кацуки, отворачивая покрасневшее лицо в сторону дождя, но его голос прозвучал непривычно мягко. — Старуха вечно ляпает языком не думая. Раздражает. Если бы ты там сидела с кислым видом, это испортило бы мне весь обед. Так что я просто избавил себя от твоего унылого лица, поняла? Хикари лишь понимающе улыбнулась на его неуклюжую попытку замаскировать заботу. Она снова перевела взгляд на бушующую стихию. Дождь заставлял листву деревьев трепетать, а в свете зажегшихся уличных фонарей летящие капли казались серебряными нитями. Внезапно Хикари сделала шаг к самому краю навеса. Она протянула вперёд свою тонкую ладонь, подставляя её под холодные струи ливня. Крупные капли с размаху разбивались о её кожу, разлетаясь мелкими брызгами. Хикари тихо, искренне посмеялась и заулыбалась, завороженно наблюдая за тем, как вода стекает по её пальцам. Кацуки неотрывно смотрел на неё. В этот полумрак, разрываемый лишь жёлтым светом фонаря, она казалась ему какой-то нереальной. Капли дождя блестели на её волосах, а эта чистая, настоящая улыбка заставляла его сердце бешено колотиться о рёбра. Чертовски красивая. Невыносимо, до боли в груди красивая. И в этот момент внутри Бакуго что-то окончательно, безвозвратно перевернулось. Он поймал себя на дикой, пугающей мысли: прямо сейчас, глядя на её смех, он... на мгновение перестал ненавидеть этот грёбаный дождь. Тот самый дождь, который ублюдочно сбивал ему детонацию причуды и пачкал шмотки. Тот самый дождь, который он презирал всей душой. Ему стало плевать на сырость. Потому что Хикари была рядом. Она была как свет. Её причуда, этот грёбаный ослепительный свет подходил ей как никому другому. Ведь для него, для Бакуго Кацуки, чья душа вечно полыхала яростными взрывами и копотью, она буквально сама стала этим самым светом. Единственным. При одном взгляде на неё всё внутри него, в самые тёмные и паршивые минуты, согревалось. Из-за неё ему, вечному эгоисту и цинику, самому хотелось верить во всю эту чушь про «белые полосы» и в то, что всё обязательно будет хорошо. Кацуки сглотнул вставший в горле ком. Подчиняясь какому-то необъяснимому порыву, он медленно отлепился от стены, подошёл ближе и тоже вытянул свою широкую ладонь вперёд, подставляя её под ливень рядом с её рукой. Холодные капли мгновенно остудили его горячую кожу. На его губах появилась короткая улыбка. И в этот миг в его голове с оглушительной чёткостью всплыли слова Киришимы, сказанные тогда в торговом центре:

«Эй, Бакуго... А давно она тебе нравится? Даже если ты сейчас сам этого не понимаешь, бро, поверь мне — в дальнейшем всё станет ясно как день».

Ты был прав, Дерьмоволосый. Ясно как день, чёрт возьми... — подумал про себя Кацуки, и внутри него воцарился абсолютный, звенящий покой. Все сомнения улетучились. Раньше всё было просто: либо ты сильный, либо ты мусор. Мир был чёрно-белым, разделённым на победителей и тех, кто путается под ногами. Но Хикари... она не вписывалась в эти рамки. Она была той самой «серой зоной», которая внезапно стала для него ярче, чем любой взрыв. Слово «нравится» действительно было слишком мелким, глупым и ничтожным. Он больше не собирался врать самому себе. Не перед ней. Он любит её. Это было осознание, от которого перехватывало дыхание, но Кацуки принял его полностью, до последнего атома своего существа. Он любит эту странную, гордую, чувствительную, невыносимо сильную девушку с тортом в руках. Бакуго чувствовал себя виноватым до мозга костей за каждое резкое слово, за каждый крик. Но сейчас, под этим дождём, он понял: его злость была лишь щитом. Он боялся признать, насколько сильно она стала для него важной. Ведь признать это — значит сделать себя уязвимым. А для него уязвимость всегда была равна смерти. Но стоило Хикари улыбнуться — той самой улыбкой, что предназначалась только ему, — и весь этот страх испарялся. Кацуки чувствовал, как его собственная вечная ярость, его колючий характер и бесконечное недовольство миром отступают. Рядом с ней он становился… другим. Он не хотел, чтобы она видела в нём только агрессивного героя, помешанного на победе. Он хотел, чтобы она видела в нём человека. И от этой мысли его обдало неистовым, почти первобытным чувством собственничества и защитника. Ему стало по-настоящему страшно. Бакуго сейчас ощутил, как всё внутри него леденеет от одной только мысли, что Хикари может заплакать. Что она будет страдать, что ей будет больно, или что какой-то ублюдок — вроде Рена... да вообще кто угодно в этом мире, включая его самого — посмеет её обидеть или стереть эту улыбку с её лица. Ему захотелось взорвать весь мир, лишь бы она никогда больше не натягивала ту фальшивую, мёртвую маску, которую он видел раньше, с самого начала их знакомства и сегодня за столом. Он был готов драться за её покой до последнего вздоха. Кацуки медленно повернул голову к Хикари, по-прежнему держа руку под дождём. Девушка, заметив его жест, удивлённо перевела взгляд с капель на его лицо. — Ты и правда абсолютно, наглухо странная, Хикари, — негромко, но с такой непередаваемой, глубокой нежностью в голосе произнёс он, что Хикари на секунду замерла, уловив это изменение в его интонации. — Я же сказала, что точно не страннее тебя, Кацуки, — тихо, но с вызовом ответила она, хотя её щеки тронул едва заметный румянец. Кацуки коротко усмехнулся, убирая мокрую руку. Он посмотрел на свою ладонь. Его пальцы, которые привыкли разрушать, сейчас сжимались в кулаки не от злости, а от осознания: это было пугающее, всепоглощающее чувство. Бакуго Кацуки, который всегда был «самым-самым», сейчас чувствовал себя абсолютно поверженным. И тогда он понял: это было лучшее чувство в его жизни.

***

Как только Хикари переступила порог дома, она аккуратно, словно несла хрупкую хрустальную вазу, опустила коробку на кухонный стол. На душе было удивительно легко и тепло — весь тот лёд, что сковывал её со вчерашнего вечера, окончательно растаял под навесом цветочного магазина. Первым делом она вытащила телефон. Хикари сделала пару кадров торта прямо в упаковке, запечатлев серебряное тиснение и изящный бант. Затем её пальцы бережно потянули за край ленты. Шёлковая ткань соскользнула, Хикари аккуратно приподняла крышку... и буквально задержала дыхание, застыв на месте. — Боже мой... — тихо прошептала Хикари, прикрыв рот ладонью. Одно дело — увидеть лаванду сквозь слюду, и совсем другое — лицезреть эту ювелирную работу целиком. Она сразу же представила, как Бакуго стоял в кондитерском отделе, выбирая для неё эту хрупкую, утонченную красоту. От этой картины её сердце сладко сжалось. Хикари тут же принялась фотографировать торт с разных ракурсов, ловя мягкий свет кухонной лампы. Выбрав самый удачный снимок, она переслала его Наоки.

***

— Смотри, какая невероятная красота! (≧◡≦)

— Ого, очень необычное оформление. Ты по дороге домой ограбила элитную кондитерскую?

— Вовсе нет! Это Кацуки мне отдал.

— Ну ничего себе, парень быстро учится, тут же показал, что раскаивается. И как, сработало?

— Сработало) Мы поговорили и я больше на него не злюсь.

— Хвала богам! Значит, мой дом останется целым, и мне не придётся закупать противоударные стёкла на случай, если вы решите выяснять отношения на нашей улице. Приятного чаепития, племяшка. Оставь дяде хоть крошку этого лавандового космоса!

***

Хикари тихонько хмыкнула, откладывая телефон в сторону. Настроение поднялось ещё выше. ​Она взяла самый тонкий нож и аккуратно отрезала себе совсем крошечный кусочек. На самом деле, Хикари ужасно наелась в гостях у Мицуки, но устоять перед этим шедевром было выше её сил. Попробовать хотелось до дрожи. Девушка поднесла маленькую десертную вилочку к губам и сделала первый укус. ​В ту же секунду по её телу пробежала дрожь. Мусс мгновенно растаял на языке, взрываясь невероятным сочетанием лёгкой черничной кислинки, нежнейших сливок и тонкого, прохладного аромата лаванды. Но дело было даже не в идеальном рецепте. Хикари почувствовала, как к горлу внезапно подступил удушающий, горячий ком. ​В этом вкусе было всё. Его отчаянный, хриплый голос под навесом. Его спрятанные под ладонью глаза. Весь тот страх, который Кацуки испытывал за неё, вся его неуклюжая, бурная забота и эта безумная, скрытая нежность — всё это сейчас расцветало на её губах. Её сердце сейчас бешено колотилось в груди. Ей хотелось одновременно и плакать от переполнявшего её тепла, и кричать от абсолютного, щемящего счастья. ​Хикари блаженно зажмурилась. Она не выдержала и тихо, с надломом, рассмеялась, покачав головой и глядя на лавандовый полумесяц. ​— Ты и правда невыносимый... Кацуки, — прошептала она в пустую комнату, прижимая ладонь к груди, прямо там, где под рёбрами очень сильно пекло. ​Она перепробовала сотни изысканных тортов на светских приемах своего отца, но сейчас Хикари абсолютно чётко, каждой клеточкой своего существа понимала: это был самый вкусный торт, который она когда-либо ела в своей жизни.