Свет, который не греет

Утро в общежитии наступило лениво и неохотно. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь плотные облака, окрашивая коридоры в бледно-серые тона. В общежитии стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь глухим топотом тяжёлых шагов. Бакуго спускался по лестнице, раздраженно потирая шею. Спал он отвратительно — всю ночь в голове крутились странные, тревожные мысли, причину которых он никак не мог нащупать. Ему казалось, что он что-то упускает, какую-то важную деталь, и это чертовски бесило. Единственное, чего ему сейчас хотелось — это залить в себя чашку крепкого черного кофе и прийти в чувство. Едва он свернул в коридор, ведущий к общей кухне, как прямо перед ним выросла знакомая кудрявая макушка Мидории. — О, Каччан! Доброе утро! Кацуки даже не взглянул на него. Нахмурившись ещё сильнее, он прибавил шаг, намереваясь просто пройти мимо, словно перед ним было пустое место. Он зыркнул вправо и сделал шаг туда, но Мидория, за секунду до этого решивший уступить дорогу, синхронно шагнул в ту же сторону. Бакуго раздражённо выдохнул сквозь зубы и резко перестроился влево. Но Изуку, засуетившись ещё больше, снова метнулся влево, преграждая путь. — Тц... — Кацуки остановился. Терпение, которого с утра и так не было, лопнуло. Он без церемоний вытянул руку, тяжёлой ладонью упёрся Мидории прямо в плечо и с силой отпихнул его в сторону, освобождая себе дорогу. — Да хватит уже мешаться под ногами! Свали, задрот. Мидория покачнулся, едва удерживая баланс, и виновато замахал руками. На его лице появилась та самая привычная, неловкая улыбка, которая всегда выводила Бакуго из себя. — Каччан, извини! Я... я ведь не специально, просто так получилось... — Плевать я хотел, — отрезал Кацуки, даже не оборачиваясь. Он толкнул плечом дверь и зашёл на прохладную кухню. Напряжение в плечах немного спало, уступая место привычной рутине. Бакуго подошёл к холодильнику, распахнул дверцу и замер, оглядывая полки в поисках продуктов для завтрака. Вдруг со стороны входа раздался лёгкий, почти невесомый шорох шагов. — Доброе утро, Кацуки! — звонко и весело разнеслось по кухне. Бакуго тут же обернулся на звук. У двери стояла Хикари. На ней была свободная домашняя одежда, волосы слегка растрёпаны, а на губах играла лёгкая, безмятежная улыбка. Сердце Кацуки сделало глухой, тяжёлый удар, а к горлу подступил странный ком. Он тут же резко отвёл взгляд назад к холодильнику, пытаясь скрыть лёгкий румянец, едва заметно проступивший на скулах. — Ага, доброе, — буркнул он, делая вид, что жутко занят выбором продуктов. Хикари прошла вглубь кухни, мягко ступая по кафельному полу, и облокотилась о столешницу. — Когда я спускалась в гостиную, услышала шум, — протянула она, склонив голову набок. — Что-то произошло? Бакуго достал контейнер с овощами и яйца, с грохотом опустив их на стол. — С утра пораньше мне мозги выносит этот чёртов Деку, — раздражённо процедил он, вспоминая ситуацию в коридоре. Хикари вдруг негромко посмеялась. Звук её смеха показался Кацуки... каким-то непривычным. Не то чтобы фальшивым, но в нём проскользнула странная, едва уловимая хрипотца. — Хм-м... В гостиной он сидел таким грустным, что мне даже стало жаль его, — с улыбкой произнесла она. Бакуго замер. Он медленно повернул голову и в упор посмотрел на девушку. Внутри шевельнулось холодное, липкое подозрение, которое он сам себе не мог объяснить. — Что? — переспросил он, прищурившись. Жаль его? С каких пор она вообще так открыто сокрушается над этим придурком? — пронеслось в его голове. Хикари знала, как сильно Бакуго бесит любая гиперопека над Деку, и обычно вела себя в таких ситуациях гораздо сдержаннее, стараясь сглаживать углы. Тога, заметив его пристальный взгляд, внутренне ликовала. Под маской Хикари её сердце трепетало от дикого восторга. Ого, а этот взрывной мальчик куда внимательнее, чем кажется! Как он смотрит... Словно пытается заглянуть мне под кожу. Как интересно! Надо поиграть с ним ещё немного. Она шире улыбнулась, стараясь сделать взгляд как можно более невинным. — Что такое? — мягко спросила она. — Видел бы ты его лицо, он готов был расплакаться. Бакуго ничего не ответил. Он молча перевёл взгляд на разделочную доску, взял длинный кухонный нож и замахнулся, чтобы начать нарезать овощи. Но едва лезвие коснулось томата, он осёкся. Рука на секунду застыла в воздухе. Что за чертовщина? — Кацуки сжал рукоять ножа сильнее, до побеления костяшек. Внутри все буквально кричало об опасности. Волоски на шее встали дыбом. Это было то самое звериное, чисто физическое чувство, которое спасало его в битвах. Его интуиция вопила, что здесь что-то кардинально не так. Он подавил это чувство, списав все на утренний недосып, и начал быстро нарезать овощи. Хикари тем временем обошла стол и заглянула ему через плечо, встав почти вплотную со спины. Кацуки почувствовал, как спину обдало теплом. — Что ты готовишь? — поинтересовалась она, разглядывая ингредиенты. — Омлет с овощами, — коротко бросил он, не прерывая работы. — М-м-м... А можешь приготовить и для меня порцию? Кацуки на секунду перестал резать и издал короткий, привычный смешок. — А ты случаем не обнаглела, а, Искристая? С чего это я должен на тебя готовить? — Ну тебе жалко, что ли? — Хикари вздохнула и слегка опустила плечи, разводя руками. — Я так вымоталась после всех этих тренировок перед экзаменом, что всё буквально падает из рук. Бакуго хмыкнул, возвращаясь к нарезке, но его движения стали чуть более резкими. — Да даже если бы и не падало, ты бы всё равно приготовила отвратительно. Изгадила бы только продукты. — Ты слишком не уверен во мне, Кацуки, — надулась она, но в глазах мелькнул хитрый огонёк. Она опустила взгляд на доску и заметила, что, несмотря на свои ворчания, Бакуго подсознательно начал нарезать вторую порцию томатов и перца. Тога внутри неё лишь сладостно замурлыкала от предвкушения. Какая прелесть! Он злится, строит из себя недотрогу, но всё равно готовит на двоих! Этот парень так мило краснеет, когда пытается скрыть свою заботу. Обожаю таких упрямцев. Надо дожать его. ​Химико решила зайти с другой стороны. Ей безумно хотелось посмотреть, как этот грозный парень сломается под натиском девичьей милоты. ​— Знаешь что? Я могу доказать тебе, что у меня что-то да получается, — вдруг заявила она, делая шаг вперёд и протягивая руку к миске с яйцами. — Давай я помогу тебе? Вместе быстрее сделаем. ​Бакуго моментально перехватил её запястье. Его ладонь была горячей, а хватка — жёсткой, но контролируемой, чтобы не сделать больно. Он ухмыльнулся, глядя на неё сверху вниз. ​— Не надо. Ты только всё испортишь. Сиди и жди, пока я сам всё сделаю. ​Хикари замерла. Её губы тут же обиженно вытянулись в трубочку. Она подняла на него огромные, внезапно погрустневшие глаза, в которых, казалось, вот-вот заблестят слезы. Этот взгляд был настолько беззащитным и полным разочарования, что у Бакуго внутри что-то болезненным узлом перетянуло сердце. ​— Ты действительно так думаешь? — тихо, с надрывом спросила она, заглядывая ему в самую душу. — Такого ты обо мне мнения, Кацуки?.. Настолько бесполезная? ​Кацуки буквально осёкся. Горло пересохло. Он совершенно не умел справляться с женскими слёзами и обидами, а когда этот раненый взгляд принадлежал Хикари — его личной, тщательно оберегаемой слабости — все его защитные барьеры рушились в щепки. В груди поднялась глухая паника. Он испугался, что действительно перегнул палку со своими грубыми шутками и ранил её. ​— А-а... чёрт с тобой! — Бакуго резко выпустил её запястье и раздраженно взмахнул свободной рукой, отворачиваясь к плите, чтобы скрыть, как сильно бьётся его сердце. — Делай что хочешь! Сделай заправку, раз так рвёшься. ​Хикари тут же изменилась в лице. Грусть испарилась, словно её и не было, а лицо просияло яркой, победоносной улыбкой. А ведь когда Лига похитила его в тренировочном лагере, он был совсем другим. Настоящий дикий зверь! Помню, как он привязанный к стулу скалился, рычал и матерился на Шигараки. Был таким грубым, злым и смертельно опасным... А сейчас? С ней он прямо другой человек. Послушный, прирученный пёсик, который прячет когти. Какая поразительная разница! ​— Ура! — весело воскликнула она, захлопав в ладоши, и тут же потянулась к венчику. ​Бакуго стоял спиной к ней, включая конфорку, и его лицо пылало от смущения и злости на самого себя. Чертовка... Вьёт из меня веревки, а я ведусь как пацан. Тога, получив разрешение, внутренне рассмеялась. Заправка? А что это? Нужно просто помешать? Или что? Какая скука. Готовить я не умею, да и зачем мне это? Куда веселее посмотреть, как этот грозный, колючий мальчик начнет плавиться от одного моего присутствия. Ей безумно нравилось прощупывать его границы. Химико прекрасно видела, как он реагирует на образ Хикари, и её так и подмывало устроить маленькую, изящную провокацию. Она сделала вид, что усердно ищет нужный кухонный прибор. Её взгляд упал на массивные металлические щипцы для салата, лежащие на краю сушилки. Самое то — тяжёлые, звонкие и точно не разобьются вдребезги. Тога намеренно сделала шаг ближе к Кацуки, сокращая расстояние. Она потянулась за щипцами, едва ощутимо задев его плечо своим, и в самый последний момент, когда пальцы уже обхватили металл, картинно разжала ладонь. Бам! Щипцы с шумом полетели на кафельный пол, с металлическим звоном закрутившись у их ног. — Ой! — Хикари испуганно прижала ладони к щекам и округлила глаза. — Я такая неуклюжая... Извини! Бакуго тяжело вздохнул сквозь зубы. Его и без того натянутые нервы были на пределе. — Тц, да уж куда там, — проворчал он, качая головой. Он наклонился, протягивая руку, чтобы поднять злосчастный прибор с пола. Но Тога только этого и ждала. В то же мгновение она стремительно опустилась рядом с ним, наклоняясь так близко, что её дыхание опалило его шею. Её тонкие пальцы опустились на пол на доли секунды позже его ладони, и вместо того, чтобы взять щипцы, она мягко, но намеренно накрыла своей ладонью его тыльную сторону руки. Для любого стороннего наблюдателя это выглядело бы чистой случайностью. Два человека одновременно потянулись за вещью. Но Химико сделала это умышленно, мягко погладив его кожу подушечками пальцев. Кацуки замер, словно его ударило током. Внутри всё вспыхнуло. Тепло её ладони показалось ему обжигающим. Он медленно повернул к ней голову. Они оказались лицом к лицу — так близко, что он мог разглядеть каждую ресничку, почувствовать тонкий аромат её кожи. Хикари смотрела на него снизу вверх, и на её губах играла странная, завораживающая полуулыбка. У Бакуго перехватило дыхание. Кровь с шумом прилила к ушам, а лицо за секунду залило густым, пунцовым румянцем. — Прости, — мягко пропела Хикари и быстро, словно устыдившись, убрала руку, прижав её к груди. Кацуки тут же схватил металлические щипцы с пола и выпрямился, словно пружина. Сердце колотилось где-то в районе горла, угрожая пробить рёбра. — Ты и правда неуклюжая, — хрипло процедил он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал как обычно — грозно и уверенно. Он с глухим стуком поставил прибор на стол и отвернулся к плите, спиной к ней, отчаянно нуждаясь в дистанции. — Всё, сядь за стол. Я сам справлюсь. — Ну почему? — Хикари обиженно надула губы, поднимаясь следом и заглядывая ему сбоку в лицо. — Я ведь правда хочу помочь! — Сказал — не надо! — рявкнул Бакуго, даже не глядя на неё. — Мне вообще не нравится готовить с кем-то под рукой. Путаешься только. Я сам всё сделаю. На самом деле он просто отчаянно пытался скрыть своё лицо. Он знал, что его глаза выдают его с потрохами, что его пунцовые уши горят, как сигнальные огни. Тога, наблюдая за его судорожными попытками вернуть самообладание, внутренне буквально таяла от восторга. Боже, как это мило! Будущий герой, а краснеет как мальчишка от простого прикосновения. Он так отчаянно прячет глаза... Прелесть. Какая же Хикари-тян счастливая, что её любит такое сокровище. Она кротко улыбнулась, послушно отступая на шаг. — Ну тогда хорошо. Я всё понимаю и не буду тебе мешать. Пойду посижу в гостиной. Она развернулась и лёгкой походкой направилась в сторону гостиной. Едва за её спиной послышались удаляющиеся шаги, Бакуго судорожно выдохнул, чувствуя, как кислород наконец-то возвращается в лёгкие. Он поднял руку, с силой взъерошил свои светлые волосы, а затем опустил взгляд на ладонь. На ту самую тыльную сторону руки, которой только что касались её пальцы. Кожа до сих пор горела, сохраняя фантомное ощущение её мягкого прикосновения. — Чёрт... — едва слышно, одними губами выругался Кацуки, зажмуриваясь.

***

Завтрак был готов. Кацуки механически разложил горячий омлет по двум тарелкам. Руки делали привычную работу, но мысли были далеко. Взяв тарелки, он толкнул дверь кухни и вышел в общую гостиную. Но едва он переступил порог, как взгляд наткнулся на них. На диване, прямо посреди залитой утренним светом гостиной, сидели Хикари и Деку. Мидория, активно размахивая руками, что-то увлечённо объяснял. — ...И понимаешь, Хикари, если я переношу весь вес на опорную ногу в момент разворота, нагрузка на спину падает почти вдвое! Мой новый приём работает гораздо стабильнее, когда я не просто бью, а использую инерцию всего тела! Хикари сидела совсем рядом. На её губах играла мягкая, завороженная улыбка. Она слушала его с таким глубоким, неотрывным вниманием, подавшись чуть вперёд, будто этот чертов задрот в этот момент был её персональным центром вселенной. Будто каждое его бормотание о причудах имело колоссальную ценность. Бакуго отвёл взгляд в сторону, шумно поставив тарелки на столик. Фарфор сухо звякнул. Свали в туман. Перестань пялиться, — приказал он сам себе, пытаясь унять занывшее под ребрами чувство. Он силой заставил свой мозг включить логику. Они с Мидорией дружили с самого первого дня в UA. В этом нет ничего удивительного. Обычное дело, они и раньше постоянно торчали вместе, обсуждая тренировки, причуды и прочее геройское дерьмо. Ничего нового. Кацуки внутренне выдохнул, возвращая самообладание, и уже сделал шаг, собираясь сесть на диван. Но вдруг остановился. Нога словно приросла к полу, а воздух в лёгких моментально превратился в свинец. Пальцы Хикари скользнули по запястью Мидории и мягко, но крепко перехватили его руку. Она повернула ладонь Деку вверх, открывая взгляду старые, глубокие шрамы от прошлых перегрузок его причуды, и провела по ним пальцами. — Ого, Изуку... Ты так тяжело тренируешься, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх какими-то пугающе блестящими глазами. В её голосе проскользнули странные, бархатные нотки. — Мне так нравится, как ты отдаешь всего себя. Ты такой сильный... Мидория в ту же секунду превратился в пунцовый помидор. Его глаза едва не вылезли из орбит от шока, а спина неестественно выпрямилась. — Х-Хикари?! — заикнулся он, судорожно сглатывая и едва не теряя дар речи. — Ч-что ты такое говоришь?! Спасибо, конечно... но... — он аккуратно, но спешно попытался вытянуть свою руку из её хватки, дико озираясь по сторонам. Хикари лишь звонко, заливисто рассмеялась, ничуть не смутившись его реакции. Изуку застыл, глядя на неё с огромным недоумением. Внутри него зашевелилось смутное беспокойство. Впервые в жизни он видел её такой — настолько раскованной и нарушающей любые границы. Что происходит? — испуганно подумал Деку. — Может, у неё что-то случилось? Может, снова проблемы с отцом или в агентстве что-то стряслось, и она так пытается отвлечься? А Бакуго стоял. Время вокруг него словно замедлило свой ход. В гостиную начали стягиваться другие ребята — кто-то громко зевал, кто-то переговаривался, обсуждая предстоящий экзамен, но весь этот гул в одно мгновение превратился для Кацуки в невидимый, глухой белый шум. Его пробил секундный паралич. Сердце сделало болезненный, судорожный кульбит и, казалось, просто перестало биться, оставив в груди леденящую пустоту. Худший вид ревности — это ревность молчаливая, запертая внутри, которой ты не имеешь права дать выход. Кацуки горько, едва заметно усмехнулся, сжимая кулаки так, что ногти до крови вонзились в ладони. Чёрт... Он даже не мог подойти. Не мог оттащить её, спросить: «Какого чёрта ты творишь?!». Какое ему, к чёрту, дело? У него не было на это ни малейшего права. Они ведь не встречаются. Он никогда не говорил ей о том, что чувствует, скрывая свою любовь за маской вечного раздражения и грубости. Хикари была свободной. Она могла общаться, флиртовать и трогать кого угодно. Она могла делать всё, что ей вздумается. Но почему же тогда внутри всё буквально разрывалось на части от этой тупой, удушающей боли? Именно сейчас, в этот самый короткий утренний миг, Хикари показалась ему бесконечно далёкой. Недостижимой, хрупкой тайной, к которой он так боялся прикоснуться, чтобы не сломать. Он берёг её. Он держал дистанцию, боясь напугать своим бешеным характером. И ради кого? Она так открыто проявляла инициативу к тому, кого Кацуки годами искренне презирал. К тому, кого он считал слабаком, ничтожеством и задротом, вечно путающимся под ногами. Какого чёрта? — кричало всё его растоптанное эго, пока он смотрел на улыбающееся лицо девушки. — Неужели... неужели ей действительно нравится этот грёбаный задрот? Этот Деку, который перед ней даже слова нормально связать не может? Почему он? Что, блять, в нём есть такого, чего нет во мне?! Мысли лавиной обрушились на него, выбивая почву из-под ног. Внутри поднялась уродливая, пугающая волна неуверенности. Кацуки судорожно начал прокручивать в голове их прошлое. Каждый их общий день, каждую тренировку в UA. А что, если она всегда так на него смотрела? Что, если это я... я был абсолютно слеп, полностью погрузившись в свои эгоистичные, сопливые чувства? Что, если пока я молча ждал и привязывался к ней, она уже выбрала его? В груди Бакуго разрасталась чёрная, удушливая дыра. Весь мир вокруг сузился до двух фигур у дивана. Его взгляд, полный скрытого отчаяния, был прикован к смеющейся Хикари. Почему?.. — этот вопрос эхом отозвался в его сознании, принося с собой почти физическую боль. — Почему все... абсолютно все всегда крутятся вокруг этого придурка Деку? Мысли, одна мрачнее другой, лавиной обрушились на него, вскрывая самые глубокие, тщательно охраняемые раны. Неуверенность и вина, которые он так долго прятал за стеной агрессии, уродливо поползли наружу. Сначала Всемогущий. Символ Мира выбрал этого никчёмного, плаксивого задрота. А теперь и Хикари... Единственная, к кому он вообще что-то почувствовал. Единственная, кто понимала его и принимала таким, каким он есть. И она тоже смотрит на Мидорию так, словно он — центр её вселенной. Внутри Бакуго всё горело. Чувство собственного бессилия и никчёмности душило его. В памяти вспыхнули кошмары прошлого, которые он отчаянно пытался забыть. Это ведь всё из-за меня. Если бы я не был таким слабым, злодеи не похитили бы меня в лагере. Из-за меня Всемогущему пришлось израсходовать последние остатки сил в Камино. Из-за меня Символ Мира ушёл в отставку. Из-за меня Бест Джинс, который пытался меня спасти, сейчас едва дышит на больничной койке... Все, кто пытаются быть со мной рядом, получают только шрамы и боль. Он снова посмотрел на Хикари, и его сердце болезненно сжалось. И она... наверняка из-за моего грёбаного характера, из-за того, что я умею только орать и взрывать, она сейчас не со мной. Кто захочет быть с таким, как я? Деку мягкий. Деку добрый. Он умеет поддерживать, умеет улыбаться. А я? Я просто кусок дерьма, который калечит жизни всем вокруг. Конечно, она выбрала его. Было бы странно, если бы она выбрала меня. Эта мысль окончательно добила его. На мгновение Кацуки показалось, что он вообще разучился дышать. Горло сдавило сухими спазмами, а перед глазами всё на секунду поплыло от подступившей к сердцу леденящей стужи. Он чувствовал себя абсолютно одиноким посреди шумной гостиной. Вдруг на его плечо опустилась тяжёлая, тёплая ладонь. Бакуго резко вздрогнул, словно от удара током, и едва заметно отшатнулся, вырываясь из плена собственного ментального ада. Ошалелый, дикий взгляд его красных глаз с трудом сфокусировался на человеке, стоявшем рядом. Это был Киришима. Эйджиро смотрел на него с явным беспокойством, приподняв брови. — О, доброе утро, бро! — Киришима попытался улыбнуться, но его улыбка быстро угасла, когда он всмотрелся в лицо друга. Кацуки мгновенно отвернулся, пряча глаза под растрепанной челкой, и уставился в пол. — Эй, Бакуго... что с тобой? — тихо спросил Киришима, делая шаг ближе и заглядывая ему в лицо. — Я тебя вообще-то уже раза четыре позвал, а ты застыл тут как памятник. Не откликался вообще. Всё нормально? Бакуго сглотнул вставший в горле ком. Ему потребовались колоссальные усилия, чтобы заставить свои голосовые связки выдать хоть какой-то звук. — Нет... ничего, — глухо бросил он. Киришима осёкся. Он буквально замер на месте, а его глаза округлились от шока. Голос Бакуго... он был не просто тихим. Он звучал абсолютно разбито, безжизненно, словно из Кацуки разом выкачали всю его бесконечную энергию. За всё время их дружбы Эйджиро впервые слышал у него такой тон. В нём не было ни капли привычной злости или высокомерия — только глухая, беспросветная тоска. — Бакуго, ты... — начал было Киришима, протягивая к нему руку, но Кацуки уже снова повернул голову в сторону дивана. Там всё изменилось. Хикари и Деку больше не разговаривали. Она уже сидела на другом конце гостиной, весело щебеча о чём-то с Миной и Ураракой. Она смеялась, и этот смех теперь казался Бакуго далёким, чужим звуком, доносившимся из другого мира. Мира, где ему не было места. Кацуки сделал шаг назад, разворачиваясь к лестнице. — Эй, ты куда? — окликнул его встревоженный Киришима, делая шаг вслед за ним. — В комнату, — не оборачиваясь, бросил Бакуго. Его плечи были неестественно опущены. — А как же завтрак? Ты же только что приготовил себе еду! — Киришима указал на стол, где остывал омлет. — Бакуго! Но Кацуки ничего не ответил. Он даже не замедлил шаг. Словно глухой ко всему миру, он тяжело переставлял ноги, поднимаясь по ступенькам лестницы на верхние этажи, прочь от праздного шума, прочь от Деку и, самое главное, прочь от Хикари, чья улыбка сегодня утром впервые разбила его сердце вдребезги.

***

Тьма отступала неохотно, словно вязкая, грязная смола. Первое, что почувствовала Хикари — это запах. Острый, бьющий в нос запах сырости и ржавого железа. Тяжёлый, спёртый воздух едва протискивался в лёгкие, оставляя на языке горький привкус заброшенного подвала. Девочка медленно, с колоссальным трудом приоткрыла веки. Ресницы казались склеенными, а веки — налитыми свинцом. Мир перед глазами плыл, двоился и качался, словно она смотрела на него сквозь толщу мутной, грязной воды. Силуэты расплывались, превращаясь в уродливые, рваные тени. Хикари зажмурилась, превозмогая резкую вспышку тошноты, и попробовала сфокусировать взгляд снова. Постепенно из серого хаоса начали проступать очертания. Каменные, грубо отёсанные стены, покрытые тёмными потёками влаги. Одинокая, тусклая лампочка под потолком, сиротливо покачивающаяся на оголённом проводе и отбрасывающая дрожащие блики. Чуть дальше, в полумраке, угадывались силуэты каких-то цепей, крюков и тяжёлых железных инструментов, назначение которых не хотелось даже угадывать. Где я?.. Что это за место?.. Темница? Пыточная?.. — панический рой мыслей оглушительным эхом отозвался в раскалывающейся от боли голове. Каждая клеточка тела ныла так, словно по ней проехался тяжёлый грузовик. Хикари инстинктивно попыталась дёрнуться вперёд, но тяжёлый металлический лязг и резкая, хлёсткая боль в запястьях заставили её глухо застонать. Она была скована. Намертво. Её руки за спиной и тело были заблокированы массивными, холодными пластинами. На запястьях мёртвой хваткой сжимались специальные браслеты-блокираторы причуд, приваренные к тяжёлому металлическому стулу. Толстый металл безжалостно давил на кожу. Хикари сосредоточилась, до предела сжав зубы и пытаясь вызвать хотя бы крошечную искру света на кончиках занемевших пальцев. Но внутри была лишь звенящая, мёртвая пустота. Энергия не отзывалась. Тяжёлые браслеты на руках пульсировали тусклым багровым светом, полностью подавляя её силы. Любое движение отзывалось лишь глухим, безнадёжным скрежетом металла. Бесполезно... Полностью бесполезно... Но как? Как я здесь оказалась?! Что вообще происходит? Хикари судорожно закрыла глаза. На внутреннем экране сознания, пробиваясь сквозь пелену снотворного, начали вспыхивать обрывки воспоминаний. Вот она выходит из общежития... Потом — кабинет дяди Наоки, его ободряющие слова. Затем — сообщение от Аоямы. Встреча с Ураракой... Их прогулка по вечерним улицам... Доверчивый, искренний разговор по душам... А что потом? Хикари сильнее зажмурилась, и перед глазами сокрушительным ударом встал финальный образ. Тёмный, глухой переулок. Урарака резко делает шаг вперёд, крепко обнимает её. Хикари утыкается носом в её плечо, чувствуя облегчение. И этот ласковый, тягучим, но леденящий душу шёпот прямо в ухо:

«Мне даже немного жаль тебя ломать...»

Острая, пронзительная вспышка боли в шею. Игла шприца. Холодная жидкость, парализующая волю. Девушка резко, судорожно вздохнула. Сердце в груди забилось как сумасшедшее, готовое пробить рёбра. Дикий, липкий ужас сдавил горло. Вспомнила... Господи, я всё вспомнила... Это была Урарака. Она воспользовалась моментом и воткнула в меня шприц. Из груди Хикари вырвался рваный, обеспокоенный вздох, перешедший в тихий хрип. Разум отчаянно, до последнего цеплялся за соломинку отрицания, отказываясь верить в происходящее. Голова шла кругом от страшных, противоречивых мыслей. Почему... почему Очако так поступила?.. Зачем? Нет, нет, этого не может быть! Неужели... неужели Урарака предательница? Всё это время?.. В памяти всплывали её последние, пугающие слова про кровь и её вкус, сказанные с той жуткой, неестественной улыбкой, которую Хикари никогда раньше не видела. Для неё в этот момент мир просто рушился: добрая, отзывчивая Очако, с которой они только что говорили о любви, оказалась монстром, заманившим её в ловушку. Мои похитители... судя по всему, Лига злодеев, — страшная догадка обухом ударила по голове, ведь только у них могли быть такие ресурсы и мотивы напасть на студентку UA. Чёрт. Чёрт! Как всё могло так обернуться? В уголках глаз вскипели жгучие, горькие слёзы. Одна крупная капля сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке. Хикари стиснула зубы до скрежета, пытаясь подавить рвущийся наружу всхлип, но из горла вырвался лишь жалкий, задушенный звук. Ей хотелось выть от собственной никчёмности. От этой убийственной, парализующей слабости. Отец годами воспитывал её как идеального солдата, заставлял её контролировать каждую эмоцию. Наоки и Айзава-сенсей столько сил потратили на её обучение, она считала себя готовой к любым трудностям... И где вся эта хвалёная сила сейчас? Из-за своего глупого, наивного доверия, из-за девичьих разговоров она позволила обвести себя вокруг пальца. Позволила поймать себя, как глупую, беззащитную птицу. Узнали ли они уже о моей пропаже?.. Ищут ли меня? — Хикари подняла голову к сырому потолку, и слёзы с новой силой застлали ей обзор. — Аояма, наверное, ждёт свой чай... Наоки... Мина... Класс 1-А... И самое болезненное, самое сокрушительное воспоминание, которое острым ножом полоснуло по сердцу — Кацуки. Его резкий, громкий окрик во дворе. Его алые глаза, в которых на долю секунды промелькнула та странная, щемящая тревога. Он ведь чувствовал. Его звериное чутьё предупреждало их обоих.

«Смотри под ноги и будь осторожной, ясно?»

«Я буду очень осторожной, обещаю!»

Она обещала ему. Обещала. И так глупо, так позорно провалилась. Хикари зажмурилась, и из её груди вырвался тихий, полный невыносимой душевной боли плач. На душе было так паршиво, так горько и стыдно от собственного бессилия, что холодный металл блокираторов, врезавшийся в запястья, казался ничем по сравнению с этой ментальной пыткой. Она осталась совершенно одна в этой удушливой, сырой темноте, скованная по рукам и ногам, наедине со своим пугающим бессилием.

***

Тяжёлая дверь захлопнулась с глухим, обрывающим все кухонные звуки стуком. В комнате Бакуго царил полумрак — плотные шторы были задёрнуты, отсекая серый утренний свет, и эта удушливая темнота моментально обступила его со всех сторон. Кацуки не сделал и двух шагов. Внутри него, под рёбрами, клокотала, выла и разрывала грудную клетку дикая, неуправляемая смесь из уязвлённого эго, ревности и сосущего, леденящего чувства собственной никчёмности. Этот паршивый коктейль требовал выхода. Прямо сейчас. — Сука... — хрипло, со свистом вырвалось из его горла. Он резко, всем телом развернулся и со всей силы впечатал кулак в стену рядом с дверью. Бам! Удар вышел тяжёлым, глухим. Мелкая известковая пыль сыпанула на пол, но бетонная стена общежития, разумеется, не рассыпалась. Она осталась стоять монолитом — безжалостным и неподвижным, точно так же, как и реальность, в которую его только что окунули головой. Кацуки не использовал причуду. Он намеренно заблокировал взрывы, желая почувствовать именно чистую, физическую боль. Ему нужно было перебить ту невыносимую, удушающую ментальную судорогу, что скручивала его сердце. И сквозь этот глухой стук в его ушах сокрушительным эхом пронёсся её голос. Тот самый, из прошлого, когда она мягко улыбалась ему после тренировки:

«Я просто... не хочу, чтобы ты отставал от остальных из-за глупого ушиба. И к тому же... я очень хочу снова потренироваться с тобой. На равных».

​— На равных, значит?.. — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как рот наполняется горечью. Бам! ​Второй удар пришёлся чуть выше. По колышкам пальцев поползли горячие струйки. Кожа лопнула, оставив рваные мелкие царапины и ссадины, из которых медленно заструилась кровь, пачкая светлые обои. Но Кацуки было плевать. Физическая боль оказалась слишком слабой. Жалкой. Она ни черта не помогла.

«Когда у тебя получится, я очень хочу на это посмотреть!».

​Посмотреть? — внутри Бакуго всё горело от дикой, удушающей иронии. — Да ты сейчас на этого грёбаного задрота смотришь так, словно вокруг больше никого нет! ​Бам! Третий удар сокрушительным толчком отозвался во всей руке, выбивая из лёгких рваный, тяжёлый выдох.

«Но ведь, Кацуки… С одной стороны, ты прав. Я… я не думаю, что могла бы вот так поставить руку на лоб другим парням из класса. Это было бы странно... Это ведь ты. Мы много времени провели вместе. С тобой я чувствую себя ближе, чем с кем-либо ещё. Поэтому я… просто не задумываюсь, когда дело касается тебя».

Бакуго тяжело дышал, уткнувшись лбом в холодную стену. Его плечи неестественно опустились. Перед глазами, выжженное на сетчатке, до сих пор стояло лицо Хикари. То, как её пальцы — те самые пальцы, которые когда-то робко касались его руки, — мягко и уверенно скользили по уродливым шрамам Деку. То, как она смотрела на этого задрота. С обожанием. С восторгом. С нежностью, которую Кацуки никогда, ни разу в жизни не заслужил. ​«С тобой я чувствую себя ближе, чем с кем-либо ещё», — эти слова сейчас казались изощрённой, безжалостной ложью. Насмешкой. Ведь совсем недавно эта её хвалёная «дистанция» с другими парнями испарилась без следа. Она спокойно, мягко дотронулась до Мидории. Перехватила его запястье, весело гладила его шрамы, сидела к нему почти вплотную. Без тени сомнения, без того трепетного смущения, которое когда-то дарила ему, Кацуки. ​Из его груди вырвался сухой звук. Бакуго горько, едва заметно усмехнулся. Голова пошла кругом. ​Значит, с Деку ты тоже уже «ближе, чем с кем-либо»? Тоже «просто не задумываешься»? — эта мысль, как раскалённое железо, выжгла внутри него последние остатки самообладания. Он медленно отвалился от стены, шатаясь, словно пьяный, и собирался было дойти до кровати, чтобы провалиться в темноту, но его взгляд зацепился за прикроватную тумбочку. Там, на самом краю, лежал аккуратный, идеально ровный белый квадрат. Платок. Тот самый идиотский платок. Ткань, которую она тогда, после её носового кровотечения, после её слёз, бережно постирала, выгладила чуть ли не до миллиметра и вернула ему.

«Спасибо, Кацуки… Я… я обязательно постираю его».

Воспоминание о том, как её щёки предательски горели румянцем в фиолетовых сумерках, когда он протягивал ей эту ткань, теперь казалось изощрённым издевательством. Она просто радовалась, что я помог ей, как товарищ. Как очередной статист, — с ядовитой, удушающей горечью подумал он. — А я-то, блять, что себе возомнил? Сердце Кацуки сделало рваный, болезненный толчок. А ведь старая карга Мицуки была права. Она тогда, ухмыляясь, сказала, что платок пригодится, если рядом заплачет девчонка. И Кацуки, этот гордый, неприступный придурок, после того вечера на задворках академии каждый божий день таскал его с собой. В кармане формы, в куртке, в тренировочных штанах. Зачем? Да потому что внутри него поселился глухой, непреходящий страх за неё. Он берёг эту вещь как талисман. Носил её для того, чтобы если Искристой снова станет плохо, если её доведёт отец или если она просто расплачется — он, Кацуки, смог бы молча, грубо, но надёжно протянуть ей этот платок. Защитить её. Закрыть от всего мира. И для чего всё это было? Лицо Бакуго исказилось от судороги отчаяния. Он резко схватил платок с тумбочки, сжимая его в кулаке так сильно, что пальцы побелели, а из разбитых ссадин на чистую ткань поползли уродливые, грязные пятна его собственной крови. Внутри взвилась бешеная, дикая ярость. Ему хотелось разорвать этот кусок ткани в клочья, сжечь его к чертям своими взрывами, превратить в пепел, чтобы уничтожить саму память о том, как он, словно сопливый влюблённый придурок, лелеял надежду. Выбросить его в окно, стереть из жизни! Но рука застыла. Замахнувшись, он так и не смог разжать пальцы. Ткань хранила фантомное тепло её благодарности, и уничтожить этот платок значило окончательно признать, что между ними всё кончено, так толком и не начавшись. С глухим, яростным рыком Кацуки швырнул платок обратно на тумбу, развернулся и пластом рухнул на постель. Он наотмашь закинул тяжёлое предплечье на лицо, полностью закрывая глаза от темноты комнаты. Под кожей, в районе горла, встал сухой, колючий ком, который невозможно было сглотнуть. Было чертовски, невыносимо больно. Физически больно, словно в грудь забили ржавый железный штырь и медленно проворачивали его по часовой стрелке.

​«Кацуки, ты порой бываешь просто абсолютно, совершенно невыносимым. Но... знаешь, я, наверное, больше всего ценю в тебе именно эту искренность».

Хах. Какой же он жалкий. В тишине комнаты его собственные мысли казались оглушительными, бьющими наотмашь по самому больному.

​«Понимаешь, большинство людей видят только то, что на поверхности: твою вспыльчивость, резкие слова и вечное недовольство. Но ведь по-настоящему важно другое. Ты надёжный. Ты никогда не бросаешь начатое, не терпишь фальши и, как выяснилось, помнишь о важных датах своих близких и искренне хочешь сделать им приятное, пусть и ворчишь для виду».

​Каждый слог, каждая интонация выжигали его изнутри. Было чертовски, невыносимо больно. ​«Надёжный?..» — внутренний голос издевался над ним, заставляя задыхаться от собственной никчёмности. — Ты думал, что раз она видит в тебе что-то хорошее, то ты особенный? Думал, что раз она терпит твой ублюдский характер и улыбается в ответ на твой ор, то ты чего-то стоишь? Да ты просто кусок агрессивного дерьма, Бакуго. Ты умеешь только ломать, взрывать и калечить. Все, кто трутся рядом с тобой, огребают по полной. Перед глазами, сменяя образ улыбающейся Хикари, поползли кошмары из Камино. Израненный Всемогущий. Окровавленный Бест Джинс. Всё это было из-за него. Из-за его слабости. Из-за того, что злодеи поймали его, как беспомощного младенца, заставив героев подставляться под удары. Деку умеет спасать, умеет подставить плечо, умеет созидать. Всемогущий выбрал его. И Хикари... Хикари тоже выбрала его. Потому что с ним безопасно. А со мной — только шрамы и обугленная земля. Кацуки сильнее прижал руку к глазам, до темноты в зрачках, пытаясь остановить этот адский поток самобичевания, но остановиться уже не мог. Его растоптанное эго, его гордость, его тщательно скрываемая, глубокая любовь к этой девочке — всё было разбито вдребезги одной-единственной утренней сценой. Он ведь так берег её. Держал дистанцию, боялся напугать своей вечной грубостью, боялся сделать ей больно... А задроту Деку даже делать ничего не пришлось. Он просто сидел и бормотал про причуды, и она уже таяла в его руках. Подушечки пальцев на здоровой руке судорожно сжали простыню. Из груди Бакуго вырвался рваный, тихий, похожий на хрип вздох. Это не были слёзы — плакать он не умел физически, но этот звук был намного страшнее. В нём было абсолютное, глухое отчаяние парня, который впервые в жизни осознал, что его великая сила не может купить ему то, в чём он нуждался больше всего на свете. Она не может заставить Хикари любить его. Кацуки лежал в удушливой тишине, наедине со своей сокрушительной, ломающей кости неуверенностью, чувствуя себя самым одиноким и никчёмным человеком во всей вселенной. Внезапно раздался короткий, чёткий стук в дверь. Кацуки не шелохнулся. Предплечье всё так же тяжело лежало на лице, а разбитые костяшки пальцев пульсировали тупой, ноющей болью. Проваливай, — мысленно процедил он, даже не пытаясь подать голос. В том, что за дверью стоит Киришима, он не сомневался ни секунды. Только Дерьмоволосый мог притащиться за ним следом, чтобы по-идиотски сочувствующе заглянуть в глаза и спросить, всё ли нормально. Бакуго меньше всего на свете хотел, чтобы его видели таким. Сломленным. Зажатым в угол собственными соплями и неуверенностью. Гордость, его единственная уцелевшая броня, исходила ядовитым дымом, и мысль о том, что кто-то застанет его в таком ничтожном состоянии, вызывала глухую тошноту. Разговаривать не хотелось от слова совсем. Он перевернулся на бок, спиной к двери, сильнее утыкаясь лицом в подушку, и зажмурился. Стук повторился. Чуть настойчивее, но всё ещё как-то странно аккуратно. Да свали ты уже в туман, придурок... Уйди, — Кацуки сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. Он ждал, когда за дверью наконец послышатся удаляющиеся шаги Эйджиро. Но вместо этого до его ушей донёсся тихий, слегка приглушённый деревянной обшивкой голос, от которого у Бакуго внутри всё мгновенно перевернулось. — Кацуки... это я, Хикари. Могу я зайти? Бакуго распахнул глаза. В ту же секунду он рывком сел на кровать, тяжело дыша, словно его только что силой выдернули из-под ледяной воды. Взгляд его диких, покрасневших глаз намертво приглупел, уставившись в закрытую дверь. Хикари? Какого хера она здесь забыла?! Мысли лавиной рванули в голове, сбивая друг друга. Точно. Если бы это был Киришима, этот придурок после второго стука уже без церемоний ввалился бы внутрь, громко ворча на ходу. А этот робкий, вежливый стук... принадлежал ей. Паника — чистая, первобытная, совершенно несвойственная Бакуго паника — липкой волной окатила спину. Нет. Он не откроет. Ни за что. Видеть её сейчас, после того, как она ласкала взглядом Деку, было сродни пытке. Но ещё страшнее было то, что она увидит его. Увидит его разбитую руку, эту полумрачную берлогу, его сумасшедший, загнанный взгляд. Она ведь не дура, она сразу всё поймёт. Догадается, почему он сбежал из гостиной. Поймёт, что он до умопомрачения, до скулящей боли в груди влюблён в неё. Поймёт, какой он на самом деле никчёмный и слабый, раз его так легко растоптать простым разговором у дивана. А если он не сдержится? Если эта чёрная, удушливая ревность рванет наружу, и он начнет орать на неё? Он ведь умеет только калечить. Если он сорвётся, она расстроится. Опустит свои плечи, испугается его... Он не хотел причинять ей боль. Только не ей. Уходи, Хикари. Просто уходи обратно к своему Деку, — мысленно умолял он, сжимая простыню до треска нитей. Но чёрт... Каким же жалким придурком он был. Сердце колотилось в рёбра, как бешеное, и Бакуго с ужасом осознал, что несмотря на всю недавнюю трагедию, несмотря на уязвлённое эго, он до такой степени, до дрожи в коленях влюблён в эту девчонку, что его тело само рвётся вперёд. Ему до безумия хотелось просто открыть эту чёртову дверь. Увидеть её. Услышать её голос, направленный только на него одного. Из-за двери снова раздался вздох, а затем её голос прозвучал тише, с какой-то щемящей, просящей интонацией: — Пожалуйста, Кацуки... Я хочу тебе кое-что сказать. — Твою мать! — глухо выругался Бакуго, срываясь с места. Всё, барьеры рухнули. Против её «пожалуйста» у него не было иммунитета. Действовать пришлось на бешеной скорости. Кацуки подлетел к тумбочке, схватил тот самый платок и, не щадя ободранную кожу, принялся яростно вытирать кровь с ладони. Затем он в несколько размашистых движений стёр багровые мазки со стены, благо обои были плотными, и лишь едва заметный сероватый след напоминал об ударах. Испачканную, пропитавшуюся его кровью ткань платка он безжалостно швырнул в самый дальний угол шкафа, скрывая с глаз. Он замер перед зеркалом на секунду. Вид был паршивый. Лицо бледное, а белки глаз — покрасневшие от бешеного давления крови и удушающих мыслей. Обычный человек подумал бы, что он только что рыдал, как сопливый детсадовец. Сука... Только бы она не подумала, что я в таком состоянии из-за неё, — Кацуки сделал глубокий, судорожный вдох, силой заставляя свои плечи расправиться, а лицо — принять привычную, угрюмую и недовольную гримасу. Он изо всех сил попытался вернуть себе маску прежнего Бакуго. Старого, непробиваемого Бакуго, которому на всё плевать. Он подошёл к двери, на секунду остановился, усмиряя бешеный стук сердца в груди, и резко, с характерным для него рывком, потянул ручку на себя. Дверь распахнулась. На пороге его комнаты стояла Хикари.

***

Хикари сидела, сжавшись в комок на леденящем металлическом стуле, и её сознание медленно выстраивало страшную, сокрушительную цепочку. Теперь, когда пелена снотворного окончательно спала, а память восстановила всё до мельчайших деталей, внутри неё разрасталась пустота, от которой хотелось кричать. Урарака... Рен... Лига злодеев... Она ведь до последнего верила, что в лагере, на той выжженной лесной поляне, Рен отступил из-за появления девочек. Хикари помнила, как Очако ласково гладила её по спине, как подставляла своё тёплое плечо, как вела её сквозь лесную чащу, бережно сжимая её ладонь... Господи, это всё было фальшивкой? Игрой? Расчётливым, хладнокровным спектаклем, который разыгрывали прямо у неё перед носом? Очако... добрая, милая Очако, которая делилась со мной секретами, которая улыбалась мне... Неужели она просто выжидала момент, чтобы вонзить иглу мне в шею? От этой мысли к горлу подступила липкая, горькая тошнота. Доверие Хикари, её открытость, её девичья наивность — всё это Лига злодеев использовала как идеальное оружие против неё самой. Они просчитали её. Знали, что она пойдёт за подругой в любой тёмный переулок, знали, что она откроется. Но почему никто не приходит?.. — паника новой, ледяной волной сдавила грудную клетку. — Сколько времени прошло? Час? День? Неделя? Если Урарака — предательница, значит, Лига полностью контролировала каждый мой шаг. Они могли скрыть моё исчезновение. Наоки, Айзава-сенсей, ребята... они вообще знают, что я пропала? Кацуки... Ей стало до безумия, до крика стыдно перед ним. Перед его гордостью, перед той неловкой, суровой заботой, которую он ей дарил. Бакуго презирал слабость, а она сейчас воплощала собой самую жалкую, беспомощную форму слабости. Нет. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока меня уничтожат. Я должна как-то выбраться. Хикари резко вскинула голову. Зелёные глаза, опухшие от слёз, вспыхнули отчаянной, безумной решимостью. Ей было плевать на блокираторы причуды. Плевать на то, что внутри неё не отзывался ни один фотон света. Она просто обязана была применить чистую физическую силу. Хикари изо всех сил рванулась вперёд. Лязг! Грохот! Тяжёлые металлические пластины безжалостно врезались в её запястья и рёбра. Острая, хлёсткая боль ослепила её, заставив выгнуть спину. Кожа под браслетами-блокираторами моментально лопнула, и Хикари почувствовала, как по предплечьям потекла горячая, липкая кровь. Металл стула, приваренного к полу, даже не покачнулся. Он отозвался лишь глухим, насмешливым скрежетом. — М-ммх!.. — задушенный, полный невыносимой боли стон вырвался из её груди. Она попробовала ещё раз, выкладывая все остатки сил, дёргая руками назад, пытаясь вывернуть суставы. Но толстый металл держал её намертво. Багровые огоньки на блокираторах пульсировали ровно и сыто, словно смеясь над её тщетными попытками. Физическое истощение накатило тяжёлой волной, заставляя её бессильно уронить голову на грудь. Бесполезно. Абсолютно, полностью бесполезно. Она была заперта в собственном теле, лишённая света, истекающая кровью. И в этой звенящей, мёртвой тишине подвала вдруг раздался звук, от которого сердце Хикари испуганно пропустило удар. Тяжёлые, размеренные шаги. Они приближались с абсолютным, пугающим спокойствием. Никакой суеты. Каблуки тяжёлых сапог методично отбивали такт по бетонному полу коридора. Затем послышался скрежещущий звук открывающейся железной двери. Петли заскрипели так пронзительно, что этот звук ударил по натянутым нервам Хикари, как оголённый провод. Она застыла. Вся её недавняя ярость моментально испарилась, уступая место липкому, первобытному страху. Хикари судорожно втянула воздух через нос, превозмогая тошноту, и медленно, с колоссальным трудом подняла голову, уставившись в расширяющуюся полосу света из дверного проёма. Кто это?.. Кто сейчас зайдёт? — пальцы Хикари судорожно сжались, впиваясь в ладони. К горлу подступил ком. Ей было страшно узнать, что этому человеку нужно от неё, что её ждёт в этой тёмной сырости. Дверь распахнулась полностью, и в тусклый свет одинокой лампочки шагнула высокая фигура в длинном чёрном пальто. Хикари мгновенно побледнела. Вся кровь отхлынула от её лица, а губы задрожали. Из полумрака на неё смотрели тяжёлые, неподвижные янтарно-золотые глаза. Длинные тёмные волосы с редкими, выцветшими жёлтыми нитями прядей скользнули по его широким плечам. Это был Рен. Тот самый монстр из торгового центра и тренировочного лагеря. Человек, который одним прикосновением превращал материю в пепел. Человек, который пришёл, чтобы уничтожить её отца, и который знал о её семье то, чего не знала она сама. Взгляд Рена, холодный и пугающе пустой, зафиксировался на её израненной фигуре, на окровавленных запястьях и дорожках слёз на щеках. В подвале воцарилась тишина. Рен сделал ещё один неспешный шаг вперёд. Одинокая лампочка над головой качнулась, полоснув тусклым светом по его изуродованному лицу. — Проснулась наконец-то, — раздался его тихий, пугающе хладнокровный голос. Рен чуть наклонил голову, и его глаза уставились на девушку с леденящим душу спокойствием. — Как спалось? Этот издевательски ровный тон, эта абсолютная безмятежность монстра, стоявшего перед ней, заставили что-то внутри Хикари надломиться. Страх, сковавший её секунду назад, внезапно перерос в удушающую, отчаянную ярость. Ярость загнанного в угол зверя. — Ты... мерзавец! — хрипло выкрикнула она, и её голос эхом разнёсся по каменным стенам. Она рванулась вперёд, но металл блокираторов лишь глухо заскрежетал, безжалостно впиваясь в содранную кожу запястий. — Это всё твоих рук дело?! Где я нахожусь?! Где Очако?! Что вообще, чёрт возьми, здесь происходит?! Рен даже не шелохнулся от её крика. Его лицо оставалось неподвижной маской. Он лишь лениво повёл плечом. — Ну-ну, незачем так торопиться, — тихо произнёс он, и в его голосе проскользнула едва заметная, ядовитая усмешка. — У нас ещё столько времени на разговор... — Хватит уже! — перебила она его, окончательно срываясь на крик. Этот крик не был актом агрессии — это был вопль абсолютно истощённой, измученной души. Слёзы, крупные и горячие, хлынули из её глаз, оставляя чистые дорожки на щеках. Её плечи судорожно вздрагивали. Ей было больно. Невыносимо, до судорог в груди больно. За что ей всё это? Почему её жизнь превратилась в бесконечную, непрекращающуюся пытку? Сначала изнуряющие тренировки отца, его крики, его удары, превратившие её детство в ад. Смерть мамы, нападение злодеев на USJ, Хосю, смерть Селена кровавая баня в тренировочном лагере, где её едва не уничтожил этот самый человек... Ей казалось, что она платит кровью за каждый свой вздох. — Что ты хочешь от меня?! — задыхаясь, сквозь рыдания кричала Хикари, утыкаясь невидящим взглядом в холодный пол. — Что вы все от меня хотите?! Почему именно я?! Почему я вечно должна страдать?! Что вы все скрываете от меня?! Хватит... прошу, хватит молчать! Расскажи мне всё! Она тяжело, прерывисто дышала, а из груди вырывались жалкие, задушенные хрипы. Воздуха катастрофически не хватало, сердце колотилось в рёбра, как сумасшедшее. Хикари казалось, что она медленно сходит с ума в этой сырой темноте. Рен холодно, бесстрастно наблюдал за её истерикой. В его золотых глазах не было ни капли жалости — лишь глубокое, леденящее созерцание. Наблюдая, как она пытается восстановить дыхание, он медленно подошёл к стоявшему в углу деревянному стулу, развернул его и сел напротив Хикари. Он неторопливо скрестил ноги и опёрся подбородком о ладонь в плотной чёрной перчатке. — Ты действительно хочешь всё узнать? — тихо спросил он. Хикари подняла на него свои заплаканные, полные отчаяния глаза и посмотрела в ответ застывшим взглядом. У неё не осталось сил кричать. Она лишь молча ждала удара. Рен издал тихий, сухой вздох, в котором сквозило леденящее презрение. — Как жаль... — протянул он, и его взгляд стал почти пронзительным. — Твоя собственная семья обманывает тебя. Отец, дядя, твои драгоценные бабушка с дедушкой... Абсолютно все вокруг лгут тебе прямо в лицо. А ты ведёшься на это, как маленькая, глупая девочка. В груди у Хикари всё похолодело. Земля словно ушла у неё из-под ног, хотя она и так сидела. Что?.. Наоки тоже? — мысль вонзилась в сознание ржавым ножом. — Нет, только не он... Он ведь сказал мне, что ничего не знает о Рене, о секретах отца! Неужели... неужели он тоже мне солгал? Самый близкий человек... Вдруг Рен негромко, хрипло рассмеялся. Этот звук, эхом отскочивший от каменных стен, заставил Хикари крупно вздрогнуть. — Какое же у тебя сейчас прекрасное выражение лица, — с ядовитым восхищением произнёс Рен, разглядывая её застывшую маску шока. — Тебя действительно даже просветить не умудрились. Держали как комнатную собачку на поводке. — Откуда... откуда ты всё это знаешь? — Хикари заставила себя выдавить эти слова сквозь задрожавшие губы. Она подалась вперёд, насколько позволяли блокираторы. — Кто ты такой?! Как ты связан с Люменом?! Рен слегка прищурился, и шрамы на его челюсти уродливо натянулись. — Боюсь, ответ на этот вопрос немного повременит, — ровно ответил он. — Ты скоро всё узнаешь. Всему своё время, Киношита. Давай лучше я отвечу на другие твои вопросы. Те, что попроще. Он откинулся на спинку стула, продолжая держать её в тисках своего тяжёлого взгляда. — Ты находишься в подвале моего собственного убежища. Лига злодеев и Томура Шигараки в курсе твоего похищения. И, скажу тебе честно, Шигараки было абсолютно всё равно, что именно я с тобой сделаю. У него свои планы. Но, разумеется, в одиночку вытащить тебя из-под носа героев было бы проблематично. Мне помогли. Хикари затаила дыхание, чувствуя, как внутри разрастается липкий, гнилой ужас. — Химико Тога сама вызвалась помочь, — продолжал Рен, и его голос звучал обыденно, словно он рассказывал о погоде. — У Лиги злодеев была чёткая цель — разузнать как можно больше о студентах курса героев UA. Особенно их интересовал этот твой дефектный мальчишка... Мидория. Этой психованной девчонке, Химико, до безумия интересен Мидория. Она просто бредит им. Ей хотелось увидеться с ним, а если получится — взять его кровь. Хикари впала в глубокий, парализующий ступор. Её разум, измученный болью, отказывался обрабатывать информацию. Она растерянно посмотрела на Рена, и её губы беззвучно шевельнулись, прежде чем она смогла выдавить: — К-кровь?.. Взять... кровь? Зачем?.. Хикари не решилась сделать окончательный вывод, её мозг судорожно цеплялся за остатки логики, но Рен лишь усмехнулся. Он резко подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь его изуродованное лицо, пахнущее гарью и медикаментами, находилось в каких-то дюймах от неё. — У этой девчонки причуда такая, — тихо прошептал он ей прямо в лицо. — Ей нужно пить чужую кровь, чтобы принимать облик её владельца. Твоя подружка, Очако... Химико взяла её кровь ещё во время нападения на тренировочный лагерь. С тех самых пор у неё был идеальный слепок. С каждым словом Рена сердце Хикари делало тяжёлый, болезненный удар, словно падая в бездну. — Она превратилась в твою подругу и поджидала тебя, — методично, уничтожая её по кусочкам, продолжал Рен. — Общаясь с тобой, она разузнала твой характер, твою манеру речи, твои слабости. Собрала всю общую информацию. А когда ты окончательно расслабилась и открыла ей душу... она просто усыпила тебя. Взяла твою кровь, за секунду приняла твой облик, а Компресс успел сжать твоё обмякшее тело в свой шар и принёс его мне. Вот так всё и было. С каждым новым предложением Хикари становилась всё бледнее. Лицо приобрело восковой оттенок. Воздух в лёгких застрял раскалённым комом — она начала задыхаться, судорожно открывая рот, как выброшенная на берег рыба. Всё встало на свои места. Пазл, который казался безумным кошмаром, сошёлся с идеальной, пугающей точностью. Очако... Очако не предательница... В первый миг эта мысль принесла с собой колоссальное, ошеломляющее облегчение. Урарака не была монстром. Она не лгала ей. Её подруга оставалась прежней. Но вслед за этим облегчением на Хикари обрушилась такая лавина ментальной, душераздирающей боли, что внутри неё словно взорвалась сверхновая. Её обманули. Так жестоко, так изощрённо растоптали её доверие. Весь тот искренний разговор по душам на вечерней улице... Всё, чем она делилась, все её страхи, её слова о любви, её мысли о том, кого она считает самым близким человеком... Это всё было просто грёбаным допросом! Злодейка стояла перед ней, улыбалась, кивала, а сама в этот момент препарировала её душу, вытаскивая наружу самые сокровенные тайны, чтобы потом использовать их для идеальной маскировки. Её использовали. Как глупую, доверчивую дуру. — Неужели... — голос Хикари опустился до едва различимого шёпота. Она смотрела в пустоту перед собой, и её тело начала бить крупная, неудержимая дрожь. — Неужели Химико сейчас... — Точно, — перебил её Рен. На его губах снова заиграла зловещая ухмылка. — Она сейчас находится в общежитии UA. И абсолютно все — твои друзья, твои учителя — думают, что ничего не случилось. Они уверены, что перед ними стоит настоящая Киношита Хикари. Хах... Злодей находится так близко к ним, прямо в их доме, а они этого даже не осознают. Хикари больше не могла дышать. Каждое слово Рена забивало последний гвоздь в гроб её сознания. Она в общежитии... Она рядом с ребятами... Рядом с Кацуки... — эта мысль окончательно добила её. Хикари беспомощно опустила взгляд в леденящую пустоту пола. Из её груди вырвался тихий, надрывный, полный невыносимой душевной смерти всхлип. Каждый вдох давался ей с таким трудом, словно её лёгкие заполнил раскалённый, тяжёлый свинец. Воздух застревал где-то в области горла, отказываясь опускаться ниже, и грудная клетка судорожно, беспомощно дёргалась в бесплодных попытках сделать хотя бы один полноценный глоток. Она задыхалась. Липкий, удушливый ужас сковал её изнутри, перекрывая кислород надёжнее любых физических тисков. Это была не просто нехватка воздуха — это была настоящая, осязаемая душевная смерть. Внутри неё всё рушилось с оглушительным, но беззвучным треском. Осознание масштаба катастрофы обрушилось на неё ледяной лавиной, погребая под собой последние остатки воли. Химико Тога сейчас там, в общежитии класса 1-А. Она носит её лицо, смотрит на мир её глазами, улыбается её улыбкой. Она прикасается к вещам Хикари, перешагивает порог её комнаты, крадёт её жизнь по секундам, превращая её существование в фальшивку. Перед глазами всё окончательно поплыло, покрываясь рваными чёрными пятнами. Сердце совершало дикие, неритмичные удары, готовое вот-вот разорваться от бешеного давления. К горлу подступала горькая, спазматическая тошнота. Хикари открывала рот, пытаясь втянуть хоть немного спёртого воздуха подвала, но из горла вырывался лишь задушенный хрип. Ей казалось, что стены комнаты медленно сдвигаются, сжимая её в удушающем гробу. Боль от осознания собственной беспомощности была настолько острой, физической, что затмевала собой жжение от кровоточащих запястий. Это была чистая, концентрированная агония. Хикари зажмурилась. Слёзы на её лице, непрерывным потоком текли вниз, капая на холодный бетон пола. Ей хотелось кричать, биться в этих проклятых путах, разнести этот подвал в щепки, но её тело было полностью парализовано блокираторами, а внутри царила звенящая, мёртвая пустота. Ни единой искры. Ни единого фотона света, чтобы защитить тех, кто ей дорог. Она осталась совершенно одна. Раздавленная, преданная своей собственной доверчивостью, запертая в удушливой сырости, пока её именем и её близкими безжалостно, со злобной ухмылкой играл монстр. Каждый судорожный, сиплый вдох давался ей через невыносимую, разрывающую сердце муку, и эта ментальная пытка казалась бесконечной. Рен медленно поднялся со стула, возвышаясь над Хикари подобно монолитной тёмной скале. Глубокие тени легли на его обожжённое, делая взгляд ещё более мёртвым и пугающим. Он опустил голову, разглядывая её попытки сделать вдох. — Ну и жалкий же у тебя вид, — бесстрастно констатировал он. Его голос, лишённый малейшего сочувствия, ударил по натянутым нервам Хикари, как хлыст. Хикари с трудом подняла отяжелевшую голову. В глазах всё ещё двоилось от нехватки кислорода, а губы были искусаны в кровь. Каждое слово давалось ей с колоссальным трудом, пробиваясь сквозь подступающие к горлу слёзы. Она больше не кричала. У неё просто не осталось сил на ярость. — Что... — её голос сорвался на хриплый, едва слышный шёпот. — Что... тебе от меня нужно? Рен молчал, продолжая давить на неё своим ментальным превосходством. Хикари, превозмогая слабость и удушье, судорожно втянула носом сырой воздух подвала. — Для чего... весь этот фарс? — тише добавила она, и в её глазах мелькнула горькая, измученная догадка. — Я... приманка? Тебе нужен Люмен? На изуродованных губах Рена проступила холодная, одобрительная ухмылка. — Верно, — ровно произнёс он, слегка наклонив голову. — А ты догадливая. Даже в таком ничтожном состоянии. Он неторопливо запустил руку во внутренний карман своего пальто. Послышался тихий, зловещий металлический щелчок. В тусклом свете лампы тускло блеснуло длинное, идеально заточенное лезвие охотничьего ножа. Рен поднял его на уровень глаз, бережно, почти ласково осматривая идеальную сталь, словно перед ним была не деталь орудия пыток, а произведение искусства. Хикари с нарастающим ужасом уставилась на холодное лезвие. Металл отражал бледный свет, и в этом отражении она словно видела приближение собственной кончины. — Скоро, когда придёт время, — тихо, размеренно заговорил Рен, переводя взгляд с ножа на неё, — я покажу всему миру тебя. Жалкую. Беспомощную. И абсолютно слабую. Твою трансляцию увидят все. И я скажу, чтобы пришёл только Люмен. До других героев, до этого сброда из UA, мне нет абсолютно никакого дела. Его голос внезапно стал глубже, наполнившись застарелой, леденящей ненавистью, от которой по спине Хикари пробежал мороз. — Я хочу уничтожить Люмена. Твоего отца. Этого высокомерного, ничтожного слабака, который возомнил себя богом. Я разорву его на части на глазах у всего общества, которое он так отчаянно защищает. Но перед этим... Рен сделал плавный шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до минимума. Он наклонился, и Хикари снова почувствовала исходящий от него удушливый запах гари. Прохладная, безжалостная сталь лезвия легла на её кожу в районе правой ключицы. Холод металла заставил её тело инстинктивно сжаться, но бежать было некуда. — Я должен сломать тебя. Его главную гордость, — прошептал Рен. Он резко, без предупреждения, с силой надавил на рукоять, вонзая остриё прямо в нежную кожу у ключицы. — М-ммх-х!.. — задушенный, полный дикой, первобытной боли крик застрял у Хикари в горле. Она мёртвой хваткой сжала зубы, отказываясь дарить этому чудовищу свои крики. Острая, пульсирующая боль мгновенно прошила всё её тело, выжигая оставшиеся мысли. Тёмная, горячая кровь хлынула из раны, мгновенно пропитывая воротник её одежды и тонкими струйками стекая по груди. Тело Хикари судорожно выгнулось, браслеты-блокираторы зазвенели, но Рен даже не дрогнул. Он удерживал её на месте одной рукой, с леденящим душу любопытством наблюдая за её страданиями. Хикари тяжело, прерывисто задышала, а из её рта вырывались жалкие, скулящие звуки. Рана горела живым огнём, сознание уплывало, но пытка на этом не закончилась. Рен медленно перенёс нож к другому плечу, прижимая окровавленную сталь к основанию шеи. В этот раз он не стал медлить. Он нажал сильнее и с силой повёл лезвием в сторону, оставляя глубокий, рваный разрез. Хикари в ужасе зажмурила глаза, проваливаясь в глухую, ослепляющую темноту боли. Связки внутри неё словно лопались одна за другой. Чистая физическая агония смешалась с ментальным удушьем. Кровь текла уже с обеих сторон, окрашивая её тело в багровые тона. Она висела на ремнях стула, задыхаясь от собственной беспомощности, понимая, что её используют как сломанную куклу, чтобы уничтожить её отца, в то время как её друзья и Кацуки искали фальшивку с её лицом. Это была полная, душераздирающая безысходность.

***

Дверь распахнулась с резким, сухим щелчком. На пороге стояла она. В тусклом сером полумраке коридора образ Хикари казался Кацуки невероятно хрупким, почти призрачным. Те же мягкие черты лица, те же слегка растрёпанные каштановые волосы, те же глубокие глаза. Они несколько секунд просто молча смотрели друг на друга. Время словно завязалось тугим узлом. Бакуго застыл в проёме, намертво вцепившись пальцами в край двери, чтобы она, не дай бог, не заметила, как дрожат его руки. Внутри него бушевал пожар, а сердце колотилось так сильно, что эхо ударов отдавалось в барабанных перепонках. Под его тяжёлым, угрюмым взглядом Тога втайне трепетала от восторга. Ей безумно нравилось это густое, осязаемое напряжение, исходящее от парня. Она видела, как плотно сжаты его губы, как бешено бьётся жилка на его шее. Кацуки первым нарушил затянувшуюся тишину. Кое-как выдавив из пересохшего горла привычную грубую хрипоту, он процедил: — Ну? И чё ты хотела мне сказать? Хикари не ответила сразу. Она робко, с опаской огляделась по сторонам, будто боясь, что их кто-то подслушает. Её плечи слегка дрогнули, и она подняла на него взгляд, в котором странным образом перемешались девичье смущение и твёрдая, отчаянная решимость. Она сделала полшага вперёд, почти переступая черту его комнаты. — Кацуки... можно мне зайти? — тихо, едва ли не шёпотом попросила она. — Я правда хочу кое-что сказать тебе. Но... я не могу говорить об этом здесь, пока по коридору ходят мальчики. Бакуго хмуро уставился на неё, переваривая услышанное. Голова шла кругом. Зайти к нему в комнату? Наедине? Пока они стояли так, из глубины коридора действительно донеслись громкие голоса парней — кажется, Серо и Каминари о чём-то спорили, направляясь к лестнице. Гул их шагов приближался. Кацуки раздражённо выдохнул сквозь зубы, проклиная всё на свете. Он сделал шаг назад вглубь своего полумрака, освобождая проход. — Заходи быстрее, — буркнул он, отводя взгляд. Хикари проскользнула внутрь стремительно и бесшумно, точно тень. Бакуго захлопнул дверь, и замок закрылся с глухим, отрезающим весь внешний мир звуком. И какого хера я творю? — панически пронеслось в его голове, пока он смотрел на её спину. — Зачем впустил? Чтобы она окончательно добила то, что осталось от моих нервов? Хикари, не дожидаясь приглашения, мягко прошла к его кровати и присела на самый край, аккуратно расправив домашнюю кофту. Бакуго остался стоять у двери, скрестив руки на груди и изо всех сил стараясь казаться неприступной гранитной скалой. Ободранные костяшки на руке, скрытые под локтём другой, неприятно ныли, напоминая о разбитой стене. — Говори, чё хотела, и уходи, — бросил он, напустив на себя как можно более безразличный и холодный вид. — У меня нет времени на пустые разговоры. Хикари вдруг осеклась. Её лицо на секунду исказилось от растерянности, а улыбка мгновенно погасла. Она виновато опустила голову, спрятав взгляд, и принялась судорожно, нервно теребить пальцами нижний край своей кофты, накручивая ткань на ладони. Этот жест выглядел настолько беззащитным, что Бакуго внутри буквально перекосило от резкого укола вины. Чёрт... Не перегнул ли я? Было слишком грубо? Да блять! Какого хера со мной происходит... Почему мне просто не наплевать на то, как она реагирует? С каких пор я стал таким сопливым рядом с ней?! Он ненавидел себя за эту слабость, ненавидел то, как сильно её сиюминутное настроение могло управлять его внутренним миром. — Кацуки... — Хикари подняла на него свои огромные, блестящие глаза. — Может... ты присядешь рядом? — Я постою, — моментально отрезал он, ещё сильнее сжимая руки на груди. Ему жизненно необходима была эта дистанция, этот барьер. Если он сядет рядом, если почувствует её запах, он просто сломается. Хикари посмотрела на него умоляюще. В её взгляде было столько чистой, детской беззащитности, что у Кацуки перехватило дыхание. — Пожалуйста... — тихо, с надрывом протянула она. — Кацуки, мне будет гораздо легче всё сказать, если ты сядешь. Бакуго судорожно вздохнул. Против этого её «пожалуйста», произнесённого с такой щемящей интонацией, у него снова не нашлось оружия. Чертыхаясь про себя всеми известными ему проклятиями, он медленно, нехотя подошёл к кровати и, помедлив пару секунд, опустился на матрас. Но сел на приличном расстоянии от неё, уставившись строго в противоположную стену. — Говори уже, — выдавил он из себя, стараясь вернуть голосу твёрдость. — Повторяю, у меня нет времени. — Подожди... дай мне хотя бы набраться решимости, — Хикари тяжело вздохнула, прижав ладонь к груди. — Мне и так чертовски тяжело, Кацуки... а тут ещё ты на меня давишь своим тоном. Бакуго чуть не подавился собственным воздухом от такого заявления. Он повернул к ней голову, и его глаза гневно сверкнули из-под растрёпанной челки. — Чего?! То есть теперь это я виноват?! — вскипел он, чувствуя, как уязвлённая гордость и ревность снова поднимают голову. — Из-за того, что ты не можешь нормально разродиться и сказать всё как есть, виноват я?! Хикари не стала спорить или огрызаться. Тога намеренно вела игру тоньше. Она снова опустила взгляд, её ресницы затрепетали, а голос стал совсем тихим: — У тебя... всё хорошо, Кацуки? Бакуго замер, осёкшись на полуслове. — У тебя просто такой вид... — она несмело потянулась рукой в его сторону, но вовремя остановилась. — Будто тебе плохо. Сердце Кацуки пропустило удар, а затем бешено заколотилось где-то в горле. Паника холодной иглой прошила позвоночник. — Не твоё дело, — резко, как отрезал, бросил он, уводя взгляд в сторону, чтобы она не разглядела его покрасневшие глаза. — Говори уже, чё пришла. Моё терпение не резиновое, Хикари. — Извини... — послушно прошептала она, втягивая голову в плечи. — Хватит извиняться! Бесит! — рявкнул он, окончательно теряя контроль над собственным раздражением. Каждое её кроткое слово сейчас казалось ему изощрённой пыткой. В комнате повисло тяжёлое, удушливое молчание. Слышно было только, как за окном лениво шумит ветер. Бакуго сидел неподвижно, сжав челюсти. Он ждал удара, ждал, что она наконец скажет то, ради чего пришла. — В гостиной... — Хикари нарушила тишину первой, и её голос прозвучал как гром среди ясного неба. — У тебя ведь было ужасное настроение, да? Бакуго весь подобрался, а его тело мгновенно напряглось, превращаясь в натянутую струну. Внутри всё похолодело. Чёрт... Неужели заметила? — мысль обожгла разум паническим страхом. — Но как, блять?! Когда она успела? Она же сидела, уткнувшись в этого придурка Деку, рот разинув! Ловила каждое его дебильное слово, гладила его... Как она вообще могла увидеть меня?! — ...Это всё из-за меня? — тихо спросила Хикари, заглядывая ему прямо в лицо. — Нет! — моментально, чересчур резко ответил Бакуго. Он даже не повернул головы в её сторону, упрямо глядя перед собой, лишь бы не встретиться с ней взглядом. — Ещё чего выдумай. Слишком много на себя берёшь. — Но ты ведь даже завтрак не поел... Хотя сам его приготовил. — У меня просто пропал аппетит, ясно тебе?! — процедил он сквозь зубы. — Но почему он пропал? — Хикари подалась чуть ближе, и её голос зазвучал с такой искренней, ранящей душу заботой. — Что случилось, Кацуки? Расскажи мне. Бакуго не выдержал. Этот разговор душил его, вытаскивая наружу всё то сопливое, жалкое дерьмо, которое он так отчаянно пытался похоронить в себе последние полчаса. Он с силой выдохнул, повернулся к ней и в упор посмотрел на её лицо. — Нафига тебе это вообще нужно, а?! — с глухой яростью в голосе спросил он. — Какое тебе дело до моего аппетита и моего настроения? Хикари ни на секунду не отступила. Её взгляд оставался мягким, обволакивающим. — Потому что я волнуюсь за тебя, — просто ответила она. Эта фраза, которая должна была согреть его, сейчас ударила Бакуго под дых с силой гружёного поезда. В его глазах вспыхнуло горькое, растоптанное отчаяние. Вся та сцена у дивана, весь этот флирт с Мидорией, все её ласковые слова задроту — всё это завертелось в его голове безумным, издевательским вихрем. Его эго было разорвано в клочья. Его гордость кричала от боли. — Мне не нужна твоя грёбаная жалость! — хрипло, почти срываясь на рык, выплюнул Кацуки, и в его голосе проскользнула такая глубокая, разрывающая сердце обида, что Тога внутри Хикари едва не замурлыкала от сладкого триумфа. — И переживания твои дебильные мне не сдались! Слышишь?! Вот Деку... Деку как раз в этом дерьме нуждается! Иди и волнуйся за него! Слова вылетели изо рта прежде, чем он успел их заблокировать. В комнате мгновенно воцарилась звенящая тишина. Бакуго застыл, тяжело и прерывисто дыша. Осознание того, что именно он только что сморозил, накрыло его ледяной волной стыда и паники. Земля буквально ушла у него из-под ног. Какой же ты идиот... Какой же ты конченый, тупой идиот! — внутренний голос орал на него, издеваясь и добивая остатки самообладания. — Нахера ты сказал ей о нём?! Зачем приплёл Деку?! Чёрт... Чёрт! Ты же выдал себя с потрохами! Она теперь точно всё поймёт... Поймёт, что ты придурок, который приревновал её к задроту, как сопливый мальчишка! Кацуки сидел, затаив дыхание, чувствуя, как его лицо горит от пунцового румянца, а пальцы судорожно впиваются в ткань собственных штанов. Он совершил самую главную, самую непростительную ошибку в своей жизни — показал свою уязвимость. И теперь он с ужасом ждал, что Хикари ответит на эту его дикую, неконтролируемую вспышку ревности. Внутри Тоги в этот момент разорвалась настоящая бомба из чистого, ликующего восторга. Ну наконец-то! Наконец-то ты это сказал, блондинчик! — мысленно пропела она, едва сдерживая победную ухмылку. Слава богу, потому что корчить из себя эту приторно-заботливую, святую подружку ей уже осточертело до зубного скрежета. Ей хотелось драмы, хотелось крови, хотелось видеть, как этот взрывной парень ломается изнутри — и вот он, долгожданный момент. На лице же Хикари не отразилось ничего, кроме искреннего, глубокого замешательства. Она растерянно моргнула, её брови взлетели вверх, а в глазах застыло непонимание. — Изуку?.. — тихо переспросила она. — При чём здесь Изуку? Кацуки, о чём ты вообще говоришь? Бакуго отвернулся, проклиная свой длинный язык. Внутренности скрутило от злости на самого себя. — Ничего, — глухо и грубо отрезал он, уставившись в тёмный угол комнаты. — Забей. Нахер я вообще это ляпнул. — Нет, подожди... — Хикари подалась вперёд, вглядываясь в его жёсткий профиль. В её голосе проскользнула догадка, от которой она, казалось, сама испугалась. — Значит... дело правда во мне? Ты... ты расстроился из-за того, что произошло в гостиной? Бакуго мысленно горько и ядовито усмехнулся. Расстроился? Да я сдохнуть там готов был, глядя на вас, дура ты набитая! Но внешне он лишь сильнее насупился. Его задело то, с какой лёгкостью она это произнесла. Неужели до её куриных мозгов дошло, как это выглядело со стороны? — А что там произошло? — с вызовом спросил он, повернув к ней голову. В его глазах заплясали опасные искры. — Просвети меня, Хикари, а то я, видать, слепой. Хикари вдруг осеклась. Весь её напор мгновенно испарился, она испуганно втянула голову в плечи и отвела взгляд в пол. — Ну... мы с Изуку... разговаривали, — неуверенно забормотала она, нервно перебирая пальцами. — О приёмах там... о тренировках. И потом... Она замолчала, поджав губы. Бакуго застыл, превратившись в одно сплошное ожидание. Каждая клеточка его тела напряглась. Он ждал, когда она наконец договорит. Ну же, давай! Скажи это! Скажи, как ты восхваляла этого грёбаного задрота, как боготворила его, заглядывая в рот! Скажи, как легко и не задумываясь ты дотронулась до его руки, блять! Этот жест до сих пор стоял у него перед глазами, как клеймо, выжженное на сетчатке. Хикари тяжело вздохнула. Внезапно её щёки густо, залились румянцем. Она вся как-то сжалась, выглядя донельзя смущённой. Кацуки смотрел на её красное лицо, и внутри него всё перевернулось. Горячая, удушливая волна ревности и обиды снова ударила в голову. Хах... значит, так и есть? Смущаешься от одних воспоминаний о нём? Не можешь выговорить, потому что это слишком личное для тебя?! Терпение Бакуго лопнуло. Он не выдержал этой пытки. — Ну же, — тихо произнёс он, подавшись к ней так близко, что она могла почувствовать жар его тела. — Чего приткнулась? Что было дальше? — На самом деле... — Хикари зажмурилась, словно прыгая в ледяную воду, и замахала руками. — На самом деле это всё было разыграно! Я не знаю, как сказать по-другому! В комнате повисла оглушительная тишина. Бакуго застыл на месте. Весь его гнев, вся его ярость на секунду просто испарились, оставив после себя звенящую пустоту. Он растерянно моргнул, его челюсть слегка приоткрылась, а в затуманенном яростью мозгу со скрипом провернулись шестерёнки. — Что?.. — тупо переспросил он, чувствуя себя полным идиотом. — Это... это был спектакль! — Хикари открыла глаза, и теперь слова полились из неё сплошным, виноватым потоком. — Мы вчера вечером разговаривали с Миной... Ну, о тебе разговаривали. И Мина... она посоветовала мне кое-что. Сказала, что я могу разыграть сцену. Притвориться, будто мне интересен кто-то другой из мальчиков, сделать комплимент... ну, что-то в этом роде. Бакуго сидел, и в его голове крутилось одно-единственное: Что, блять?! О чём она, нахер, говорит? Какая сцена? Притворилась? При чём тут, блять, глазастая и её дебильные советы?! Он решительно ничего не понимал. Его мозг сейчас наткнулся на глухую стену из полнейшего абсурда. Он просто сидел в ступоре, вытаращив на неё глаза, и внимательно, не перебивая, слушал, боясь упустить хоть слово. — Просто... Изуку был единственным, кто на тот момент оказался в гостиной, — продолжала Хикари, пряча лицо в ладонях от стыда. — Поэтому я решила попробовать на нём... Ну, сказать ему комплимент. Чтобы... чтобы это увидел ты, Кацуки! На самом деле я вообще ничего не чувствую к Изуку! Мы просто друзья! Он... он вообще не в моём вкусе! Правда! Ложь. Сплошная ложь, — глумилась злодейка. Конечно, ей безумно хотелось поиздеваться над этим вспыльчивым блондином, довести его до белого каления, но... дотронуться до Изуку? О, это было отдельным, чистейшим удовольствием. Тога до сих пор помнила ощущение его кожи. Ах, какие у него шрамы на руках... Такие грубые, такие рельефные. Какой же он красивый, когда смущается. Изуку... Изуку... Как бы я хотела выпустить из тебя ещё немного этой прекрасной, тёплой крови... Бакуго сидел в глубочайшем шоке, переваривая услышанное. Спектакль. Это всё было грёбаным представлением. Для него. Вдруг из его груди вырвался короткий, хриплый и совершенно сухой смешок. Он смотрел на неё — покрасневшую, взволнованную, оправдывающуюся. — Представление?.. — переспросил он, и его голос прозвучал пугающе тихо. — Спектакль, значит? Чтобы увидел я? Хикари виновато и быстро закивала, глядя на него снизу вверх, как побитый щенок. И тут Бакуго прорвало. Вся та боль, вся утренняя ярость, вся ревность, которая душила, вылилась в один мощный, яростный поток. — Какого чёрта, Хикари?! — спросил он, и от его голоса, казалось, завибрировали стёкла в окнах. — Какого, блять, хера ты так поступила?! Ради чего был весь этот цирк?! Чего ты хотела этим добиться — довести меня?! Поиздеваться решила?! Его трясло от возмущения. Всё то, что он пережил за это утро — всё это было из-за дурацкого совета Мины и её глупой игры! Хикари молчала. Она отвела взгляд в сторону, а её губы задрожали. Бакуго заметил, как краска стыда залила не только её щёки, но и шею, уши. Она смутилась так сильно, как никогда прежде. Она сделала глубокий вдох, будто собираясь с духом перед казнью, и робко посмотрела прямо в его глаза. — Потому что... — её голос сорвался, но она переборола себя и договорила шёпотом: — Потому что ты мне нравишься, Кацуки. Слова Хикари повисли в полумраке комнаты, тяжёлые и оглушительные, точно разорвавшийся прямо перед лицом снаряд. Бакуго застыл. В один миг весь его праведный гнев, вся ярость и клокочущая внутри обида просто... испарились, сменившись звенящей, абсолютной пустотой. Его сердце пропустило удар, а затем забилось на каком-то бешеном ритме, отдавая глухой болью в груди. Он вытаращил на неё свои глаза, в которых сейчас отражалось такое дикое, беспомощное замешательство, какого Кацуки не испытывал, пожалуй, никогда в своей жизни. Что?.. Чё она сейчас сказала?! — его мысли путались, налетая друг на друга и рассыпаясь в прах. — Нравлюсь? Я? Ей?.. Блять, этого просто не может быть. Я же ослышался? Точно ослышался... Лицо Бакуго мгновенно, до самых кончиков ушей, залило пунцовым румянцем. Его привычная маска неприступного, грубого ублюдка треснула и осыпалась осколками на пол. Он выглядел до смешного растерянным, беспомощным и в доску смущённым. Он открыл рот, чтобы выдать какое-нибудь привычное «Ты чё несёшь?!», но горло сковал спазм. Он начисто лишился дара речи, превратившись в безмолвную каменную статую. А Хикари тем временем продолжала свой безупречный, жестокий спектакль. Тога прекрасно видела, какой сокрушительный удар нанесла по его защите, и теперь плавно углубляла нож в его обнажённое сердце. Её голос дрожал, а в глазах стояли фальшивые, но такие пугающе искренние слёзы. — Я... я рассказала Мине о том, что чувствую к тебе, — тихо заговорила она, крепче сжимая кулаки. — Мне было так страшно, Кацуки... Я безумно боялась, что это всё невзаимно. Думала, если я приду и вот так просто признаюсь тебе в лоб, тебе это не понравится. Ты разозлишься... развернёшься и больше никогда даже в мою сторону не посмотришь. Из-за этого страха я места себе не находила. Вот Мина и предложила эту дурацкую идею... посмотреть на твою реакцию. Проверить, заденет ли тебя это... Она на секунду подняла на него полные раскаяния глаза. — И это тебя задело. Я видела, как ты смотрел на нас в гостиной... Видела, что ты ушёл, даже не притронувшись к завтраку. Боже, Кацуки, мне так безумно, так отчаянно стыдно за этот поступок... Я повела себя как полная идиотка. Но... я больше не могла держать это в себе. Мне нужно было сказать тебе это. Она посмотрела на его окаменевшее лицо, и её шёпот разрезал тишину, словно скальпель: — Я люблю тебя, Кацуки. Что... что ты скажешь? Перед Бакуго сидела безжалостная убийца, психопатка из Лиги Злодеев, которая в этот самый момент мысленно смаковала каждую каплю его душевной боли, упиваясь тем, как легко ей удалось растоптать и подчинить себе самого гордого ученика академии UA. А Кацуки... Кацуки был полностью беззащитен перед ней. Он и подумать не мог, что прямо сейчас его чистые и скрываемые чувства вытаскивает наружу монстр. Бакуго не ответил. Он будто бы вообще не расслышал её последних слов, полностью погрузившись в глубокий, парализующий шок. Его взгляд опустился в пол, глаза бесцельно блуждали по ворсинкам ковра. В его голове выстраивалась и рушилась логика всего происходящего. Вся утренняя боль, вся эта удушающая ревность... всё это было лишь потому, что она боялась быть им отвергнутой. Она любит его. Самая потрясающая, самая яркая и невероятная девчонка, которая заставляла его сердце трепетать, только что призналась ему в любви. Но его затянувшееся, шоковое молчание Хикари истолковала по-своему. Тога мастерски разыграла финальный аккорд. Её лицо сделалось бледным, а губы скорбно сжались. Взгляд мгновенно потух. — Понятно... — тихо, надломленно и как-то совершенно безжизненно произнесла она. — Извини. Я... я больше не буду тебе мешать. Бакуго вдруг резко вздрогнул, будто от удара током. Её надломленный голос тут же выдернул его из пучины собственных мыслей. Что?.. «Понятно»?! Какое, к чёрту, «не буду мешать»?! — паника, холодная и острая, завертелась в его животе. Он поднял голову и с ужасом увидел, что Хикари уже встала с кровати и, опустив плечи, быстрыми шагами направляется к двери. Ещё секунда — и она уйдёт. Уйдёт, уверенная в том, что он её отверг. Что её худшие страхи подтвердились. Животный, первобытный страх потерять её сковал его разум. Кацуки понял, что всё это время он просто молчал, как трусливый кусок дерьма, не издав ни звука. Его тело среагировало гораздо быстрее, чем включился мозг. В один мощный рывок Бакуго преодолел разделявшее их расстояние. Он подлетел к ней со спины и, протянув руку, перехватил её за запястье. Но перехватил он аккуратно, бережно, словно держал в руках тончайший хрусталь, который боялся ненароком раздавить. — Постой! — хрипло, почти отчаянно вырвалось из его груди. Хикари застыла у самой двери, но оборачиваться не спешила, упрямо глядя перед собой. Её спина слегка вздрагивала. Кацуки тяжело дышал, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть. — Чёрт... — Бакуго выдохнул, запустив свободную руку в свои растрёпанные блондинистые волосы. — Я... я просто совсем не ожидал. Слышишь? Я ни хера подобного от тебя не ожидал услышать. Он замолчал на секунду, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Как... как ты вообще могла подумать такое, а? — тихо, с какой-то щемящей, несвойственной ему мягкостью и обидой спросил он, заглядывая ей через плечо. — Как ты могла решить, что я возненавижу тебя из-за этого? Или что отвернусь? Ты совсем дура, Хикари? Хикари медленно, нерешительно повернула к нему голову. Её глаза были влажными от фальшивых слёз, и Бакуго, поймав этот взгляд, окончательно сдался. Все его барьеры, вся его гордость, вся его злость — всё рухнуло, не оставив и следа. — Да я... я бы в жизни не смог разорвать с тобой общение, — глухо признался он, и его лицо снова залило густой краской, но он больше не прятался. Он смотрел прямо на неё, открытый и абсолютно уязвимый. — Чёрт... да ты же единственная, с кем мне вообще приятно общаться в этом грёбаном классе. Единственная, с кем я хочу тренироваться... с кем мне просто, чёрт возьми, хорошо находиться рядом. Даже если мы просто молчим, как идиоты. Он сделал глубокий вдох, его кулаки слегка задрожали от переполнявших его эмоций. Кацуки заставил себя сделать то, чего никогда не делал — полностью открыться перед другим человеком. — Я тоже... — Бакуго запнулся, его голос стал совсем тихим, почти шёпотом, но в этой тишине было столько искренности, что она казалась оглушительной. — Я тоже люблю тебя, слышишь? Так что прекрати нести это дерьмо про то, что ты мне мешаешь. Хикари замерла. Её глаза округлились от крайнего, неподдельного изумления. Щёки девушки снова вспыхнули. Она непроизвольно сделала шаг назад, едва не прижавшись спиной к закрытой двери, и прерывисто выдохнула: ​— К-Кацуки?.. Ты... ты ведь сейчас не шутишь, да? ​Бакуго вздохнул. Он засунул руки глубоко в карманы штанов, изо всех сил пытаясь унять внутреннюю дрожь и совладать с вихрем чувств, который грозил снести его привычное самообладание. Горло всё ещё сдавливало от собственной смелости, но отступать было поздно. ​— Стал бы я, по-твоему шутить насчёт такого? — негромко, но до предела серьёзно спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Я таким дерьмом не промышляю. ​Хикари резко опустила взгляд. Она в полузабытьи поднесла обе ладони к лицу, прикрывая губы, словно до сих пор не могла поверить, что всё происходящее — реальность, а не плод её воспалённого воображения. ​Глядя на неё, Бакуго поймал себя на мысли, что и сам находится точно в таком же состоянии. В груди разливалось странное, незнакомое доселе тепло, смешанное с глухим, почти болезненным восторгом. Она действительно это сказала... Ей не плевать. Парень, который привык всего в этой жизни добиваться через зубодробительный труд и вечную борьбу, сейчас не мог поверить, что его самые сокровенные, самые уязвимые чувства оказались взаимны. Ему казалось, что если он сейчас закроет глаза, то проснётся в своей постели от звонка будильника, и всё это окажется лишь жестоким, издевательским сном. Настолько всё это было правильно. Настолько невероятно. ​— Кацуки... — Хикари несмело отняла ладони от лица, убирая выбившийся локон за ухо. — Ты... ты правда больше не злишься из-за того, что произошло в гостиной? Из-за моей дурацкой выходки с Изуку? ​Бакуго коротко качнул головой, уводя взгляд чуть в сторону. ​— Забудь об этом, — глухо бросил он. ​Меньше всего на свете ему сейчас хотелось ворошить утренний инцидент. Кацуки не хотел вспоминать то удушающее чувство ревности, не хотел возвращаться к тем ядовитым мыслям. Сейчас, когда она стояла перед ним — такая хрупкая, раскрасневшаяся и полностью его, — злиться на неё было просто невозможно. Он понимал, сколько смелости ей потребовалось, чтобы переступить через свои страхи, и не хотел, чтобы она винила себя ещё сильнее. Из-за советов Мины она и так накрутила себя до предела. Бакуго медленно опустил взгляд, чувствуя, как под прицелом её огромных, всё ещё влажных глаз его уверенность окончательно капитулирует. Смущение жгло кожу, превращая парня в робкого мальчишку, который понятия не имел, куда деть собственные руки. Стремясь хоть как-то скрыть эту внезапную уязвимость, он неловко закинул одну руку себе за шею, и шумно выдохнул сквозь зубы. Он снова посмотрел на Хикари. Краска стыда и нежности заливала её лицо, и этот вид заставил его сердце сделать кульбит. ​— Значит ли это... — Кацуки запнулся, чувствуя, как пересохло в горле. Чёрт, слова давались с таким трудом, словно он пытался сдвинуть с места многотонную глыбу. Весь его богатый лексикон, состоящий из приказов и ругательств, сейчас оказался абсолютно бесполезен. Он сделал ещё один глубокий вздох, заставляя себя договорить: — Значит ли это то, что ты... теперь моя девушка? ​Хикари растерянно моргнула, а ресницы её затрепетали. ​— Девушка?.. — тихо, словно пробуя новое слово на вкус, переспросила она. ​Глядя на её замешательство, Бакуго невольно почувствовал, как к горлу подступает волна щемящего умиления. Он мысленно усмехнулся, вспоминая, какая она на самом деле наивная и далёкая от всех этих амурных дел. Сейчас точно спросит что-то вроде «Разве я не девушка? Я же девчонка!» — с теплотой подумал Кацуки. Он уже приготовился терпеливо, без привычного раздражения объяснить ей, бестолковой, что такое настоящие отношения, свидания и статус пары, ведь после всего, что она пережила со своим ублюдком-отцом, откуда ей было знать о нормальной, здоровой любви? Она ведь совершенно не разбиралась в романтике. ​Но, к его огромному удивлению, Хикари не стала задавать глупых вопросов. В её глазах промелькнуло мгновенное, чёткое понимание. Она вдруг мягко улыбнулась и уверенно кивнула головой. ​— Да... Если ты, конечно, не возражаешь, Кацуки, — ласково и робко ответила она. ​Бакуго на секунду завис, глупо уставившись на неё. Она... серьёзно сразу поняла смысл моих слов? Без лишних расспросов? — пронеслось в его голове удивление, но оно тут же растворилось в накатившем чувстве облегчения. ​На его лице сама собой расплылась улыбка. Он убрал руку с шеи и сделал к ней шаг. ​— Не возражаю, — негромко, но до предела искренне ответил он. — Ещё чего удумала. ​Внезапно в его душе родилось новое, отчаянное желание. Ему жизненно необходимо было коснуться её. Почувствовать, что она настоящая, осязаемая, что это тепло не растворится в воздухе через секунду. ​— Эй... — тихо позвал Кацуки, снова делая к ней медленный шаг. На его лице проступил заметный румянец, но взгляд оставался твёрдым. — Можно... можно мне тебя обнять? ​Он спросил это, сознательно наступая на горло собственной гордости. Бакуго слишком хорошо знал, какая она глупая, какая чувствительная, какая эмоциональная, когда дело касалось чего-то личного. Чёрт возьми, она умудрилась признаться ему первой! Он прекрасно понимал, через какой внутренний ад сомнений ей пришлось пройти, прежде чем постучать в его дверь. И больше всего он боялся нарушить её личные границы, испугать или оттолкнуть. Каждое воспоминание о её отце, заставляло его кулаки сжиматься от ярости. Он поклялся себе, что сделает всё, чтобы она навсегда забыла то время. Он хотел защитить её. Хотел сделать её по-настоящему счастливой. ​Услышав его вопрос, Хикари смутилась, кажется, ещё сильнее прежнего. Она зажмурилась и часто закивала головой, соглашаясь. ​На губах Бакуго впервые за всё это безумное утро появилась мягкая, искренняя улыбка. Какая же ты всё-таки милая...— тепло подумал он. ​Он сделал последний шаг, сокращая расстояние между ними до нуля, и аккуратно, невероятно нежно притянул её к себе. Его большие руки, которые обычно источали лишь взрывы, сейчас бережно легли на её талию и лопатки. Кацуки медленно опустил голову, утыкаясь лицом в её плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий аромат её волос. В этот момент для него перестал существовать весь остальной мир с его тренировками, злодеями и вечной погоней за силой. Существовала только она. ​Хикари не сразу, но медленно, словно пробуждаясь ото сна, подняла руки и обняла его в ответ, утыкаясь носом в его грудь. Бакуго зажмурился, чувствуя, как внутри него окончательно воцаряется долгожданный покой. Он искренне, счастливо улыбался, уткнувшись в её плечо. ​А в это же самое время Тога, чьё лицо было скрыто от Кацуки, широко открыла глаза. На её губах расплылась жуткая, ядовитая и бесконечно довольная усмешка. Она чувствовала, как бешено и преданно колотится сердце блондина, чувствовала его трепет и ту безграничную, чистую нежность, которую он так легко и слепо отдал чудовищу. Ох, Кацуки... — мысленно, сочась сладким безумием, пропела убийца, крепче сжимая пальцы на его спине. — Какой же ты тёплый. Какой же ты искренний. Как же сильно ты её любишь... Мне даже почти жаль тебя. Почти. ​Две души сплелись в этом объятии в тишине запертой комнаты: одна — сгорающая от чистой, долгожданной любви, и вторая — содрогающаяся от изощрённого, безжалостного торжества.