Свет, который не греет

Воздух, наполненный гарью и пылью, казался Хикари густым. Каждое движение причиняло острую, пульсирующую боль, но она заставила себя сделать вдох. Раз. Медленно, сквозь сжатые зубы, впуская в лёгкие обжигающий кислород. Выдох. Она должна была успокоиться. Если она запаникует — она проиграет. Её сердце колотилось где-то в горле, но она заставила его замедлить бег, сфокусировавшись на холодном, расчётливом взгляде Рена. Она выпрямилась, насколько позволяла израненная спина, и в её голосе, несмотря на хрипоту, зазвучала сталь. — Если ты думаешь, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, — что за мной придёт Люмен... то ты глубоко ошибаешься. Рен на секунду замер, словно она выдала какую-то особо удачную реплику в театре, а затем его губы растянулись в тонкую, ядовитую усмешку. — Ого. Ты признала это? Похвально. — Тогда зачем весь этот фарс? — она с вызовом подалась вперёд. — Если ты и сам знаешь, что Люмен не придёт, к чему всё это? Рен отвёл взгляд, задумчиво посмотрев на небо, где сквозь дым пробивалось безжалостное полуденное солнце. — Твой отец сейчас в большом заблуждении, Хикари. — В заблуждении? — эхом отозвалась она. — Да. Он не знает, как ему следует поступить. — Рен начал прохаживаться вокруг неё, его тени казались неестественно длинными. — На дочь ему, признаемся честно, наплевать. В любых других обстоятельствах он бы не пошевелил и пальцем — он ведь так трясётся над своей никчёмной жизнью. Но... на общественное мнение, на статус следующего героя номер два, на всё то величие, которое он выстраивал годами, ему не плевать. Если он не придёт, весь мир увидит его трусость. Он упадёт в глазах толпы. А это значит, он придёт. Он сейчас мечется, взвешивает шансы, думает: «Кто такой этот Рен? Смогу ли я его одолеть? Зачем ему это нужно?». Короче говоря... приманка сработала идеально. Хикари вздрогнула. Внутри неё всё похолодело. Она знала, что её отец эгоист, но слышать это так откровенно, как медицинский диагноз, было больно. — Тогда зачем... — она закричала так резко, что голос едва не сорвался. — Зачем ты позвал Наоки?! Ты хочешь уничтожить Люмена, ладно, но Наоки здесь причём?! Он самый честный, самый добрый человек из всех, кого я знаю! Зачем тебе он?! Рен внезапно замолчал. Он остановился, посмотрел на неё, и его лицо приняло совершенно искреннее, почти задумчивое выражение. — Знаешь, Хикари... — он помолчал, а затем тихо засмеялся. Сначала это был тихий смешок, переросший в сухой, отрывистый, почти безумный смех: — Ха-ха... Аха-ха-ха! Честно говоря, я и сам не знаю, зачем его позвал. Хикари в шоке уставилась на него. Да он ненормальный... Что с ним такое? Что у него на уме?! Его глаза, казалось, видели мир совсем не так, как обычные люди. Она не могла понять его логику, она видела только бездонную пропасть его жестокости. Рен, перестав смеяться так же внезапно, как и начал, пожал плечами. — Наоки придёт раньше Люмена. А мне сейчас ужасно скучно. Я подумал, почему бы не поразвлечься с твоим дядей? Никакой великой цели, просто... досуг. Внутри Хикари что-то лопнуло. Ярость, горячая и ослепляющая, вытеснила страх. — Ублюдок! — выкрикнула она, и её голос эхом разнёсся по пустой площадке. — Мерзавец! Поразвлечься хочешь?! Тебе так весело смотреть, как на твоих глазах кто-то умирает?! Она хотела броситься на него, хотела ударить, но ноги, которые она до этого момента заставляла подчиняться, внезапно стали чужими. Свинцовая тяжесть навалилась на колени. Мир качнулся. С коротким стоном Хикари рухнула на жёсткую землю. Руки, впившись в пыль и гравий, дрожали так сильно, что костяшки побелели. Боль вспыхнула с новой силой. Она опустила голову, слёзы бессилия жгли глаза, а сердце стучало в унисон с его шагами, которые приближались к ней, как приближается неизбежный приговор. Страх, который она так старательно запирала внутри, теперь разливался по телу ледяным ядом. Она была совершенно одна против этого монстра, и её дядя шёл прямо в его пасть. Рен остановился. На его лице больше не было безумного оскала — оно снова превратилось в мёртвую, пугающе хладнокровную маску. Тяжёлый, неподвижный взгляд янтарных глаз опустился на её левое запястье, покрытое грязью, запёкшейся кровью и рваными следами отчаянного побега. Он долго изучал эту рану, словно анатом, оценивающий повреждения, а затем перевёл взгляд на её лицо. — Посмотри на себя, — тихо, веско произнёс Рен. Его голос, лишённый всякой суеты, прозвучал над её головой как приговор. Он медленно наклонился, нависая над ней тёмным монументальным силуэтом, полностью закрывающим солнце. — Ты так отчаянно рвалась к свету. И что теперь? Ты лежишь у моих ног — грязная, сломанная, неспособная даже устоять на ногах. Стоила ли эта минута солнца того, чтобы я содрал с твоего правого запястья кожу точно так же, как ты только что содрала с левого? Хикари молчала. Её всю крупно, непрерывно трясло. Пыль въедалась в свежие ссадины на лице, рот был забит сухим привкусом железа, а пальцы судорожно скребли гравий в тщетной попытке оттолкнуться. Встань... ну же, встань! — кричало всё её существо, но тело превратилось в чугунный монолит. Она попыталась выровнять дыхание, попыталась привычным ментальным щелчком призвать жемчужные искры, но внутри была лишь выжженная, пустая темнота. Причуда отказывала ей. Собственные каналы, измученные перегрузками, заблокировались. Ледяное отчаяние, как яд, хлынуло в её мысли, отравляя остатки воли. Неужели... неужели мне действительно стоило просто сидеть там? Не высовываться, сгнить в этой темноте и покорно ждать подмогу? Неужели я умру здесь такой глупой, жалкой смертью? Слёзы бессилия, горячие и горькие, катились по её щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Вся её защита, вся её напускная храбрость рухнули. Наружу выползла та самая маленькая, испуганная девочка, которой манипулировали всю жизнь. Ей было так невыносимо больно — не только от ожогов Рена, но и от осознания собственного ничтожества. Это ведь она виновата. Она, дура, наивная, слабая и глупая, поверила тёплой улыбке Тоги под маской Урараки. Позволила ей обмануть себя на том проклятом перекрёстке, подставив всех. Из-за неё Наоки идёт на смерть. Из-за неё отец сейчас решает, стоит ли его драгоценный статус жизни собственной дочери. Из-за неё сейчас в академии переполох. А может... просто сдаться? Прекратить всё это? Просто... умереть. Эта мысль скользнула в её уставший разум удивительно мягко, убаюкивающе. Ведь там, в холодном особняке Люмена, она мечтала об этом почти каждый день. Лежать на полу в пустой комнате, задыхаясь от боли после его «тренировок», и молить только об одном — чтобы всё закончилось. Она ведь никогда и не хотела быть героем. Это было чужое желание, чужая тяжёлая ноша, которую её заставили нести. Так ради чего теперь бороться? Кому нужна её истерзанная жизнь? Ради кого превозмогать эту адскую боль? И вдруг в эту звенящую тишину её мыслей ворвался чужой голос. Жёсткий, усталый, но абсолютно надёжный.

«Не смей говорить, что твоя жизнь ничего не стоит. Им точно не будет всё равно. Они будут не просто грустить. Для них твоя смерть станет дырой, которую ничем не залатаешь. И если ты не ценишь себя ради себя самой, то хотя бы начни ценить себя ради них».

Хикари судорожно вздрогнула, а её глаза широко раскрылись, мгновенно вырывая её из оцепенения. Образы закружились перед глазами с ослепительной чёткостью. Айзава-сенсей. Это был его голос. Его суровые, сухие слова, сказанные тогда в академии, сейчас сильно ударили её в грудь. «Для них твоя смерть станет дырой...» В голове вспыхнуло лицо Мины. Яркая, вечно смеющаяся Ашидо, которая подошла к ней в первый же день в UA, бесцеремонно ворвалась в её закрытый мир и назвала своей подругой. Мина, которая делилась с ней глупыми девичьими секретами и пекла дурацкие кексы. Как она отреагирует, если Хикари не вернётся? Её улыбка погаснет? А Очако? Добрая, чуткая Урарака, которая прямо сейчас, возможно, обвиняет себя в её похищении... Если Хикари сдастся и умрёт, Очако ведь до конца дней будет изгрызать себя чувством вины. И Кацуки... Хикари затаила дыхание, а её израненное сердце пропустило удар при мысли о нём. Этот невыносимый, взрывной, вечно орущий блондин. Будет ли ему всё равно? Забудет ли он её, вычеркнет из памяти как досадную помеху на пути к званию Номер Один? В этот момент над ней снова раздался голос Рена. Он звучал совершенно серьёзно, без капли издёвки: — Хикари. Я не хочу тебя убивать. Сейчас — уж точно. Поэтому давай вернёмся в подвал, и ты тихо посидишь там. Но Хикари его уже не слышала. Слова Рена доносились до неё словно сквозь толщу воды, глухо и неважно. Потому что прямо поверх его леденящего тона в её сознании зазвучал другой голос — мягкий, тёплый, пахнущий лекарственными травами и домашним уютом. Голос Чиё-сан, исцеляющей девочки.

«Твой свет — это не только твоя сила, это твоя жизнь. Научись сиять не "вместо" своей жизни, а "ради" неё».

«Ради неё... Ради жизни...» Эти слова отозвались внутри Хикари мощной, вибрирующей струной. Раньше она всегда сжигала себя. Она призывала свет ради отца. Она призывала свет, чтобы спрятать свои шрамы, чтобы стать щитом для других, совершенно забывая о себе. Её причуда была оружием самопожертвования. Она сияла вместо того, чтобы жить. Но теперь всё изменилось. В UA у неё появилось то, чего Люмен никогда не смог бы у неё отнять — люди, которым она была дорога. Друзья, которые приняли её не за громкое имя отца, а за то, какая она есть. Её собственная, маленькая, но настоящая жизнь. И вдруг сквозь плотный гул в ушах пробился ещё один голос — тихий, хриплый, до боли родной, от которого сердце Хикари сжалось в судорожном спазме:

«Ты должна... стать счастливой. По-настоящему. Сбрось... эти оковы. Перестань быть... тенью Люмена. Будь... просто Хикари».

Селен... Он погиб. Погиб, закрыв её собой, отдав свою жизнь ради того, чтобы дышала она. Селен всегда, вопреки всему, хотел лишь одного: чтобы она улыбалась. Чтобы нашла настоящих друзей, чтобы сорвала с себя клеймо «инструмента Люмена» и наконец узнала, что такое быть счастливой. Нет... Я не посмею. Я не допущу, чтобы его жертва оказалась напрасной! — внутри Хикари вспыхнула яростная, упрямая волна. Она обязана встать и бороться. Обязана выкарабкаться из этого ада живой. Обязана снова обнять ребят, увидеть Наоки, встретить суровый, но надёжный взгляд Айзавы-сенсея. Она обязана выяснить всю правду о Харуто. Обязана прийти на могилу Селена, принести ему цветы и навестить его одинокую бабушку. Она просто обязана. Сидя на коленях, Хикари заставила себя закрыть глаза и выдохнуть. Капилляры внутри горели, но она начала по капле, по ниточке призывать «Фотонный покров». Из-за дикого истощения и заблокированных каналов мантия ложилась неохотно, волнами. Сначала тусклый жемчужный свет едва заметно окутал её дрожащие пальцы, глубоко впившиеся в землю. Кинетическая энергия, зарождающаяся в её ладонях, заставила мелкий гравий и пыль вокруг её рук мелко, ритмично вибрировать. Рен заметил это движение. Он равнодушно вздохнул, скрестив руки на груди, и покачал головой. Злодей понял, что говорить ей что-либо сейчас просто бессмысленно — упрямая девчонка ослеплена гордостью. Всё равно в таком полумёртвом состоянии она не сможет нанести удар и рухнет без чувств ещё до начала настоящей битвы. Рен решил не мешать. Пусть потратит последние крохи энергии на эту жалкую искру, а потом он просто подберёт её обмякшее тело и потащит обратно в подвал. Но Хикари не могла позволить себе снова упасть. Земное притяжение тянуло её вниз, сознание плыло, и в этот критический миг темноту перед глазами мягко рассеял другой, непривычно ласковый голос:

«Спасибо тебе, Хикари. Спасибо тебе огромное. За всё. За то, что ты есть».

Госпожа Мицуки... Слёзы снова подступили к глазам, но теперь они были горячими, очищающими. Ещё никто и никогда в её жизни не благодарил её просто за факт её существования. Не за силу, не за причуду, не за полезность — а за то, что она просто есть, дышит и живёт на этом свете. Как она там сейчас? Увидела ли трансляцию? Не плачет ли, не сходит ли с ума от беспокойства за меня? Хикари до боли в груди захотела снова увидеть её. Снова обнять её, почувствовать её звонкий, волевой голос и ту невероятную материнскую теплоту, которую она когда-то, в глубоком детстве, ощущала от собственной мамы. Я вернусь. Обязательно вернусь к вам. И причуда отозвалась. Плотные жемчужные нити начали подниматься по её предплечьям. Они ложились на кожу, как жидкая, застывающая броня, намертво запечатывая содранное мясо и ожоги от лазеров Рена. Световой экзоскелет заблокировал боль, отключая истерзанные нервные окончания. Хикари прерывисто вздохнула — её суставы вдруг наполнились противоестественной, почти невесомой реактивной лёгкостью. И вдруг... прямо из глубины её сердца, тихим шёпотом всплыл голос, который она уже почти отчаялась вспомнить:

«Что бы ни случилось, какие бы преграды перед тобой ни ставили... никогда не сдавайся. Твой свет — он внутри тебя, а не в твоей причуде. Помни об этом».

Мама... Лицо мамы в её памяти уже давно размылось, даже в редких снах она видела её силуэт словно сквозь туманную дымку. Но этот голос... этот голос она узнала бы из тысяч. — Мама... — едва слышно, одними побелевшими губами прошептала Хикари в пыльную землю. — Что? — сухо переспросил Рен, прищурив глаза. — Что ты там бормочешь? Хикари не ответила ему. Свет стремительно пополз выше, заливая её плечи, грудь и, наконец, яркими импульсами зафиксировался на ногах. Она медленно, сантиметр за сантиметром, начала подниматься с колен. На фоне обгоревшей, выжженной земли, среди пыли и хаоса, эта избитая, окровавленная девочка вставала, закованная в сияющую, вибрирующую жемчужную броню. Свет струился по её телу, переливаясь и создавая вокруг неё ореол чистой, первозданной силы. Это было похоже на рождение феникса из пепла. — Я... не сдамся, — выдохнула она. Рен сделал полшага назад, и на его лице проступило истинное, неподдельное удивление. Его брови взлетели вверх, а взгляд намертво приковало к текучему, пульсирующему световому покрову, который не просто горел — он вибрировал с бешеной частотой. Хикари с трудом, превозмогая слабость, развела ноги и выставила руки вперёд, принимая боевую стойку. Перед глазами всё белело — жемчужное сияние мантии вплотную облепило лицо, грозя ослепить изнутри. В лёгких стало не хватать воздуха. Успокойся... Сделай экзоскелет пористым в районе маски. Контролируй дыхание. Чувствуй кожей, как учил Наоки... Дыши! — приказала она себе, силой воли заставляя свет вокруг носа и глаз поредеть, открывая фильтр для кислорода. Мир снова обрел чёткие контуры. Она посмотрела на Рена сквозь струящиеся потоки жемчужной энергии. В её глазах, очистившихся от слёз, горела леденящая, непреклонная решимость. — Я не умру здесь, Рен, — её голос, усиленный вибрацией фотонного покрова, прозвучал чисто и звонко, разорвав тишину площадки. — Я выберусь отсюда и ни за что не умру! Рен замер, его губы растянулись в широкой, хищной улыбке, от которой по спине Хикари пробежал мороз. Он смотрел на её сияющий жемчужный покров с таким азартом, словно увидел редчайшего зверя, которого наконец-то загнали в угол. — Ну надо же... — прошептал он, и в этом голосе слышалось неприкрытое наслаждение. — У тебя ещё есть силы стоять? В лесу на тебе не было этой мантии. Ты припрятала козырь? Хикари стиснула зубы. В голове лихорадочно крутились мысли: Что мне использовать? Его фиолетовые нити — это высокочастотное излучение. Стоит мне выставить статичную световую стену, как его лазер за долю секунды зацепится за неё, разрушит межмолекулярные связи и превратит мою защиту в серую пыль. Мелкие искры или импульсы? Тоже мимо, он их просто рассеет или уклонится. Мне нужен один чистый, непрерывный, сфокусированный удар на колоссальной скорости, чтобы его лазеры физически не успели среагировать и запуститься! Но Хикари совершила роковую ошибку — она держала глаза открытыми. На тренировках она всегда работала с закрытыми глазами. Сейчас же жемчужное сияние, исходящее от её собственного тела, работало как зеркало. Мир перед глазами вновь превратился в адскую карусель: реальность двоилась, смазывалась, превращаясь в вибрирующий, ослепительно белый шум. Она видела Рена лишь как смутное тёмное пятно в эпицентре этой световой бури. — Ну давай, — протянул Рен, насмешливо склонив голову. — Попробуй нанести удар. Покажи мне, чему тебя научили эти «герои». Хикари сделала шаг вперёд, но земля под ногами казалась зыбкой. Из-за ослепления она абсолютно потеряла чувство пространства. Она ударила — резко, вложив всё тело, — но кулак рассёк воздух, лишь напугав пустоту. Рен даже не пошевелился. — И это всё? — раздался его тихий, издевательский смешок. Хикари молчала, закусив губу до крови. Она попыталась скорректировать позицию, но шаги вышли хаотичными. Она споткнулась о камень, чуть не упав, потому что её мозг был перегружен — он пытался увидеть врага сквозь её собственное, пульсирующее солнце. — А ты, оказывается, умеешь развлечь, — Рен снова рассмеялся, и этот звук, казалось, вибрировал в её черепе. — Честно? Мне даже стало тебя жалко. Такая старательная... и такая слепая. Чёрт, — пронеслось в голове Хикари, пока её ноги подкашивались от усталости. — Что же делать? Я сейчас упаду... И в этот хаос вдруг ворвался спокойный, уверенный голос Наоки:

«Если сравнивать тебя нынешнюю и ту девчонку, которая ввязалась в бой в Хосю во время заварушки с Пятном… ты очень изменилась, Хикари. Ты выросла и развилась как настоящий герой».

За ним, как эхо, последовал тёплый голос Айзавы:

«Ты — сильная, Хикари. Ты выжила, ты борешься, и ты становишься лучше. И я горжусь тем, что ты — моя ученица».

Они правы, — осознала она, чувствуя, как внутри разгорается упрямый огонь. — Я больше не та слабая, беспомощная девочка из Хосю. Я выжила в том аду. Я выжила на тренировочном лагере. Я изо дня в день стирала руки в кровь на полигонах UA, терпела строгость Айзавы-сенсея, падала от усталости, но поднималась заново. Все эти бесконечные часы, когда мышцы выли от напряжения, а причуда выжигала каналы — всё это было не зря! Я развивалась. Моё тело изменилось, моя воля укрепилась. Наставления учителей — это не просто слова, это мой фундамент. Я обязана соответствовать им. Я обязана переиграть этого монстра, прямо сейчас, пока он упивается своим превосходством и думает, что я полностью сломлена. Я заставлю его пожалеть о каждой секунде его самодовольного смеха! Она занесла сияющий кулак, пытаясь угадать силуэт Рена в этом белом мареве. Она ударила со всей дури, но вновь промахнулась — на два фута правее. Рен лишь тяжело вздохнул, а его лицо исказилось нескрываемым разочарованием. — Ладно, игры закончились, — холодно бросил он. Он молниеносно перехватил её левое, уже израненное запястье. Пальцы Рена сжались прямо поверх содранной кожи. Хикари сорвалась на пронзительный, полный чистой агонии крик — ей показалось, что кости внутри руки просто треснули, а остатки мантии на руке со свистом лопнули. Рен без всякого усилия, одним резким рывком швырнул её на землю. ​Удар о жёсткий, острый гравий выбил из неё весь воздух. Земля больно приложила её по ребрам и виску, в ушах оглушительно зазвенело. Она судорожно открыла рот, пытаясь сделать хотя бы глоток кислорода, но не успела — тяжёлый сапог Рена с глухим звуком впечатался ей прямо в живот. ​Мир вокруг Хикари на секунду просто погас. Внутренности скрутило дикой, острой судорогой, словно туда загнали раскалённый штырь. Из горла вырвался хриплый, прерывистый возглас, который тут же захлебнулся густым, горячим привкусом железа. Хикари согнулась пополам, утыкаясь лицом в пыль, и зашлась в надрывном, удушающем кашле. Тёмная, багровая кровь брызнула из её губ, пачкая подбородок и смешиваясь с серой грязью на земле. Каждый новый спазм кашля отзывался в груди такой невыносимой болью, будто лёгкие разрывались на куски. — Как жаль, — проговорил Рен, стоя над ней. — Ты даже увидеть меня не можешь из-за собственного света. А ведь я предлагал тебе просто вернуться в подвал. Ты сама настояла на своём. Теперь отгребай за ошибки. Он ударил снова — без причуды, просто грубая физическая сила. Хикари отлетела, ударившись плечом о бетонную плиту. Она пыталась сесть. Пальцы дрожали, пытаясь ухватиться за землю, чтобы встать. Я ничего не вижу... он просто играет со мной... И тогда, в самый тёмный момент, в её сознании прозвучал голос Шото — спокойный и пронзительный:

«Твой отец может отнять у тебя детство, может заставить тебя улыбаться на камеры, но твою душу он забрать не в силах. Хватит сиять для его рейтингов. Сияй ради себя».

«Сиять ради себя...» Хикари зажмурилась. Сначала это было чисто рефлекторное движение — попытка защитить глаза от ослепительного блеска, который, казалось, выжигал саму сетчатку. Но она пошла дальше. Она сжала веки с такой яростью, будто пыталась физически заблокировать доступ света в свой мозг. Сначала наступила дезориентация. Без визуальных опор мир пошатнулся, превратившись в хаотичный водоворот из звуков боя, собственного сбивчивого дыхания и пульсирующей боли. Она отчаянно цеплялась за остатки зрения, пытаясь видеть через закрытые веки, но лишь усиливала помехи. Ей пришлось совершить самое сложное: совершить усилие воли, чтобы разжать кулаки своей нервной системы, перестав бороться со слепящим шумом. Она буквально толкала себя в бездну абсолютной темноты, отключая одну за другой привычные нейронные связи. Это было похоже на падение в холодную воду — пугающее, всепоглощающее чувство потери контроля. И вдруг — тишина внутри. Гул битвы отошёл на второй план, сменившись чем-то иным. Рен замер. Его недоумение было искренним — он видел, как она, избитая и окровавленная, вдруг затихла, как будто её дух окончательно надломился. — Сдалась? — процедил он, делая шаг вперёд. Фиолетовые лазерные нити затрещали, разрезая воздух, но она даже не вздрогнула. Хикари больше не смотрела. Она начала чувствовать. Это было лишь слабое покалывание на кончиках пальцев, но жемчужный покров, до этого служивший лишь ярким, демаскирующим фонарём, вдруг начал вибрировать. Хикари уловила едва заметное изменение давления: воздух в полуметре справа от неё пришел в движение, сдвигаемый уверенным шагом Рена. Затем, сквозь гул в собственных ушах, пробился сухой, почти музыкальный хруст гравия под его подошвой — звук, который в её сознании превратился в чёткую, геометрическую точку координат. Наконец, она почувствовала тепло. Она ощутила, как перед её лицом собирается энергия фиолетового лазера, как он начинает разогревать частицы пыли, готовясь к выстрелу. Хикари не видела его цели, но она чувствовала вектор. Она знала, куда он ударит, ещё до того, как его мышцы сократились для атаки. Темнота перестала быть пустой; она стала холстом, на котором каждое движение Рена проявлялось как яркий, контрастный набросок. Каждый дюйм пространства вокруг Хикари теперь дышал, вибрировал и говорил с ней на языке физических величин. Она кожей ощущала плотность воздуха, улавливала малейшее изменение давления и кожей впитывала сухое, кусачее тепло его лазеров. И в этой звенящей, концентрированной темноте, прямо перед тем, как мир вокруг неё должен был взорваться новой вспышкой боли, в её сознании громом прогремел до боли знакомый, яростный и хриплый голос:

«Хикари! Покажи мне всё, на что ты способна! Ты сильная, чёрта с два!»

Кацуки... — это имя отозвалось внутри неё не просто воспоминанием, а мощнейшим электрическим разрядом. Страх окончательно исчез из её мыслей, оставив лишь чистый адреналин. В ту же секунду Рен выбросил резкий, молниеносный лазерный выпад прямо ей в грудь. Тонкий фиолетовый луч должен был прожечь её насквозь. Но Хикари, полагаясь лишь на инстинкты, рефлексы и уловленную покровом вибрацию воздуха, молниеносно отклонилась в сторону, избежав удара. Лазерный луч с сухим щелчком прорезал пустоту, срезав лишь пару волосков с её виска. Рен, никак не ожидавший такого уклонения, по инерции подался вперёд, глубоко проваливаясь в её ловушку. Что?! — дикая, ошеломлённая мысль пронеслась в голове злодея. Его глаза вытянулись от шока. — Как?! Она же закрыла глаза! Как она почувствовала удар и увернулась вслепую? Это... это из-за её мантии?! Рен не успел додумать. В момент, когда он промахнулся и потерял баланс, Хикари тут же активировала приём, которому обучилась совсем недавно, но провернула его гораздо хитрее, чем на тренировках. Она буквально «сбросила» с себя верхний, самый яркий и ослепительный слой мантии. Жемчужные нити послушно отслоились от её кожи и застыли в воздухе на долю секунды. Из-за того, что свет продолжал преломляться в этой сброшенной энергии, перед Реном на мгновение остался стоять её идеальный, сияющий жемчужный силуэт. Настоящая иллюзия из плотного света. Рен среагировал мгновенно и безжалостно. Он нанёс яростный удар наотмашь, выпуская причуду фотонного распада на полную мощность. Фиолетовые нити с диким треском врезались в силуэт, аннигилируя его в облако серой пыли. Но настоящая Хикари уже была не там. С её тела полностью погас покров. Она осталась в одной лишь изорванной, испачканной одежде — незаметная, тихая, как тень в ночном лесу. Она уже скользнула вниз, под его занесённую руку, практически прижимаясь к земле. На чистом, безумном адреналине, игнорируя кричащие от усталости мышцы, Хикари вкладывала все свои оставшиеся, самые последние силы в кулак. И в эту секунду в её голове снова, заглушая весь мир, зазвучал голос Кацуки:

«Это не слабость, Хикари. Это чертовски сильный характер. Так что вытри лицо и больше никогда, слышишь? Никогда, блять, не смей сомневаться в себе передо мной. Насрать, что там думает твой старик. Я видел твою силу в бою. И я её признаю».

Кацуки... — думала Хикари, и её сердце заколотилось с бешеной силой. — Именно ты стал первым. Самым первым, кто не смотрел на меня как на наследие Люмена. Кто не жалел меня, а просто признал мою силу. Признал как соперника, как равную. Ты действительно верил в меня, когда я сама была готова сдаться... Она больше не сомневалась. Ни в себе, ни в своём праве на жизнь, ни в своей силе. Жемчужный свет, спрессованный до предела, с оглушительным, яростным хлопком взорвался на её костяшках, формируя массивный световой кастет. Хикари рванулась снизу вверх, вкладывая в это движение всю свою боль, всю обиду, всю накопленную ярость за каждый день, проведённый в страхе. — Получи! — прокричала она. Хикари вбила этот световой микровзрыв прямо в челюсть самодовольного злодея. Рен получил сокрушительный, ослепительный удар на противоходе. Звук детонации света смешался с хрустом костей. Сила взрыва была такой мощной, что выставленный в последний момент блок Рена разлетелся в щепки, а самого злодея буквально оторвало от земли и с дикой скоростью понесло назад, через гравий и обломки, оставляя за собой глубокую борозду пыли. Едва волна взрыва рассеялась, Хикари рухнула на колени, словно у неё разом перерезали все сухожилия. Покров с тихим шипением окончательно погас, оставив её один на один с леденящей реальностью. Грудь ходила ходуном, она часто, прерывисто задышала, но каждый вдох приносил лишь новую порцию агонии. Скрутившись от судороги, девочка зашлась в надрывном кашле, и на серый гравий снова брызнула тёмная кровь. Сколько... сколько времени уже прошло? — лихорадочно стучало в её слабеющем сознании. — Минуты? Часы? Придёт ли Наоки? Смогу ли я хотя бы немного отвлечь Рена до его прихода? Смогу ли... снова ударить? Она посмотрела на свои дрожащие, покрытые грязью и кровью ладони. Ответа не было. Внутри неё не осталось ни единой искры, только выжженная, звенящая пустота. Она отдала всё до последнего дрожащего кванта энергии. Вдруг в давящей тишине площадки раздался тихий, утробный звук. Хикари вздрогнула и медленно, с трудом преодолевая тяжесть в шее, подняла голову. Рен медленно, покачиваясь, поднимался на ноги среди облака оседавшей пыли. Его чёрное пальто было разорвано, а воротник залит кровью. Он поднял руку и аккуратно, почти нежно прикоснулся длинными пальцами к своей разбитой, распухшей губе. Посмотрев на багровые следы на коже, он замер на секунду, а затем его плечи затряслись. — Ха... ха-ха... — сорвался с его губ тихий смешок, который в следующее мгновение перерос в громкий, раскатистый, абсолютно безумный хохот. — Аха-ха-ха-ха! Ну надо же! Ха-ха... Ну и ну! Хикари растерянно, с затаённым ужасом смотрела на него. На её глазах этот хладнокровный кукловод превращался в непредсказуемого, дикого психопата, от которого невозможно было ожидать ничего логичного. Рен наконец отсмеялся, резко оборвав хохот, и уставился на неё. На его лице, изуродованном шрамами, заиграла странная, удивлённая и в то же время жуткая улыбка. — Ну надо же... А ты оказалась намного сильнее, чем я думал. Знаешь, давно мне не наносили удар с такой силой. Признаю. Я искренне впечатлён. Хикари молча смотрела на него, судорожно сглатывая кровь. Разум цеплялся за последнюю соломинку: Разговоры. Мне нужно отвлечь его разговором. Я чувствую, что сознание плывёт... ещё немного, и я просто отключусь. Но я обязана устоять. Обязана вытерпеть эту боль, пока не придёт помощь. — Не ожидал, — продолжал Рен, делая ленивый шаг в её сторону. — Не ожидал, что у тебя в рукаве такие козыри. Поймать меня на слепом уклонении, сбросить свет как фальшивку... О, это было красиво! Мне чертовски понравилось, как ты меня обхитрила. Хикари, стиснув зубы, упёрлась ладонями в землю, пытаясь заставить ноги выпрямиться. Встань... вставай, ну же! Но стоило ей приподнять таз, как колени подкосились. Она снова тяжело рухнула лицом в грязь, и новый приступ кашля вытолкнул очередную порцию крови. Чёрт... — в отчаянии подумала она, кусая губы. — Чёрт, чёрт! Я даже встать нормально не могу. Была бы у меня... хотя бы ещё капля силы... я бы продолжила. Я бы не лежала здесь как тряпка... Что мне делать? Рен остановился в двух шагах от неё, глядя сверху вниз с нескрываемым, почти детским восхищением, смешанным с жалостью. — Вижу, ты больше не можешь биться, — разочарованно протянул он, вздыхая. — Как жаль. А я, признаться, так надеялся на продолжение. Ты только-только начала меня веселить. — Я... я ещё... могу двигаться... — тихо, с трудом выталкивая слова сквозь запекшиеся губы, прохрипела Хикари. Она предприняла ещё одну отчаянную попытку, опираясь на локти, но тело окончательно отказало ей — она лишь бессильно распласталась на земле. — Да ладно тебе, не смеши меня, — Рен скучающе посмотрел на неё. — Ты скоро откинешься такими темпами. Твой организм просто выгорит. Он поднял левую руку, бросая взгляд на наручные часы, и равнодушно цыкнул языком. — Осталось полчаса, — буднично произнёс он. — Если до этого времени никто не явится... что ж, договор есть договор. Мне придётся убить тебя прямо перед камерами. Какая досада. Хикари промолчала. У неё просто физически не осталось сил даже на то, чтобы открыть рот. Воздух со свистом выходил из её лёгких, а перед глазами плыли серые пятна. — Скукота... — вздохнул Рен. Он лениво опустился на корточки, а затем и вовсе присел на землю прямо рядом с ней, пока она беспомощно лежала лицом в пыли. Оперевшись подбородком на ладонь, он поглядел на её бледный профиль. — Скажи мне, Хикари, — тихо, вкрадчиво спросил он. — Каково это? Осознавать, что за тобой может вообще никто не прийти? Что твоя смерть здесь абсолютно неизбежна? М-м? Тебе не грустно от мысли, что ты, в сущности, никому не нужна? Что Люмен считает тебя лишь бракованным товаром, а твои «друзья» из академии сейчас, небось, спокойно пьют чай в своих общежитиях? Хикари зажмурилась, чувствуя, как слова злодея пытаются пробить её ментальную защиту. Она сделала глубокий, хриплый вдох. — Э-это... не так... — вытолкнула она из себя, собрав последние крохи воли. — Не так? — Рен насмешливо выгнул бровь, наклоняясь ближе. — Ну и почему же? Если ты им так дорога, то почему, скажи мне, за тобой до сих пор никто не объявился? Почему ты лежишь здесь в крови, а вокруг — ни души? Хикари судорожно вздохнула. Её пальцы, глубоко зарывшиеся в пыль, мелко дрожали от подступающего адреналинового спада. Тело кричало о невыносимой боли, сознание плыло, готовое в любую секунду провалиться в спасительное беспамятство. Но слова Рена — эти скользкие, бьющие под дых слова — заставили её внутренности сжаться от праведного бунта. Она медленно, превозмогая адское, свинцовое сопротивление в шее, повернула к нему голову. Она не плакала. В её измученных, воспалённых глазах не было и капли того отчаяния, которое он так жаждал там увидеть. Только тихая, упрямая гордость. — Потому что... они борются, — её голос сорвался на сиплый, едва слышный хрип, но каждый слог прозвучал отчётливо и твёрдо. — Они не бросили меня. Они... ищут. Прямо сейчас. Наоки... Он идёт сюда. Он придёт... В отличие от тебя, Рен... у меня есть те, ради кого стоит жить. Те, кто верит в меня просто так. Рен на мгновение замер. Его янтарные зрачки едва заметно сузились, а затем он снисходительно покачал головой. Он плавно поднялся на ноги и сделал пару шагов из стороны в сторону. — Какая глупая, слепая наивность, — протянул он, и в его тоне снова зазвучали покровительственные, учительские нотки. — Очередные сказки про узы и дружбу, которыми вас, как скот на убой, пичкают в вашей хвалёной геройской академии. Ты не понимаешь главного, Хикари. Твой обожаемый Наоки — лишь цепной пёс. А твой биологический отец? Великий Люмен? Ему плевать. Для него ты никогда не была дочерью. Ты была его проектом. Инвестицией в его будущие рейтинги и величие. И если он сейчас колеблется, идти ли сюда, то только потому, что его пиар-агенты подсчитывают репутационные риски. Он вырастил тебя как вещь. Как мусор. Он остановился прямо перед ней, тень от его высокой фигуры полностью накрыла распластанную на земле девочку. — Всё, что я делаю — этот эфир, этот подвал, эта охота — всё это ради того, чтобы содрать с него маску великого героя. Чтобы весь мир увидел, какое он ничтожество. Я очищаю этот мир от его скверны, Хикари. Я ломаю систему, которую он построил на твоих костях. На костях твоей матери. На костях твоего брата. И ты должна быть мне благодарна. Я освобождаю тебя от его культа. От его тени. «Благодарна? Освобождаешь?!» Внутри Хикари что-то с треском лопнуло. Это было дикое, первобытное чувство несправедливости. Ярость, чистая, леденящая и яростная, хлынула по её венам, давая измученному телу секундный, безумный прилив сил. Схватившись за острый край обгоревшего бетонного обломка, Хикари, шатаясь и глухо стоная от пронзительной боли в сломанных рёбрах, приподнялась. Её всю крупно трясло, с подбородка на куртку капала тёмная кровь, но она нашла в себе силы сесть, а затем встать на колени. Она вскинула голову и посмотрела Рену прямо в глаза — в упор, без страха, с безграничным, осязаемым презрением. — Ты... ты так жаждешь уничтожить Люмена, — выдохнула она, кривя разбитые губы. — Да... я признаю. Ты прав в одном. Он — ужасный человек. Монстр. И я никогда не смогу его простить за то, что он сделал со мной, за то, как из-за него погиб Харуто, за то, что стало с мамой... Он сломал мою жизнь ещё до того, как я научилась дышать. Рен победоносно, хищно улыбнулся. Ему показалось, что его безумная проповедь наконец-то достучалась до её разума. — Вот видишь! Ты сама это понимаешь! Мы с тобой одинако... — Но что насчёт тебя, Рен? — перебила его Хикари. Её голос, до этого бывший лишь слабым шёпотом, вдруг набрал такую сокрушительную, звонкую силу, что разорвал гнетущую тишину площадки. Рен мгновенно осёкся. Воздух вокруг них словно застыл. Улыбка злодея стёрлась, а пальцы окаменели. Хикари, ведомая чистым адреналиновым безумием, не замечая, как опасно изменилась атмосфера, продолжала добивать его словами наотмашь: — Посмотри на себя. Ты кричишь, что ненавидишь его, что очищаешь мир, но ты сам... ты сам ничем от него не отличаешься! Ты точная, жалкая копия Люмена! В эту секунду в глазах Рена что-то безвозвратно треснуло. Его расслабленная, высокомерная осанка исчезла. Он застыл, выпрямившись струной, а его зрачки сузились до размеров игольного ушка. — Ты пытал меня, — Хикари сделала шаг вперёд на дрожащих коленях. — Ты запер меня в сыром подвале, морил голодом, ломал мои кости и сделал живой приманкой просто потому, что тебе захотелось выманить его! Это, по-твоему, «освобождение»?! В чём я виновата перед тобой, Рен? В том, что во мне течёт та же кровь? А в чём виноваты те обычные жители на улицах, которых ты наверняка раньше убивал? Которых ты собираешься убивать дальше? Ты стал точно таким же безжалостным садистом, повёрнутым на собственной силе и контроле! Ты — такой же мерзкий, ужасный монстр, как Люмен. И тебя... тебя точно так же обязаны остановить! Для Рена это сравнение стало ментальной атомной бомбой. Логические цепочки, которые он годами выстраивал в своей больной голове, оправдывая свои зверства «высшей целью», разлетелись в пыль. Его сочли копией того, кого он ненавидел каждой клеткой своего существа. Рен начал дрожать. Сначала это выглядело как лёгкий, едва заметный озноб, но через секунду его тело забилось в крупной дрожи, словно от жуткого холода. Он растерянно, дико посмотрел на свои ладони, покрытые старыми шрамами.

«Копия... Такой же монстр... Ты — это он...»

Хладнокровие Рена сгорело дотла, обнажая беззащитного, смертельно напуганного и оттого бесконечно опасного психопата. Рассудок покинул его окончательно. — ЗАТКНИСЬ!!! — этот крик не был похож на его прежний бархатный голос. Это был сорванный, пронзительный, полный нечеловеческой истерики визг. Рен резко, с диким рыком сорвался с места. В один шаг он преодолел разделявшее их расстояние и с размаху ударил Хикари сапогом сверху вниз, прямо в плечо. Сила удара была такой, что кости девушки хрустнули, и её снова впечатало лицом в острый гравий. — Я НЕ ОН! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! Я НЕ ОН!!! — Рен тяжело, безумно рухнул перед ней на колени, хватая её обеими руками за воротник изорванной куртки. Он рывком вздёрнул её вверх, заставляя смотреть на себя. Его лицо было совсем близко — глаза налились кровью, а вены на лбу и шее вздулись, готовые лопнуть. Он тряс её с такой бешеной, неконтролируемой силой, что голова Хикари беспомощно болталась из стороны в сторону, а сознание готово было отключиться от подступающей тошноты. — Я уничтожу его! Я очищу этот мир от его грязи! Я — спаситель! — кричал он ей прямо в лицо. — Как ты смеешь... как ты, жалкая, ничтожная девчонка, смеешь сравнивать МЕНЯ с этим ублюдком?! Он наотмашь, с глухим звуком ударил её ладонью по лицу. Голову Хикари резко откинуло. Раз. Ещё раз. Он бил её без причуды, просто калеча, выплескивая всю боль через физическое насилие над той, кто посмел озвучить правду. — Я спас тебя от участи стать его марионеткой! Я открыл тебе глаза! — Рен задыхался. Вокруг его пальцев лазерные искры начали взрываться сами по себе, хаотично и слепо, сжигая остатки её одежды и опаляя кожу. — Заткнись, заткнись, заткнись! Вы все... вы все ответите! И твой Наоки, и Люмен, и ты! Я заставлю вас всех страдать! Рен ударил её ещё раз. Хикари отлетела в сторону, и в ту же секунду по площадке разнёсся отчётливый, сухой хруст, за которым последовал её пронзительный крик. Боль ослепила, выжигая остатки сознания. Рен сломал её руку. Локтевой сустав вывернулся под неестественным углом, и левая рука безжизненно упала на окровавленный гравий. Неужели... неужели его так сильно разозлило это сравнение? — тупо, сквозь багровую пелену боли пульсировало в её голове. Какая же глубинная, первобытная тьма должна крыться в его прошлом, если он настолько сильно, каждой клеткой своего существа ненавидит и презирает Люмена? Что Люмен сделал с ним? Хикари уже не могла этого понять. Каждое логическое умозаключение рассыпалось, а её разбитые губы больше не могли исторгнуть ни единого членораздельного звука. Рен замахнулся снова. Очередной удар пришёлся ей прямо в висок. И в этот момент Хикари почувствовала то самое, жуткое и необратимое состояние, которое люди испытывают за секунды до конца. Время вокруг неё не просто замедлилось — оно потеряло физический смысл. Звуки яростных криков Рена и треск его лазеров вдруг отдалились, словно их накрыли толстым слоем ваты. Всё её израненное, кричащее от боли тело внезапно обдало странным, леденящим онемением, за которым последовало обманчивое, пугающее тепло. Пропал страх, утихла агония сломанных костей, а сознание начало плавно, невесомо отделяться от физической оболочки. Это было абсолютное одиночество угасающего мозга, сужающее весь огромный мир до одной крошечной, неумолимо темнеющей точки в центре вселенной. Что бы в такой ситуации сделал Кацуки?.. — эта мысль пришла откуда-то из глубины её замерзающей души. Он бы... он бы точно боролся дальше. С выбитыми зубами, со сломанными конечностями... Кацуки бы ни за что не сдался. Хах. Странно... Почему я вообще... в такой момент... сравниваю себя с ним? — на губах Хикари проступила слабая, едва заметная полуулыбка. Потому что он был её эталоном несгибаемости. Огнём, который не затушить никакой тьме. — Я НЕ ПОХОЖ НА НЕГО! Я НЕ ПОХОЖ! НЕ ПОХОЖ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ЗАТКНИСЬ! Я НЕ ОН!!! — безумный крик Рена сорвался на хриплый визг, и он снова впечатал кулак в её лицо. Голова Хикари мотнулась, она захлёбывалась в собственной горячей крови, которая заполняла рот и горло, мешая дышать. Её глаза, ещё недавно горевшие упрямым жемчужным светом, становились стеклянными, неподвижными, теряя фокус. Неужели это всё? — внутри неё, перекрывая безумные крики садиста, зазвучал её собственный, тихий, девичий плач. — Неужели я сейчас умру здесь, в этой серой пыли? Это... конец?.. Но я ведь... я ведь столько всего хотела сделать... И в этот предсмертный миг перед её затухающим внутренним взором, словно старая, бережно хранимая киноплёнка, начали прокручиваться лица тех, кто вернул ей веру в людей. Ослепительно яркие, тёплые воспоминания, ворвавшиеся в эту темноту. Она увидела ребят. Всех вместе, шумных, смеющихся, живых. Перед глазами вспыхнул тот весёлый, суматошный вечер, когда они только заселились в общежитие и наперебой, с гордостью и смехом показывали друг другу свои комнаты. Вот в памяти проявилось смущённое, залитое густым румянцем лицо Мины. Хикари как сейчас помнила, как Мина, теребя край одежды, шёпотом, доверяя как самой близкой подруге, открывала ей свои девичьи чувства к Киришиме. Затем плёнка сдвинулась, и перед ней возникло лицо Шото. Тот самый момент, когда он подошёл к ней и протянул свою ладонь, тихо предложив оставить все прошлые семейные конфликты позади и начать всё сначала. Хикари мысленно улыбнулась, когда в её угасающем сознании мелькнуло растерянное, неловкое и густо покрасневшее лицо Изуку. Он так забавно смущался и лепетал слова благодарности, когда она своими силами исцелила его руку после первого учебного дня в UA. Потом сердце Хикари сжалось от щемящей нежности: она вспомнила Урараку. Очако, которая отчаянно пыталась казаться сильной, но перед самым выходом на арену Спортивного Фестиваля не выдержала, уткнулась Хикари в плечо и тихо плакала в её объятиях, пряча свой страх и делясь самым сокровенным. Хикари вспомнила строгое, но полное искреннего раскаяния лицо Ииды. Она отчётливо вспомнила белые стены больничной палаты в Хосю, его прямой взгляд и твёрдый голос, когда он, глядя на свою повреждённую руку, сказал ей, что не станет её исцелять — эта рана будет служить ему вечным напоминанием о совершённых ошибках, пока он делом не заслужит право носить гордое имя Ингениума. Очередной удар Рена обрушился сверху — тяжёлый, кованый сапог с размаху впечатался в её сломанное плечо, заставляя изувеченное тело судорожно выгнуться. Хикари даже не смогла закричать, лишь глухой хрип вырвался вместе с багровой пеной из её разбитых губ. Сознание, балансирующее на самом краю бездны, начало стремительно рваться, и сквозь эту рванину, с каждым новым ударом, с каждой уходящей секундой, её мысли начали выстраиваться в страшный, неумолимый погребальный список.       Хикари ведь так и не получила временную геройскую лицензию, ради которой проливала пот на полигонах.        Хикари уже никогда не побежит к Наоки, сжимая в руках заветный пластиковый прямоугольник.        Хикари не увидит на его лице бесконечно тёплую и гордую улыбку.        Хикари больше никогда не почувствует тяжесть его большой ладони на своей голове.        Хикари теперь не сможет помочь Наоки наконец-то признаться в чувствах и добиться Арису.        Хикари больше не увидит, как Арису снова смешно спорит с Наоки, пряча за напускным раздражением искреннюю заботу.        Хикари больше никогда в жизни не попробует его ужасно невкусной, вечно пересоленной еды, которую она всё равно всегда доедала до конца, лишь бы не расстраивать дядю. Снова удар. На этот раз Рен действовал как законченный палач, полностью потерявший человеческий облик. Он схватил её за волосы, силой приподнял над землёй и с диким выдохом вбил кулак ей в челюсть. Голова Хикари мотнулась с резким хрустом. Рен тяжело, прерывисто дышал, его лицо было искажено гримасой чистой, первобытной ярости, а удары становились хаотичными, жестокими и сокрушительными. Он ломал её просто за то, что она посмела сорвать с него маску.        Хикари так и не научится полностью, безупречно управлять своим «Фотонным покровом».        Хикари больше никогда не сможет тренироваться до изнеможения под строгим взглядом Айзавы-сенсея.        Хикари больше не сможет сидеть на его скучных утренних уроках, кутаясь в школьную форму и чувствуя себя в абсолютной безопасности. Ещё один удар сапогом в рёбра. Воздух с кровью вылетел из её груди, лёгкие словно спались, отказываясь делать новый вдох.        Хикари больше не навестит тихую могилку Селена, чтобы положить туда свежие цветы и прошептать, что она справляется.        Хикари так и не узнает всю правду о Харуто, чьё имя до сих пор отзывалось глухой болью в груди.        Хикари больше не сможет просто проводить время с ребятами из 1-А после тяжёлого учебного дня.        Хикари больше не сможет шумно и весело готовить вместе с ними еду на тесной кухне общежития, делясь рецептами и секретами.        Хикари больше не сможет дурачиться вместе с Миной и Каминари, заливаясь чистым, беззаботным смехом.        Хикари больше никогда не сможет прийти в гости к госпоже Мицуки, которая принимала её как родную.        Хикари больше не сможет сесть за один большой, уютный обеденный стол вместе с ними — с вечно кричащим Кацуки, добрым Масару и громогласной Мицуки. После очередного удара Рена истерзанное тело Хикари безжизненно покатилось по грязной земле, поднимая слабую серую пыль, и замерло на боку. Израненная, сломанная девочка больше не пыталась подняться. Её стеклянные, почти немигающие глаза, подёрнутые мутной пеленой угасающего сознания, были устремлены вверх — туда, где сквозь проломы в полуразрушенном потолке заброшенного здания пробивался яркий полдневный диск солнца. Никогда... — слабо, словно последнее эхо, пронеслось в её мыслях, — никогда ещё солнце не казалось мне таким красивым. Никогда ещё мне так не нравился этот ослепляющий, чистый свет... Сейчас этот небесный огонь заливал её лицо золотом, но совершенно не согревал замерзающее, онемевшее тело. Новый, судорожный приступ кашля разорвал грудь; густая багровая кровь толчками хлынула из разбитого рта, стекая по бледной щеке вниз и впитываясь в сухую пыль. Взгляд окончательно помутнел, сужая весь мир до расплывчатых пятен. И в этой наступающей, леденящей темноте, когда все списки и надежды уже были безжалостно перечёркнуты, её слабеющее сердце вдруг ухватилось за ещё один образ. За человека, который за эти короткие, сумасшедшие несколько месяцев умудрился перевернуть всю её душу и стать до безумия, до боли дорогим и родным.

Бакуго Кацуки...

Хикари отчаянно, изо всех последних сил попыталась хотя бы одними губами вытолкнуть это имя. Ей так хотелось, чтобы оно прозвучало здесь, на пороге её гибели. Но разбитый рот лишь беззвучно открылся, выдав едва заметный кровавый пузырь. Не смогла. Горло сковал паралич, лёгкие отказали. Она не смогла произнести имя того, о ком кричало её угасающее сознание. Как же это странно... — подумала Хикари, чувствуя, как по виску ползёт горячая слеза. — Господи, как же странно... Ведь в самом начале он её просто невыносимо бесил. При первой встрече он показался ей ужасным человеком. Хикари до безумия, до дрожи не понравился этот дикий, взрывной парень. Её раздражали его высокомерные, грубые слова, брошенные в её адрес. Ей до тошноты не нравилось, как жестоко и беспринципно он относился к Изуку. В те дни его бушующая, разрушительная взрывная сила казалась ей кошмарным продолжением её собственного прошлого. Эта сила слишком сильно, до панического страха напоминала ей Люмена. Ей казалось, что Кацуки — такой же деспот, эгоист, зацикленный на превосходстве. Ей не нравилось, каким неотёсанным грубияном он был. Ей не нравилось... что этот проклятый Бакуго всегда, абсолютно всегда оказывался прав. С самого первого дня, когда все остальные видели лишь милую, идеальную ученицу, его острый, проницательный взгляд заметил гниль в её фальшивом фасаде. Он швырял ей в лицо резкие, злые слова, которые ранили сильнее ножей, потому что были чистой, неприкрытой правдой. И это её бесило до исступления. Ей хотелось ненавидеть его, чтобы защитить свою ложь. Но, господи, несмотря на весь этот яд, несмотря на его дикий характер, именно он незаметно стал для неё самым близким существом во вселенной. Потребовалось время, чтобы Хикари наконец поняла: он вообще, ни единой чертой не похож на её отца. Люмен уничтожал людей ради своего эго, а Кацуки... Кацуки своим криком пытался заставить её бороться. Она научилась читать между строк его высокомерных тирад. За каждым его «Эй, придурочная!», за каждым яростным оскалом скрывалась та самая, неуклюжая, неловкая и дико упрямая забота, которую он так тщательно пытался скрыть от всего мира, но с завидным постоянством проявлял к ней. Он стал её абсолютным «первым» во всём. Он был первым, кто не повёлся на её дежурную маску и понял, что её мягкая улыбка — лишь фальшивка. Он оказался единственным, кто докопался до того, какая бездонная боль и сломленный ребёнок скрываются за этой вымученной улыбкой. Он первым догадался о тирании Люмена. И, что самое важное... он стал первым, кто признал её равной себе. Не слабой девчонкой, которую нужно опекать, не вещью великого героя, а сильным, самостоятельным бойцом. Он признал её причуду. Он первым, ни секунды не колеблясь, закрыл её собой и защитил перед лицом её собственного отца, когда весь мир трепетал перед именем Люмена. Кацуки... — её внутренний голос сорвался на безмолвный, щемящий плач. — Какой же ты невыносимый... Какой же ты невозможный, взрывной, грубый... но такой чертовски искренний. Самый искренний человек, которого я знала.       Хикари больше никогда не проведёт с ним спарринг на школьном полигоне.       Хикари больше не сможет выносить ему мозги.       Хикари больше не попробует тех самых апельсинов, которые он, ворча и пряча взгляд, купил специально для неё, когда она лежала в больничной палате.       Хикари так и не сможет поесть с ним торт.       Хикари больше не примет из его рук коробку сока, который он так часто, словно невзначай, покупал для неё.       Хикари так и не узнает, какое геройское имя он выбрал на самом деле.       Хикари больше никогда не увидит его высокомерную, дерзкую усмешку, от которой раньше закипала кровь.       Хикари больше не услышит его громкий, хриплый, оглушающий голос.       Хикари больше не увидит, как этот грозный, взрывной парень внезапно, до кончиков ушей быстро краснеет, когда она подходила к нему слишком близко или говорила что-то искреннее.       Хикари больше не увидит его редкую, но такую настоящую, красивую и чистую улыбку.       Хикари больше не услышит его мягкий, едва уловимый, тихий смех.       Хикари больше не сможет сидеть с ним над задачами по геометрии.       Хикари больше не посмотрит с ним фильм, устроившись перед ноутбуком.       Хикари больше не сможет стоять с ним под навесом, прячась от проливного дождя.       Хикари так и не увидела, как он обустроил свою комнату, скрытую от посторонних глаз.       Хикари так и не показала ему свою комнату... Горячие, тяжёлые слёзы, смешиваясь с грязью и кровью, непрерывным потоком покатились из её глаз. Сердце разрывалось от глухого, удушающего сожаления. Прости... прости меня, Кацуки, — кричала она внутри себя, умирая от ментальной боли. — Прости... прости меня, пожалуйста... Ты ведь просил... ты ведь просил меня быть осторожной. Но я снова... я снова всё испортила. Снова ввязалась в неприятности, из которых не могу выбраться...       Хикари больше не увидит, как он яростно, до хрипоты злится на неё за её глупую неосторожность, скрывая за этой злостью дикий страх её потерять.       Хикари больше никогда не услышит, как его голос, ломаясь, произносит её имя. Боже, как сильно она хотела его увидеть прямо сейчас. Хотя бы на секунду. Ей плевать на Рена, плевать на Люмена, плевать на всё на свете — она просто до безумия, до крика хотела услышать его «Эй!», почувствовать запах его причуды — пороха и карамели, — который всегда означал спасение. Интересно... а как он отреагирует на её смерть? Когда Наоки вернётся и скажет, что её больше нет... Что он сделает? Будет ли он грустить? Или... или ему станет всё равно? Вспылит на секунду, а потом забудет? Забудет ли он её когда-нибудь, заменив кем-то другим, более сильным, более настоящим? Нет... Нет! Я не хочу! Я не хочу, чтобы он забывал меня! Я не хочу умирать здесь! Вся её сущность, каждая выжженная клетка её тела внезапно восстали против наступающей тьмы. Она не хотела быть мученицей, не хотела быть приманкой. Она хотела жить. Жить, чтобы дышать с ним одним воздухом, чтобы злить его, чтобы тренироваться с ним, чтобы просто быть рядом. Она отчаянно, дико хотела встретиться с ним снова. Слёзы текли непрерывно, обжигая разбитые веки, смывая остатки стеклянного равнодушия. Это была чистая, концентрированная боль несбывшейся жизни.       Хикари так и не разобралась со своими чувствами... Время вокруг неё окончательно истончилось, превращаясь в звенящую, бесконечную пустоту. Последние крупицы сознания цеплялись за жизнь лишь ради одного-единственного ответа. Словно вся её прошлая жизнь, все страхи, маски, ложь и побеги были лишь долгой, запутанной дорогой к этому самому мгновению, к этой финальной вспышке честности перед лицом наступающего небытия.

​Любит ли она Кацуки?

​Этот вопрос больше не пугал её. Он не казался неправильным или опасным, как раньше, когда она судорожно возводила стены вокруг своего сердца, боясь совершить ошибку, боясь предательства, боясь его реакции, боясь повторить судьбу матери. Сейчас, на самом пороге вечной темноты, все защиты осыпались бесполезным пеплом. И сквозь этот пепел проступила чистая, кристальная, ослепляющая истина. Этот невыносимый, вечно орущий, взрывной и грубый парень действительно стал её солнцем. Её якорем. Центром её хрупкой, едва собранной заново вселенной. Рядом с ним ей впервые за долгие годы не нужно было притворяться сильной. Рядом с ним можно было просто... быть Хикари. Прямо над ней Рен, окончательно превратившийся в безумный силуэт, занёс ногу для последнего, смертельного удара. На его пальцах хаотично трещали фиолетовые искры. Хикари видела это сквозь мутную пелену. Она знала: этот удар станет точкой. После него она закроет глаза навсегда. И её угасающий мозг судорожно попытался ухватиться за ответ на этот внутренний вопрос. Любит ли?.. Она хотела успеть понять. Успеть признаться хотя бы себе, перед тем как исчезнуть. Но удара не последовало. Вместо оглушительной вспышки боли Хикари вдруг не почувствовала абсолютно ничего. Послышался глухой, тяжёлый грохот, за которым последовал яростный, удивлённый выдох Рена. Превозмогая страшную слабость, Хикари едва заметно, чуть-чуть приоткрыла стекленеющие глаза. Перед её лицом, заслоняя её от фиолетового безумия и палаческого сапога, выросла широкая, мощная мужская спина. Человек стоял непоколебимой стеной, намертво заблокировав смертоносный выпад злодея. Хикари уже не могла разобрать деталей. Сознание стремительно катилось в глубокий обморок, картинка перед глазами расплывалась, но в последнюю долю секунды она успела заметить знакомые, растрёпанные пепельно-серые волосы, колышущиеся от остаточной волны воздуха. Она не поняла, что произошло. Она не успела осознать, что за человек наконец-то пробил этот ад и успел в самый последний миг. Её измученный разум истолковал этот пепельный силуэт по-своему, связывая его с тем, о ком она думала каждую секунду этих пыток. ​Её воспалённые веки медленно, плавно опустились, окончательно отсекая её от разрушенного подвала, от криков Рена и от физической боли. Мир погрузился в спасительную, удивительно тёплую и мягкую темноту, в которой больше не было страданий. И там, в этой глубокой, безмятежной тишине, на самый последний, самый важный вопрос своей жизни, Хикари со слабой, едва заметной кровавой улыбкой на разбитых губах выдохнула мысленный, окончательный ответ: ​      Да... Люблю...