Свет, который не греет

Тсукаучи аккуратно, без лишнего шума опустил тяжёлую папку с материалами дела на гладкую деревянную поверхность стола. Глухой стук бумаги разрезал звенящую тишину комнаты. Детектив устало опустился на стул напротив Кацуки. Его движения были выверенными, лишёнными всякой суеты — он слишком часто видел сломанных людей, но этот парень перед ним сейчас напоминал не просто сломленного подростка, а затухающий, опасно тлеющий реактор. — Значит... — Тсукаучи заговорил тихо, его голос звучал ровно, профессионально, но с глубоким внутренним сочувствием. — Ты утверждаешь, Бакуго, что Химико Тоге нужна была кровь Мидории. И именно ради этого она, используя маскировку Киношиты, внедрилась в UA, втёрлась в доверие к классу, пыталась выведать информацию и взять образцы? И... попутно организовала похищение Хикари? Бакуго не поднял головы. Пространство между его упавшей пепельной чёлкой и коленями казалось зоной абсолютного отчуждения. Он лишь коротко, едва заметно кивнул. Этот кивок дался ему с трудом, словно шея была налита свинцом. У него не осталось сил. Ни на крики, ни на привычные проклятия, ни на то, чтобы послать этого копа к чертям. Он уже выпотрошил себя наизнанку, пересказывая этот грёбаный кошмар с полигона. Каждое слово давалось ему как физическая пытка, заново сжигая лёгкие нитроглицериновым газом воспоминаний. Тсукаучи перевернул страницу отчёта, зашуршав бумагой. — Это сходится с показаниями Мидории, — детектив слегка нахмурился, вчитываясь в строки. — Он подтвердил, что во время суматохи на экзамене Тога всё-таки сумела заполучить образец крови. А Урарака подробно описала психологический профиль злодейки и её повадки... Мы уже объявили план перехвата, но... Детектив осёкся и перевёл взгляд на Айзаву. Шота стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к серой стене у самой двери. Его руки были глубоко спрятаны в карманах брюк, а белые ленты захватного оружия безжизненно покоились на плечах. Айзава не проронил ни слова за всё время допроса, но его тёмные, воспалённые глаза неотрывно следили за каждым движением своего лучшего и одновременно самого проблемного ученика. За этой неподвижностью скрывалась глухая, тяжёлая ярость взрослого, который не сумел защитить своих детей. — Шота, — негромко позвал Тсукаучи, поворачивая голову к нему. — Лига Злодеев сработала слишком чисто. Тога координировала свои действия с Реном. Это не просто налёт — это спланированная многоходовка. Они использовали UA как ширму, чтобы добраться до личных счётов Рена с Люменом, и одновременно выполнили свои задачи по сбору крови. Айзава медленно выдохнул, а его плечи едва заметно опустились. — Я знаю, Наомаса, — его голос прозвучал непривычно хрипло, с сухим, царапающим надрывом. — Мы прохлопали врага прямо у себя под носом. Психопатка спала в общежитии, разговаривала с ребятами, и никто... ни один радар, ни один преподаватель не почуял гнили. Они разыграли карту доверия. — Мы поднимем все архивы Комиссии, — Тсукаучи потёр переносицу, пытаясь прогнать накатывающую мигрень. — Но сейчас главный вопрос — Рен. Пока взрослые вели этот тихий, давящий диалог, Бакуго их не слышал. Звуки их голосов долетали до него словно через толщу грязной, застоявшейся воды. Он смотрел на свои ладони. На костяшках пальцев красовались свежие, наспех обработанные ссадины — следы от того, как он в исступлении расшибал руки о бетон полигона, пытаясь выместить ярость. Но кожа на ладонях была сухой. На ней больше не было ни капли нитроглицерина. Причуда словно выгорела, оставив после себя лишь мёртвенную, леденящую пустоту. И в этой пустоте, как в осквернённом зеркале, перед его внутренним взором с пугающей, кинематографичной чёткостью прокручивался один и тот же момент. То, что случилось после окончания экзамена. То, что окончательно выдернуло его из душевного равновесия. Кацуки помнил, как их класс вывалился наружу, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя после хаоса. Мидория что-то лепетал, Урарака плакала, Иида пытался всех построить... Но в один миг весь этот фоновый шум просто отключился. Словно кто-то резко нажал на кнопку беззвучного режима. ​К оцеплению рванула машина. Дверь распахнулась с тяжёлым грохотом. Это был Люмен. Он вышел на асфальт, и на его руках... на его руках было то, от чего у Кацуки внутри пережало главную жизненную артерию. ​Хикари. ​В тот миг, прямо там, посреди улицы, под безжалостным дневным светом, Бакуго словно физически перестал дышать. Воздух в лёгких превратился в твёрдый, раскалённый штырь, который застрял в горле, не позволяя сделать ни вдоха, ни выдоха. Мир вокруг него сузился до размеров этой обмякшей, окровавленной девчонки, которую её ублюдок-отец нёс с таким видом, будто сдавал сломанный инвентарь на склад. Она была вся в крови. Эта чистая, жемчужная, вечно упрямая Хикари сейчас выглядела как тряпичная кукла, которую долго и методично рвали на части. Её одежда была изорвана в клочья, обнажая опалённую, покрытую страшными, уродливыми лазерными ожогами кожу. Но страшнее всего были её руки. Левая рука... господи, её локтевой сустав был вывернут под диким, неестественным, противоестественным углом. Кости были сломаны так жестоко, что Кацуки физически почувствовал, как внутри него самого с сухим хрустом ломается что-то важное. А запястье... кожа на нём была содрана до мяса, покрыта серой грязью, запёкшейся кровью и рваными следами отчаянного, безумного побега. Вокруг поднялся крик. Мина взвизгнула, закрывая рот ладонями, Киришима что-то яростно проорал, Мидория и Тодороки бросились вперёд... Кацуки не слышал их. Этот звуковой вал разбивался о глухую стену его шока. Его всего затрясло. Это не была обычная дрожь от злости или избытка адреналина. Это был крупный, судорожный, неконтролируемый озноб, бивший по мышцам, словно электрический ток высокого напряжения. Зубы стучали друг о друга с такой силой, что челюсть сводило невыносимой болью. Пальцы судорожно скрючились, впиваясь ногтями в собственные колени.       Это я виноват. Это я, сука, виноват, — пульсировала в его голове одна-единственная, убивающая мысль. Каждая деталь её изломанного тела вонзалась в его эго ржавыми гвоздями. Он ведь помнил, как Тога издевалась над ним под завалами. Как она смаковала то, что Хикари «всё чувствует». Значит... значит, пока он там смущался в общежитии, пока он жрал себя изнутри ревностью и тупой гордостью, настоящая Хикари лежала в каком-то вонючем подвале? Этот шрамированный психопат Рен ломал ей кости, выжигал кожу лазерами, морил голодом... А она... она звала на помощь? Думала ли она о нём? Внутри Кацуки разверзлась бездонная, чёрная пропасть чистого, концентрированного отчаяния. Ему казалось, что его заживо сварили в нитроглицерине, а потом содрали кожу. Душа горела так, что физическая боль от разбитых костяшек казалась детской царапиной. Он, Бакуго Кацуки, который обещал стать Номером Один, который клялся — пусть и мысленно — защитить эту упрямую девчонку... Он проиграл по всем фронтам. Его обвели вокруг пальца как сопляка. Его заставили обнимать врага, пока оригинал уничтожали в сырых руинах. Дрожь не утихала. В полумраке кабинета допроса Кацуки медленно сжал руки в кулаки, чувствуя, как под кожу возвращается мёртвенный, тяжёлый жар. Слёзы бессилия давно высохли, оставив на щеках грязные дорожки, но внутри, на самом дне его выжженного сердца, вместо жалости и страха начинала медленно, со скрежетом коваться колоссальная, леденящая ненависть. Она была жива. Её привезли, её утащили в операционную Чиё-сан. И пока Хикари дышала... пока её сердце билось сквозь эту адскую агонию, Кацуки знал: он вернёт долг. Каждому из них. Тоге, Рену, Лиге... Тсукаучи медленно закрыл папку, и этот тихий звук фиксации пластикового замка прозвучал в мёртвой тишине кабинета как финальная точка. — Спасибо за содействие, Бакуго, — искренне сказал Тсукаучи, слегка наклонив голову. — Ты помог восстановить хронологию событий на полигоне. Сейчас, когда Лига и Рен действовали настолько скрытно, любая деталь, любое наблюдение — на вес золота. — Ага... — едва слышно выдавил Кацуки. Этот звук едва пробил плотно сжатые зубы. Бакуго сидел неподвижно, не поднимая глаз от собственных коленей. Выговорившись, он чувствовал себя так, будто из него вытащили хребет. Немного помолчав, он всё же глухо спросил, ломая эту удушающую паузу: — Что... что вы собираетесь делать дальше? Тсукаучи тяжело вздохнул, и на его лице проступила горькая беспомощность человека, связанного по рукам и ногам приказами сверху. Он опёрся локтями о стол и переплёл пальцы. — Официальная директива от руководства Комиссии и высших чинов полиции пока однозначна: нам приказано вести скрытое наблюдение и собирать информацию. Рен слишком опасен, а его связи и мотивы до конца не ясны. Верхушка боится спровоцировать Лигу на радикальные действия, которые могут повлечь за собой массовые жертвы среди гражданских. Поэтому... сейчас нам остаётся только ждать от них дальнейших распоряжений и скоординированного плана действий. Действовать вслепую нам запретили. Кацуки резко, хрипло усмехнулся. Этот звук больше походил на ядовитый сарказм и чистейшее презрение. Ждать от них ответа? Собирать информацию? — внутри Бакуго всё перевернулось от глухой ярости. Мысли обожгли сознанием. Если бы эта чёртова, трусливая верхушка из Комиссии, думающая только о своих креслах и рейтингах, сразу позволила другим про-героям вмешаться! Если бы они дали отряд топ-героев и позволили действовать на упреждение, чтобы вытащить Хикари раньше... Её состояние сейчас не было бы таким чудовищным. Она сильная, она бы быстро оклемалась. Наоки тоже не лежал бы сейчас в реанимации, изломанный и едва дышащий. Из-за их грёбаного «ожидания» пострадали эти люди. Кацуки резко поднялся со стула. Ножки глухо проскрипели по линолеуму. Он не смотрел ни на копа, ни на классного руководителя. — Я свободен? — отрывисто бросил он. — Да, Бакуго. Ещё раз спасибо тебе, — тихо ответил Тсукаучи. Айзава оторвался от стены и коротко кивнул детективу: — Наомаса, я пойду. На связи. Если верхушка разродится хоть чем-то похожим на приказ к действию — звони в любую секунду. — Договорились, Шота. Береги ребят. Айзава вышел из кабинета вслед за Бакуго, чей тяжёлый, чеканящий шаг уже удалялся по коридору. Когда Кацуки толкнул стеклянную дверь участка и вышел на улицу, ночной воздух хлёстко ударил по лицу, принося мимолётную прохладу, но не смывая внутренний жар. Была глубокая, глухая ночь. Кацуки остановился на верхней ступени крыльца, закинул голову назад и посмотрел на чёрное, беззвёздное небо. Прошло уже целых три дня с тех пор, как мир вокруг него раскололся на «до» и «после». Три дня с того момента, как он узнал, что всё это время обнимал и слушал чудовище, пока настоящая Хикари медленно умирала в руках Рена. Айзава спустился на пару ступеней ниже, звякнув ключами от машины, и обернулся. — Поехали. Я отвезу тебя в общежитие. Тебе нужно поспать, Бакуго. Ответа не последовало. Кацуки стоял неподвижно, как каменное изваяние, застыв под блёклым светом уличного фонаря. На его бледном лице, подсвеченном жёлтым неоном, залегли глубокие тени. — Бакуго? — настойчивее позвал Айзава, нахмурившись. — Прошло уже три дня... — тихо, почти неощутимо произнёс Кацуки. Его голос, обычно громоподобный и хриплый от злости, сейчас звучал пугающе надломленно, словно у него вырвали голосовые связки. — Уже три дня, как всё это закончилось. А мы всё ещё здесь. Айзава замер. Ему не нужно было объяснять, о чём говорит парень. Подняв воротник своего плаща, учитель медленно выдохнул, и его взгляд подёрнулся той же невыносимой, взрослой скорбью. — Да, — не стал лгать Шота. — Три дня. Исцеляющая Девочка сделала всё, что было в её силах, Кацуки. Она использовала всю свою причуду, до предела. Она полностью затянула те страшные лазерные ожоги от причуды Рена и стабилизировала внутренние повреждения Хикари. Кости срастаются. Самая страшная фаза позади, Бакуго. Физически Хикари стабильна. Жизни больше ничего не угрожает. Так что... нам нужно только ждать, пока её организм восстановится и она придёт в себя. Бакуго судорожно сжал кулаки в карманах. Ждать. Ждать, ждать. Опять, сука, ждать... — это слово набатом било в его черепной коробке, вызывая тошноту и приступы глухой, бессильной ярости. Он до кровавых соплей устал от этого слова. Каждое «подожди» от взрослых звучало как приговор, как признание в собственном ничтожестве. Пока они ждут, время уходит. Пока они ждут, злодеи празднуют победу. — Да... — Кацуки резко развернулся и спиной привалился к холодной каменной стене здания участка, словно ноги его больше не держали. Он закрыл глаза, пряча лицо в тени. — У неё были слишком серьёзные повреждения. Она ведь... она ведь на грани смерти была, когда её привезли. Если бы Наоки и её ублюдок-старик пришли хотя бы на пару минут позже... если бы этот шрамированный ублюдок успел выжечь её до конца... Хикари бы... Он осёкся. Горло перехватило спазмом, не позволяя произнести это страшное слово «умерла». Кацуки стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Перед глазами снова вспыхнула та страшная картина: Люмен, несущий её изломанное, окровавленное тело с вывернутой рукой. Айзава молча подошёл ближе. Он не стал давать пустых утешений, не стал хлопать по плечу — он знал, что Бакуго сейчас этого не примет. Вместо этого Шота просто встал рядом, точно так же облокотившись спиной о холодную стену, разделяя с ним эту душную ночную тишину. — Её еле спасли, Бакуго, — тихо, без прикрас сказал Айзава, зная, что лживое утешение этому парню не нужно. — Хикари вытащили с того света чудом. Ещё бы немного — и медики были бы бессильны. Рен не собирался оставлять её живой. Что касается Наоки... он тоже заплатил огромную цену. Шота сделал паузу, и его голос стал ещё мрачнее: — У него множественные осколочные ранения, тяжёлая контузия и обширные внутренние кровотечения. Сильнейшее истощение причуды — он буквально выжал из себя всё до последней капли, чтобы сдерживать Рена. Врачи говорят, что его нервная система перегружена. Наоки до сих пор не проснулся. Он в глубокой коме, и когда прибудет в сознание — никто не знает. Кацуки сильнее зажмурился, вжимаясь затылком в бетон стены. Внутри него в один клубок сплелись дикая, первобытная ярость на злодеев и леденящее душу бессилие. Хикари, которая всегда так отчаянно боролась, сейчас лежала без сознания в белой стерильной палате. Наоки, который пытался её защитить — на грани жизни и смерти. А он, Бакуго Кацуки, который кричал на каждом углу, что станет лучшим, стоял здесь, под ночным небом, и не мог сделать абсолютно ничего. Только послушно ехать в общежитие и... ждать. — Да мне надоело, блять, ждать! Слышите?! Надоело! — этот крик сорвался с губ Бакуго диким, надрывным хрипом, разрезая глухую тишину ночной улицы. Кацуки резко оттолкнулся от стены, его развернуло к Айзаве. Лицо парня было искажено судорогой ярости и невыносимого, рвущего сердце отчаяния. — Какого вообще хера эта грёбаная верхушка не подняла свои задницы?! Почему они не отдали приказ другим про-героям вмешаться?! Вы же спасли как-то меня! Когда меня похитили в лагере, вы подняли на уши всю страну! Вы отправили топ-героев, вы нашли этот грёбаный бар, Всемогущий разнёс там всё к чертям ради меня! Почему сейчас мы плясали под дудку Рена?! Почему туда отправили только Наоки и этого чёртова Люмена?! Он задыхался. Ему не хватало воздуха, лёгкие жгло так сильно. Кацуки яростно взмахнул руками, но на ладонях не появилось ни одной искры — причуда оставалась мёртвой, бессильной, как и он сам. И вдруг... этот бешеный напор иссяк. Словно внутри него лопнула последняя струна, удерживающая весь этот фасад злости. Плечи Бакуго резко опустились. Его голос упал до тихого, изломанного, хриплого сипа. Он медленно опустил голову, пряча лицо в густой тени собственной чёлки. — Если бы я... если бы я, сука, догадался тогда сразу... — его губы задрожали, а из груди вырвался глухой, болезненный стон. — Если бы я понял, что в общежитии всё это время была не Хикари... мы бы спасли её раньше. Если бы я просто пришёл и сказал вам об этом... сказал, что у меня есть подозрения насчёт её поведения... Она бы сейчас... она бы не была в таком состоянии! Не лежала бы там полумёртвая! Айзава застыл. Его тёмные глаза расширились от неподдельного, глубокого удивления. Он повидал Бакуго в самых разных состояниях — бешеным, неуправляемым — но никогда, ни разу в жизни этот гордый, упрямый мальчишка не брал на себя вину за чужую жестокость. Чтобы Кацуки стоял перед ним, опустив голову, и признавал свою «слабость», свою ошибку? Шота медленно, сочувствующе опустил глаза. В груди тяжело заныло. Он смотрел на дрожащие плечи своего ученика и чувствовал, как внутри него самого закипает глухая, бессильная ярость на этот мир. Эти ублюдки... эти грёбаные злодеи. Шигараки, Рен, Тога, Лига... Они не просто покалечили Хикари физически — они методично, с извращённым удовольствием ломали его учеников изнутри. Они залезли в подростковое доверие и превратили это в изощрённое ментальное оружие. Айзава понимал, какую неподъёмную, удушающую ношу сейчас держит Бакуго. Тот винил себя за то, что не смог переиграть профессиональных шпионов и психопатов. А Кацуки в этот момент внутри себя заживо горел на костре собственного эгоизма. Каждое воспоминание последних дней теперь вонзалось в его сознание раскалёнными крючьями. Если бы я не думал только о себе... если бы я не был такой эгоистичной тварью, — мысленно выл он, до крови кусая губы. Ведь у него были подозрения. Его звериная интуиция кричала, когда «Хикари» вела себя слишком странно, слишком приторно, когда она так легко прыгала вокруг Деку. Но что сделал он? Он заглушил этот голос. Он заставил себя поверить в эту дешёвую ложь, просто потому что... потому что ему так хотелось в неё верить! Он был так ослеплён, так по-идиотски рад, когда эта фальшивка призналась ему в любви. Когда они начали встречаться, когда она улыбалась ему в его комнате — он таял как придурок, думая только о собственном счастье, о своей уязвлённой гордости. Он радовался, что она «наконец-то стала его», пока настоящую Хикари в этот самый момент, возможно, ломали кость за костью. Он купился на обёртку. Он пустил врага в свою жизнь, доверил этой твари свои самые сокровенные, чистые чувства. Его эгоизм ослепил его. И цена этой слепоты — ожоги на теле Хикари, её сломанная рука, её тяжёлые ранения и кома Наоки. — Бакуго... — тихо, но твёрдо произнёс Айзава, делая шаг к нему и кладя руку на его содрогающееся плечо. — Хватит нести чушь. Посмотри на меня. Ты — студент первого курса. Твой противник — Химико Тога, профессиональный шпион Лиги, которая месяцами водила за нос сыскной отдел полиции. А Рен — расчётливая мразь, готовившая эту ловушку годами. Они обвели вокруг пальца Комиссию, меня, директора Незу и всех про-героев страны. Ты правда думаешь, что твоё эго настолько велико, что ты один должен был переиграть их всех? Перестань приписывать себе чужие грехи. Единственные, кто виноват в том, что случилось с Хикари — это Рен и Лига. Направь эту злость на них, а не пожирай себя изнутри. Кацуки ничего не ответил. Он просто стоял, низко опустив голову. Дрожь в его плечах начала медленно утихать, сменяясь глухим, каменным оцепенением. Он молча слушал, как кровь из его разбитых кулаков медленно капает на асфальт. Кап. Кап. Как тиканье часов, отсчитывающих его бессилие. Айзава тяжело выдохнул. Его взгляд на секунду устремился куда-то мимо Бакуго, в темноту пустой улицы, и в этом взгляде промелькнула вековая, выжженная усталость. — Я знаю этот вкус, Кацуки, — уже тише добавил Шота. — Вкус вины за то, что тебя не было рядом, когда кому-то ломали жизнь. Тебе кажется, что если ты признаешь, что ничего не мог сделать, ты проиграешь. Но это правда. Ты ничего не мог сделать тогда. Тебя там не было. Твоя вина не зарастит кости Хикари и не выведет Наоки из комы. Оставь это барахло. Айзава убрал руку с его плеча и спиной облокотился о стену участка, скрестив руки на груди. Помолчав, он заговорил снова — на этот раз ровно, сухо, раскладывая перед Бакуго ту уродливую политическую карту реальности, в которой им приходилось играть. — Ты спрашиваешь, почему верхушка сидит на заднице? Думаешь, я сам в восторге от этого всего? Нет. После ухода Всемогущего доверие общества к нам держится на соплях. Комиссия сейчас пытается контролировать каждый наш вздох, чтобы система окончательно не рухнула. И именно в этот хрупкий момент злодеи проводят шпиона прямо в самое охраняемое место — в UA. Они выставляют дураками и учителей, и Комиссию на официальном экзамене. А в довершение — ломают федеральный эфир, транслируя этот хаос на всю страну. Понимаешь, что сейчас происходит в кабинетах? Паника. Полиция и Комиссия сейчас не о спасении одной девочки думают, они судорожно ищут бреши. Они перерывают архивы, допрашивают персонал, пытаются выяснить, кто помог Тоге внедриться и нет ли среди нас, преподавателей или студентов, других предателей. Шота сделал короткую паузу, давая словам осесть в голове парня. — В такой ситуации Комиссия не станет рубить с плеча, — продолжил Айзава, и в его голосе послышалось глубокое презрение к бюрократии. — Для них сейчас главное — замять скандал и не допустить общественной истерии. Если они прямо сейчас объявят общий сбор и отправят армию топ-героев на штурм промзоны, это будет выглядеть как признание поражения. Но даже если отбросить их шкурные интересы и политику... Есть чистая тактика. Мы понятия не имеем, на что способен Рен, если использует свою причуду на максимум. Мы не знаем, сколько у него людей и насколько заминирован весь этот индустриальный узел. Отправлять туда толпу героев — это неоправданный, безумный риск. Рен — психопат с манией величия. Если он увидит, что начался официальный штурм, он не станет драться по правилам. Он просто активирует ловушку для героев и убьёт Хикари. Сразу. Айзава замолчал, вглядываясь в неподвижную фигуру Бакуго. — Понимаешь меня? — тихо спросил Шота. — Верхушка перестраховывается, потому что одно неверное движение — и спасать будет некого. Поэтому сейчас мы собираем информацию. Ждём. И готовимся нанести один-единственный удар, у которого не будет права на промах. Бакуго стоял, не поднимая головы. Он не произнёс ни звука. Ни одного привычного «отвали», ни единого проклятия. Он просто молча впитывал эту жестокую, леденящую логику слов учителя. Каждое слово Айзавы про Комиссию, тактику и политику отзывалось в его груди глухим, тошнотворным отвращением. — Грёбаные политики, — процедил он. — Чинуши трясутся за свои кресла, злодеи играют в шахматы, а расплачиваются за всё девчонка, которая сейчас с трудом дышит в реанимации. Ублюдская система. Он медленно повернулся к Айзаве, и в его глазах, наконец, снова вспыхнул тот самый опасный огонь. Но теперь этот огонь был скован жёсткой, леденящей дисциплиной. Он больше не собирался взрываться впустую. — Я не стану ломать ваш план, учитель. Я не придурок, чтобы подставлять Хикари под лазеры Рена. Если нужно сидеть тихо, чтобы они ослабили бдительность — я буду сидеть тихо. Но передайте Тсукаучи... пусть его ищейки землю носом роют. Потому что когда придёт время этого «одного удара»... я эту Тогу наизнанку выверну за каждую секунду, что она притворялась Хикари. Айзава тяжело, шумно вздохнул. В глубине души мужчина почувствовал мимолётное облегчение: Бакуго хотя бы немного встал в строй. Бешеная, слепая паника отступила, уступив место привычной, пускай и пугающе холодной решимости солдата. Изломанный подросток снова превращался в героя, способного соображать. — Рад слышать, что до тебя дошло, — ровно произнёс Айзава, отталкиваясь от стены. — И ещё кое-что. Тебе всё ещё нужно получить временную геройскую лицензию. Вместе с Тодороки и Хикари. Нам назначили пересдачу, и ты не должен об этом забывать. Чтобы участвовать в официальных операциях, тебе нужен этот документ. Кацуки тут же отвёл взгляд, недовольно цыкнув. — Да знаю я... — глухо буркнул он. Чёрт, ещё и эта лицензия. Мало мне дерьма, — раздражённо подумал Бакуго, и внутри снова заскреблось неприятное чувство. Всё из-за того проваленного второго этапа, где он врубил свою гордость там, где нужно было спасать людей. В памяти ненароком всплыла самодовольная, вечно сочувствующая, догоняющая рожа Деку, который уже вовсю разгуливал со своей лицензией в кармане. Деку, который тогда получил лицензию. Который шёл вперёд. Кацуки яростно тряхнул головой, прогоняя эти мысли. Сейчас было вообще не до Деку. Не до соперничества. Он посмотрел на Айзаву снизу вверх, и его голос неожиданно дрогнул: — Сенсей... Можно мне поехать в больницу? К Хикари. Прямо сейчас. Айзава удивлённо вскинул брови, застыв на месте. Он неотрывно смотрел на ученика, и этот прямой, проницательный взгляд прожёг Бакуго насквозь. Кацуки не выдержал. Он опустил голову, пряча глаза, и тихо, почти уязвимо добавил: — Вдруг... вдруг она очнётся... а в палате никого нет. Ей будет... страшно. Шота смотрел на него, и в этот момент все кусочки пазла окончательно встали на свои места. Упрямый, эгоцентричный Бакуго, который всегда держался особняком, сейчас буквально умолял пустить его к девчонке в реанимацию посреди ночи. Мужчина сочувствующе опустил веки. Он всё окончательно понял. Бакуго был неравнодушен к Хикари. Это была не просто ответственность напарника — это была глубокая, болезненная привязанность, которую злодеи умудрились превратить в пытку. Но Айзава не стал заострять на этом внимание. Он не был из тех, кто лезет в душу с расспросами. — Я понимаю, Бакуго, — тихо сказал Сотриголова. — Но сейчас врачи тебя не впустят. Ночь на дворе, она в палате интенсивной терапии под аппаратами. Тебя даже на порог корпуса не пустят. Завтра утром. Мы все вместе пойдём и навестим её. Идёт? Кацуки тяжело вздохнул. Грудь сдавило тисками. Он понимал, что Айзава будет непреклонен — правила есть правила, особенно в UA после такого провала. Немного помолчав, парень задал вопрос, который мучил его все эти три дня, вопрос, в котором крылась вся его затаённая детская надежда: — Сенсей... как вы думаете... Хикари завтра очнётся? — Я на это надеюсь, Бакуго. Она сильная. Она борется. Айзава развернулся и зашагал в сторону припаркованной машины. — А теперь поехали в общежитие. Ты должен нормально поспать. Это не обсуждается. Бакуго ничего не ответил. Он медленно двинулся следом, но у самого края тротуара ненароком повернул голову и посмотрел на кирпичное здание полицейского участка. Вспышка воспоминания ударила по сознанию так резко, что он едва не споткнулся. Это же было здесь. Именно тут... Он вспомнил, как они стояли здесь с Хикари после её первой стычки с Реном. С живой, настоящей, вредной Хикари. Он вспомнил, как неуклюже, ворча и проклиная всё на свете, протянул ей коробку прохладного сока, чтобы хоть как-то поддержать после тяжёлого дня. Помнил, как она удивлённо смотрела на него своими светлыми глазами, а потом тихо улыбнулась... Он вспомнил свой собственный голос — уверенный, громкий, бьющий наотмашь по её страхам. Тогда он казался себе таким сильным.

«Эй. Даже не думай париться насчёт этого ублюдка. Мне плевать, кто он такой и откуда вылез. В следующий раз, если эта мразь посмеет хотя бы близко подойти, его тут же упакуют герои и копы ещё на подлёте, Айзава из него всю душу вытрясет. Да и я с ребятами в стороне стоять не стану. Поняла? Профессионалы и мы поднимем такой шум, что близко никто не подберётся, так что выкинь его из головы».

Кацуки горько, изломанно усмехнулся про себя, и этот внутренний смех отозвался физической болью в горле. Какая же это была наглая, самонадеянная ложь... — подумал он, и к горлу подступил тошнотворный ком. Он обещал, что никто не подберётся. Обещал, что Рен получит по заслугам ещё на подлёте. А итог? Этот шрамированный ублюдок прошёл сквозь все их защиты, забрал её, уничтожил её дядю, а сама Хикари сейчас лежит на грани жизни и смерти, опутанная трубками искусственного дыхания. Все его слова были просто дешёвым трёпом самоуверенного придурка. Бакуго резко отвёл взгляд от участка, словно тот обжигал ему глаза, уткнулся носом в воротник куртки и быстро, почти срываясь на бег, пошёл вслед за Айзавой к машине. Ему нужно было уехать отсюда. Нужно было пережить эту ночь. Чтобы завтра утром быть там, где он должен был быть с самого начала — рядом с ней.

***

Дорога до общежития прошла в тяжёлом, удушающем молчании. Фары автомобиля Айзавы разрезали ночную тьму, а Кацуки весь путь неподвижно смотрел в боковое окно, невидящим взглядом провожая мелькающие столбы и редкие вывески. Музыка в салоне не играла, слышно было лишь мерное гудение мотора, которое только сильнее давило на виски. Когда машина наконец остановилась у ворот, Бакуго на автомате толкнул дверь и вышел. Айзава заглушил двигатель и молча пошёл следом. Они вдвоём поднялись по крыльцу и зашли внутрь общежития. В гостиной, несмотря на глубокую ночь, горел приглушённый свет. Едва послышался звук открывающейся двери, как навстречу им из общей гостиной тут же поднялась волна сдерживаемой, тревожной суматохи. Ребята не спали. Они сидели на диванах, бледные, измученные трёхдневным неведением, и, едва услышав шаги, повскакали со своих мест, взволнованно подходя к вошедшим. — Сенсей! — Мина подбежала первой. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тёмные круги. — Ну что?! Нет никаких новостей? Пожалуйста, скажите, что полиция что-то нашла! — Да, сенсей, есть хоть какие-то зацепки? — Очако сделала шаг вперёд, тревожно заглядывая Айзаве в лицо. Пока девочки засыпали Айзаву вопросами, Киришима, Тодороки и Мидория держались чуть поодаль. Их взгляды почти одновременно скрестились на фигуре Бакуго. Эйджиро сочувственно поджал губы, видя, какими серыми и безжизненными выглядели плечи его лучшего друга. Деку смотрел на Кацуки с тихой, глубокой болью. Шото оставался внешне спокойным, но в его разноцветных глазах читалось тяжёлое, понимающее сострадание. Бакуго не поднял на них взгляда. Он застыл у входа, уставившись мёртвым взором в паркет у себя под ногами, засунув руки глубоко в карманы куртки. Ему казалось, что если он сейчас посмотрит кому-то в лицо, то просто выгорит дотла. Айзава медленно поднял руку, призывая класс к тишине, и покачал головой. — Из полиции новостей нет, следствие идёт, — его хриплый голос заставил ребят затаить дыхание. — Что касается Хикари... Она пока не очнулась. Но Исцеляющая Девочка передала, что её состояние стабилизировалось. Самое страшное позади. Её жизни больше ничего не угрожает. По гостиной пронёсся коллективный, прерывистый выдох облегчения, который тут же сменился грустной тишиной. Мина и Очако одновременно опустили головы, пряча полные тревоги лица. Сердцу всё равно было неспокойно: «не угрожает жизни» — это сухие слова врачей, а Хикари всё ещё оставалась там, в темноте комы. — Сенсей, — негромко нарушил тишину Тодороки. — Завтра мы уже можем навестить её? Пустят ли нас в больницу? — Да, — коротко кивнул Айзава, переводя взгляд на Шото. — Утром я приеду за вами сюда, и мы вместе поедем в госпиталь. К тому времени часы посещения в отделении интенсивной терапии уже начнутся. — Раз так, мы обязательно должны подготовиться! — Яойорозу встрепенулась, а её лицо слегка разгладилось от решимости. — Мы должны взять фрукты для Хикари. Что-то лёгкое, полезное, чтобы, когда она откроет глаза, у неё было всё необходимое. Мы выберем самые свежие! — Да, это отличная идея, Яойорозу! — тут же согласился Иида. — Как староста, я полностью поддерживаю! Завтра до приезда Айзавы-сенсея мы успеем сходить в супермаркет прямо к открытию и всё купим. Мы должны показать Хикари, что весь класс ждёт её возвращения! Слушая их суету, обсуждение каких-то яблок, апельсинов и сумок, Бакуго почувствовал, как внутри него скребётся тупая, изнуряющая боль. Они планировали утро. Они верили в лучшее. А он... он до сих пор видел перед глазами её изломанную, вывернутую руку. Айзава слегка повёл плечом, на секунду задержав взгляд на этой суматохе, которая всегда была визитной карточкой 1-А. Даже в самые тёмные времена эти дети умудрялись заботиться друг о друге. — Ну, раз вы всё решили, я пойду, — устало произнёс Айзава. Перед тем как повернуться к двери, он обвёл класс строгим, предупреждающим взглядом. — Имейте в виду: после этого инцидента на территории академии установлена новая, усиленная система защиты. Код безопасности изменён. Никому не выходить ночью из общежития. Это приказ. — Есть, сенсей! — хором отозвались ребята. — Вот и отлично. Спокойной ночи, — коротко бросил Шота. Уже открывая дверь, он на секунду остановился и напоследок бросил взгляд на Бакуго. Кацуки не шелохнулся. Когда дверь за учителем закрылась, отрезая их от прохладного ночного воздуха, Бакуго, так и не сказав ни единого слова одноклассникам, молча двинулся мимо них в сторону лифтов. Его шаги были тяжёлыми, а спина — каменной. Класс расступался перед ним без лишних вопросов, провожая его тихими, сочувствующими взглядами. В гостиной воцарилась неловкая, звенящая тишина. Атмосфера была настолько наэлектризованной, что казалось, протяни руку — и воздух затрещит от напряжения. Каминари первым не выдержал этого давления. Он неловко почесал затылок, переводя взгляд с пустующего прохода на притихших ребят. — Ну... раз такое дело, — негромко, стараясь разрядить обстановку, произнёс Денки, — то нам реально нужно лечь пораньше. Чтобы завтра не проспать и успеть в магазин до приезда сенсея. — Совершенно верно, Каминари! — Иида тут же резко взмахнул рукой, возвращая себе привычный командный тон, хотя в его глазах всё ещё читалась глубокая тревога. — Как будущие герои, мы обязаны соблюдать режим даже в самые тяжёлые времена! Нам понадобятся силы, чтобы поддержать Хикари! Всем приказ: немедленно расходиться по комнатам и ложиться спать! Никаких полуночных посиделок! Ребята начали медленно, без привычного смеха и шуток, разбредаться в сторону жилых блоков. Тихие, приглушённые «спокойной ночи» и «до завтра» тонули в полумраке холла. Всем хотелось верить, что утро принесёт хоть немного облегчения. — Эй... — тихо, с явным сомнением в голосе позвал Киришима, поворачиваясь к Мидории и Тодороки. — Как думаете... может, мне стоит подняться к Бакуго? Ну, типа... просто посидеть с ним? Поддержать как-то? Братан сейчас выглядит так, будто внутри него взорвалась противопехотная граната. — Не думаю, что это хорошая идея, Киришима, — покачал головой Шото. — Сейчас — уж точно нет. Бакуго не из тех, кто делит с кем-то свою слабость. Если ты придёшь к нему с жалостью, он разозлится ещё сильнее. Ему нужно время, чтобы переварить всё это в одиночку. — Тодороки прав, Киришима, — тихо согласился Мидория, грустно опустив голову и разглядывая шрамы на своих ладонях. — Каччан... он сейчас ни за что не примет помощь. Ни от кого из нас. Вы же видели, как он зашёл? Он ведь специально ни разу не поднял глаз. Специально не посмотрел ни на тебя, ни на нас с Тодороки... Он делает так только тогда, когда изо всех сил пытается спрятать боль. Он не хочет, чтобы мы увидели, как ему плохо и как сильно он сейчас уязвим. Эйджиро сокрушённо выдохнул и сжал кулаки, опустив голову. В его голосе послышалась глухая, бессильная злость. — Чёрт... Ну почему всё это опять происходит с нами? Какого чёрта эти злодеи вообще к нам прикопались? Их лидера, этого Все за Одного, ведь подчистую одолел Всемогущий в Камино! Они остались без своего главного босса, так чего они никак не уймутся?! Зачем им ломать жизни девчонкам вроде Хикари, зачем лезть к первокурсникам?! — Потому что для них это не просто война за власть, Киришима, — тихо, со знанием дела произнёс Изуку, вспоминая свои разговоры со Всемогущим и те крупицы информации, что они собирали по частям. — То, что Все за Одного за решёткой, не уничтожило саму Лигу. Наоборот, это сделало их ещё более непредсказуемыми и ожесточёнными. Шигараки и остальные... они ведь ненавидят всё наше общество героев. Для них UA — это символ того мира, который они хотят разрушить. А Хикари... Хикари попала под прицел этого Рена, который, судя по всему, использует Лигу ради своей личной, безумной мести Люмену. Злодеи объединяются, подпитывая ненависть друг друга. Они бьют по нам, потому что мы — будущее этого поколения героев. Если сломают нас, сломается и доверие людей. Тодороки, молча слушавший Мидорию, слегка прикрыл глаза, а затем добавил своим размеренным голосом: — К тому же, уход Всемогущего обнажил слишком много системных дыр. Мой от... Старатель сейчас Номер Один, но все понимают, что он — не Символ Мира. Он не может внушать тот абсолютный, слепой покой, который дарил Всемогущий одним своим присутствием. Злодеи почувствовали эту слабость общества. Они поняли, что герои смертны, что Комиссия совершает ошибки, а учителя UA могут проглядеть врага прямо под своим носом. Лига пользуется этим хаосом. Они не уймутся, потому что видят: система трещит по швам. И Хикари для них — это просто способ доказать свою безнаказанность и ударить по Люмену. Шото посмотрел на Киришиму, и в его глазах блеснула тяжёлая, взрослая решимость: — Нам придётся принять это, Киришима. Мирные дни закончились. Нас больше не защищает безупречный щит Номера Один. Теперь защищать друг друга должны мы сами. Эйджиро молча выслушал парней, чувствуя, как внутри закипает суровая, мужская решимость. Он поднял взгляд на лестницу, ведущую к комнате Бакуго. — Да... Вы правы, — глухо отозвался Киришима — Хватит соплей. Завтра мы должны быть в полной готовности. Нам нужно вернуть Хикари, чего бы это ни стоило.

***

Кацуки вышел из душа, когда пар в ванной ещё не успел осесть. Он натянул домашние штаны и свободную футболку, двигаясь на чистом автомате. Капли воды всё ещё стекали по его мокрым волосам, падая на плечи, но ему было плевать. Он тяжело рухнул на постель прямо в одежде и закинул согнутую в локте руку на лицо, намертво прижимая ладонь к глазам. В темноте собственной комнаты, под защитой этой импровизированной слепой зоны, Кацуки отчаянно пытался заставить себя успокоиться. Сделать хотя бы один глубокий, ровный вдох. Но грудную клетку словно сдавило стальным обручем. Слова Айзавы... сухие, безжалостные, чертовски логичные слова учителя до сих пор скрежетали в его голове. Ловушки, паника Комиссии, политические рейтинги... Да, умом Бакуго всё понимал. Он знал, что штурмовать вслепую — значит подписать Хикари смертный приговор. Но его нутро, его бешеное, упрямое сердце наотрез отказывалось принимать эту уродливую реальность. Осознание того, что профессиональные герои, полиция, целая грёбаная страна просто стояли и ждали, пока Наоки в одиночку харкал кровью, пытаясь спасти племянницу, выжигало Кацуки изнутри. Это было невыносимо. Чувство собственного бессилия душило его, оседая на языке горьким привкусом пепла. Вззз... Вззз... Внезапная резкая вибрация на тумбочке заставила его вздрогнуть. Бакуго не убрал руку с глаз — он просто вслепую пошарил ладонью по деревянной поверхности, пока пальцы не наткнулись на холодный корпус телефона. Он поднёс экран к лицу и зажмурился от яркого света. На дисплее светилось: «Старая карга». Кацуки до боли сжал челюсти. Он прекрасно знал, о чём пойдёт этот разговор. Ему чертовски не хотелось сейчас поднимать трубку. Не хотелось вслух произносить имя Хикари, потому что внутри него и так всё ходило ходуном, грозя прорвать плотину. Но в то же время он понимал: родители места себе не находят. Мицуки и Масару искренне, всем сердцем полюбили эту упрямую девчонку. Обиженно сбросить звонок сейчас означало обречь их на ещё больший кошмар неведения. Чтобы хоть немного успокоить мать, Бакуго нажал на кнопку приёма и глухо, едва слышно выдохнул в динамик: — Алло. — Алло! Кацуки! — в трубке тут же раздался громкий, сорванный, но непривычно дрожащий голос Мицуки. Из трубки не посыпались обычные проклятия и крики. — Кацуки, сынок... Я не разбудила тебя? — Нет, — тихо ответил он, садясь на кровати и утыкаясь локтями в колени. — Я не спал. — Как там... как Хикари? — Мицуки почти перешла на шёпот, и Бакуго физически почувствовал, как на том конце провода у его матери перехватило дыхание от страха. — Она... она ещё не проснулась? Что говорят врачи, Кацуки? Пожалуйста, скажи мне. Кацуки сглотнул вставший в горле сухой ком и уставился в тёмный угол комнаты. — Нет, ещё не проснулась. Но врачи сказали, что её жизни больше ничего не угрожает. Самые тяжёлые, критические ранения... они смогли залечить. Кости срастаются. На том конце провода раздался долгий, судорожный выдох, перешедший в глухой, сдавленный всхлип. — Слава Богу... Господи, слава Богу, — запричитала Мицуки, и Бакуго услышал шуршание одежды. — Масару, ты слышал? Слышал?! С ней всё будет хорошо, её спасли! — Да, слышал, Мицуки... Слава богу, — донёсся тихий, бесконечно облегчённый голос отца где-то на заднем плане. Кацуки медленно закрыл глаза, слушая их голоса. Родной дом, где ещё совсем недавно Хикари сидела с ними за одним столом и улыбалась, сейчас казался ему бесконечно далёким, утерянным раем. — Кацуки, — снова заговорила мать, шмыгая носом. — А врачи не сказали, когда именно она очнётся? Ну... примерные прогнозы? — Им неизвестно, — Бакуго качнул головой, словно мать могла его видеть. — Организм слишком истощён. Мы все... просто ждём их звонка из больницы. Завтра утром всем классом пойдём навестить её. Айзава разрешил. — Это отличная идея, — в голосе Мицуки проступила тёплая, материнская забота. — Хикари будет очень приятно знать, что о ней так переживали, что её не бросили... Ей это сейчас необходимо. В трубке повисла тяжёлая, звенящая пауза. Кацуки не прерывал её — он кожей чувствовал, что мать собирается с духом, чтобы сказать то, что действительно разрывало ей сердце все эти дни. — Бедная девочка... — тихо, с невыносимой, щемящей нежностью произнесла Мицуки. — Бедная Хикари... Я даже представить не могу, как ей пришлось тяжело там, в этих застенках. Кацуки, когда мы с отцом увидели эту... эту проклятую трансляцию по телевизору... Я так испугалась. У меня ноги подкосились. Я просто не могла сдержать слёз, смотреть на это было невыносимо. Она была в таком ужасном, страшном состоянии... Этот злодей, эта мразь... что он с ней сделал? Бакуго услышал, как у матери окончательно сорвался голос, переходя в откровенный, тихий плач. В динамике послышался шорох — Масару, как всегда, бережно положил руку на плечо жены, притягивая её к себе, чтобы поддержать. — Мицуки, успокойся, ну же, — мягко произнёс Масару. — Главное — Хикари спасли. Она жива. Скоро она придёт в себя, поправится и снова навестит нас. Мицуки шмыгнула носом и, кажется, попыталась улыбнуться сквозь слёзы. — Да... Да, обязательно. Она ведь... она ведь обещала мне, что придёт к нам снова. А она всегда сдерживает свои обещания, верно, Кацуки? Скажи? Кацуки молча слушал её, и в этот момент защитная дамба внутри него окончательно рухнула. Горячая, жгучая слеза сорвалась с его ресниц и медленно покатилась по щеке. Он снова резко закинул свободную руку на лицо, намертво зажимая глаза ладонью, чтобы мать не услышала, как его самого начинает трясти от подступающих рыданий. — Да... — его голос надломился, став пугающе тонким, изломанным. — Она... она всегда сдерживает свои обещания. Всегда, сука... Он судорожно глотнул воздух, чувствуя, как слёзы уже вовсю текут по его пальцам, пачкая запястье. Ему было плевать. Гордость, эго, образ «непобедимого Бакуго» — всё это сгорело к чертям. Осталась только чистая, концентрированная боль. — Я... я обязательно приведу её к нам, — прошептал Кацуки, и из его груди вырвался рваный, беспомощный всхлип. — Мы снова сядем за этот чёртов стол. Все вместе. Чёрт... да я... я даже позволю этой дуре ещё раз посмотреть на мой детский альбом. Пускай ржёт, сколько влезет, мне плевать... Только бы она глаза открыла. Только бы проснулась... В трубке снова повисла оглушительная тишина. На этот раз плакала и Мицуки, поражённая тем, до какого состояния злодеи довели её вечно несгибаемого, гордого сына. Она никогда не слышала, чтобы Кацуки так разговаривал. Чтобы он плакал. — Да, обязательно, Кацуки... — сквозь слёзы тихо ответила Мицуки, стараясь говорить как можно мягче, чтобы стать для сына хоть какой-то опорой. — Она сильная девочка. Она обязательно справится. Послушай меня... Как только она очнётся... скажи мне об этом, хорошо? Я хочу сама навестить её. Потому что... Кацуки, у неё ведь нет мамы. Ей наверняка будут нужны простые женские объятия. Поддержка. Тёплая еда. Кто-то, кто просто посидит рядом и подержит за руку, понимаешь? При упоминании матери и семьи внутри Бакуго словно провернулся ржавый нож. Наоки... дядя Хикари, единственный человек, который по-настоящему любил её и защищал, прямо сейчас лежал в глубокой коме на аппаратах жизнеобеспечения. Наоки не проснётся завтра. И, возможно, не проснётся через неделю. Кацуки до крови закусил нижнюю губу, сдерживая новый порыв боли. У неё ведь вообще никого не осталось... — страшная мысль обожгла сознание. Если Хикари очнётся завтра, рядом с ней не будет никого из родных. Точнее, не будет тех, кто пришёл бы без яда и упрёков. Её ублюдок-отец, Люмен, примчится только ради прессы, а дед с бабкой, скорее всего, снова начнут давить своей элитарной жестокостью и осуждением, виня её в случившемся хаосе. У неё не было нормальной, любящей семьи. Кроме Наоки... и его самого. — Хорошо, — глухо, с трудом выдавил Кацуки, вытирая лицо рукавом футболки. — Я скажу ей. Спасибо, мам. — Береги себя, сынок. Постарайся поспать, ладно? Мы на связи, — в голосе Мицуки всё ещё дрожали слезы, но она изо всех сил старалась звучать собранно ради него. В трубке послышался короткий шорох, и до Кацуки донёсся мягкий, глубокий голос отца, который перехватил у матери телефон: — Спокойной ночи, Кацуки. Мы верим в неё. И в тебя тоже. Держись там, ладно? — Мгм. Пока, — почти бесцветно выдохнул Бакуго. Он нажал кнопку отбоя, и этот короткий щелчок на экране окончательно отрезал его от тёплого родительского дома, возвращая в холодную пустоту одинокой комнаты. Кацуки медленно убрал телефон от уха и бездумно выронил его куда-то на смятое одеяло. Силы покинули его окончательно. Кацуки снова повалился спиной на подушку и закрыл лицо уже обеими ладонями, с силой вдавливая пальцы в виски, словно пытаясь физически остановить этот нескончаемый поток разрывающих картинок в голове. В полумраке комнаты было слышно только его тяжёлое, прерывистое, изломанное дыхание. До рассвета оставалось ещё несколько бесконечных, удушающих часов, которые ему предстояло пережить в одиночку.

***

На следующее утро всё общежитие было на ногах задолго до будильников. Ребята, как и планировали, первыми стояли у дверей супермаркета к самому открытию. Они долго и тщательно выбирали фрукты — Яойорозу лично следила, чтобы каждое яблоко и каждый апельсин были идеальными, без единого пятнышка. Мальчики несли пакеты, а девочки зашли в цветочную лавку по соседству и выбрали красивый, свежий букет, от которого пахло утренней росой и прохладой. Когда они наконец прибыли в центральный госпиталь и поднялись на нужный этаж, тяжёлый больничный запах антисептиков и лекарств мгновенно сжал всем горло. — Ждите здесь, — негромко приказал Айзава, останавливая класс у дверей палаты интенсивной терапии. — Я пойду сразу к Исцеляющей Девочке, узнаю, как прошли утренние процедуры и есть ли изменения в картах. Ведите себя тихо. — Есть, сенсей, — шёпотом отозвался Иида. Дверь палаты мягко приоткрылась, и ребята цепочкой зашли внутрь. В комнате было очень светло и прохладно, мерно и тихо попискивали медицинские приборы, фиксируя стабильный ритм сердца. На белоснежной постели, окружённая трубками капельниц, лежала Хикари. Она казалась совсем крошечной, почти прозрачной в этой больничной тишине. Девочки сразу засуетились, стараясь заглушить подступающую тревогу привычными делами. Момо и Очако аккуратно разложили принесённые фрукты на прикроватной тумбочке, а Мина побежала набрать в стеклянную вазу воды. Мидория подошёл ближе к кровати, сжимая кулаки и вглядываясь в бледное лицо подруги. — Надеюсь, Хикари скоро очнётся... — тихо, с искренней надеждой в голосе произнёс Изуку, нарушая тишину. — Конечно очнётся! — тут же уверенно отозвался Киришима, легонько хлопнув Мидорию по плечу. — По-другому и быть не может. Она ведь чертовски сильная, через такое дерьмо прошла и не сломалась! Ей этот Рен не указ. Верно, Мина? — Да! Она у нас супер-выносливая, — Ашидо попыталась ободряюще улыбнуться, аккуратно расправляя стебли в вазе, но её руки слегка подёргивались от волнения. Урарака, помогая поправлять букет, на секунду задумалась, разглядывая яркие лепестки. — Интересно... а какие цветы вообще нравятся Хикари? — негромко спросила Очако, наклонив голову. — Мы вот выбрали эти, а вдруг она любит что-то совсем другое? — Мне кажется, ей подошли бы белые лилии или нежные альстромерии, — мягко предложила свой вариант Момо, прижав ладонь к щеке. — Они такие же изящные, чистые и символизируют стойкость духа. Это очень в её стиле. — А мне кажется, ей бы зашли какие-нибудь яркие герберы! — подал голос Каминари, приподнимая указательный палец. — Ну, знаете, такие большие, солнечные. Ей сейчас точно нужно побольше ярких красок после всей этой злодейской темноты! — Ква, а я думаю, что Хикари понравились бы простые полевые ромашки или лаванда, — Тсую задумчиво приставила палец к подбородку. — От лаванды очень приятный, успокаивающий запах. Ей бы это помогло быстрее восстановить силы. — Ой, да ладно вам, девчонкам точно должны нравиться пышные пионы! Ну или классические красные розы, это же так романтично! — замахала руками Мина, слегка порозовев от собственных мыслей и неосознанно косясь в сторону Бакуго. — Бакуго, а ты как думаешь? — легонько толкнул его плечо Серо. — Какие цветы она любит? Кацуки не вздрогнул. Он вообще никак не отреагировал на толчок. Его взгляд был намертво прикован к лицу Хикари. Он стоял ближе всех к изголовью кровати, засунув руки в карманы. — Нет, — тихо, почти беззвучно обронил он, даже не повернувшись к Серо. Он действительно не знал. Они никогда не говорили о такой глупости, как цветы. Но сейчас это было совершенно не важно. Бакуго сантиметр за сантиметром, осматривал её, проверяя результаты работы Исцеляющей Девочки. Ожогов... ожогов действительно не было. Кожа была чистой, бледной, почти фарфоровой, без единого изъяна. Но от этого зрелище не становилось легче. Вся левая рука Хикари до самого плеча была закована в плотный, тяжёлый медицинский гипс. Тонкая шея была туго и аккуратно перебинтована, скрывая следы удушения и гематомы. Она дышала — ровно, слабо, подчиняясь ритму аппарата, и этот вид переломанной, но живой Хикари отзывался в груди Бакуго тупой, пульсирующей болью. Завтра или через неделю, но она откроет глаза. Он должен был верить в это.

***

Возвращение из небытия не было похоже на пробуждение от обычного сна. Это было медленное, мучительное выныривание из вязкой, леденящей бездны, где не существовало ни времени, ни пространства, ни собственного тела. Сначала вернулись тактильные ощущения: Хикари почувствовала странную, давящую тяжесть по всему организму, словно её залили бетоном. Ломило каждую клетку, а левая сторона тела отзывалась тупой, пульсирующей ломотой. В горле пересохло так, будто она глотала песок. Она не понимала, где находится. В голове царил гул, сквозь который пробивался странный, ритмичный звук: пик... пик... пик... И вдруг сквозь этот гул, словно издалека, сквозь толщу воды, начали пробиваться звуки. Человеческие голоса.

— Надеюсь, Хикари скоро очнётся...

      Очнётся?.. Изуку?.. — эхом отозвалось в её затуманенном сознании. Мысли ворочались неохотно, со скрипом. — О ком он говорит? Кто должен очнуться? Я... я ведь умерла там, на грязной земле. Рен занёс ногу для удара... Я помню фиолетовые искры. Почему я слышу Изуку? Неужели это предсмертный бред угасающего мозга?

— Конечно очнётся! По-другому и быть не может. Она ведь чертовски сильная, через такое дерьмо прошла и не сломалась! Ей этот Рен не указ. Верно, Мина?

При звуке этого имени — Рен — внутри Хикари всё содрогнулось от фантомного ужаса. Память мгновенно, безжалостно швырнула её назад, в ту багровую пелену боли. Вспыхнули воспоминания о его безумном крике, о хрусте локтевого сустава, о леденящем онемении, когда кованый сапог ломал её рёбра. Каждое слово злодея снова завертелось в голове раскалённым вихрем: «Я спаситель!.. Я заставлю вас всех страдать!»       «Сильная?..» — горько подумала Хикари, и мысленный плач сдавил ей грудь. — Нет, Эйджиро... Я не сильная. Я так испугалась. Я сломалась под его ударами. Я ничего не смогла сделать, я просто ждала конца...

— Да! Она у нас супер-выносливая!

      Мина... — сознание Хикари затрепетало от нежности. — Твой голос такой тёплый. Такой живой. Значит, вы все в порядке? Рен не добрался до вас в общежитии? Слава богу...

— Интересно... а какие цветы вообще нравятся Хикари? Мы вот выбрали эти, а вдруг она любит что-то совсем другое?

      Цветы?.. О чём вы говорите?.. — Хикари окончательно запуталась. Ей казалось, что её душа застряла между мирами, и эти голоса — лишь эхо её несбывшихся надежд. — Я... я никогда не задумывалась о цветах. Наверное, мне бы хотелось что-то простое. Но точно не лилии... От их запаха в особняке Люмена мне становилось только тошнее...

— Мне кажется, ей подошли бы белые лилии или нежные альстромерии. Они такие же изящные, чистые и символизируют стойкость духа. Это очень в её стиле.

— А мне кажется, ей бы зашли какие-нибудь яркие герберы! Ну, знаете, такие большие, солнечные. Ей сейчас точно нужно побольше ярках красок после всей этой злодейской темноты!

— Ква, а я думаю, что Хикари понравились бы простые полевые ромашки или лаванда...

— Ой, да ладно вам, девчонкам точно должны нравиться пышные пионы! Ну или классические красные розы, это же так романтично!

Слушая этот приглушённый, такой привычный и родной спор ребят, Хикари почувствовала, как по её невидимому внутреннему лицу текут слёзы.       Почему вы спорите о цветах для меня? Что вообще происходит? Неужели перед смертью всегда случается такое? Мозг просто прокручивает голоса тех, кого я любила, чтобы мне не было так страшно умирать в темноте? Пожалуйста, не умолкайте... Мне так тепло слышать вас. Если это мой конец, то пускай он будет таким...

— Бакуго, а ты как думаешь? Какие цветы она любит?

Бакуго. Это имя ударило по её замерзающему сознанию, словно мощный электрический разряд. Сердце в груди, до этого едва уловимо стучавшее, совершило дикий, болезненный кувырок. Вся та лавина чувств, которую она осознала секундой ранее перед обмороком — вся её запоздалая, отчаянная любовь к этому невыносимому, взрывному парню — вспыхнула с новой, сокрушительной силой.       Кацуки... Ты тоже здесь? Ты тоже пришёл в мой предсмертный сон? — её душа буквально закричала от щемящей, невыносимой тоски.

— Нет.

Когда этот голос — хриплый, тихий, лишенный привычной ярости, но такой до безумия, до боли знакомый — прозвучал прямо над её головой, у Хикари внутри будто всё перевернулось. Это был не бред. Это не могло быть галлюцинацией. Этот тон, эта глухая, затаённая боль в его «нет» были слишком реальными. Настоящими.       Кацуки... Это ты. Ты живой. Ты рядом. Внутри неё поднялась мощная, первобытная волна упрямства. Душа, до этого покорно согласившаяся на темноту, забилась в ментальных тисках. Ей стало плевать на слабость, плевать на сковавший мышцы паралич. Она должна была проверить. Должна была увидеть его. Превозмогая страшную, свинцовую тяжесть вековых оков, Хикари сделала судорожный, едва заметный вдох. Её ресницы мелко задрожали. Напрягая каждую ниточку оставшихся сил, она медленно, потихоньку приоткрыла глаза. Вспышка. Первые секунды мир показался ей невыносимо, ослепительно белым. Больничный свет больно резанул по отвыкшим от освещения зрачкам, заставляя их сузиться. Картинка плыла, двоилась, распадалась на мутные пятна. Хикари слабо повела головой — её лицо на подушке изначально было повернуто влево, в сторону изголовья. И как только багровая пелена и туман начали рассеиваться, первое, с чем она столкнулась в этом мире... был взгляд Кацуки. Он стоял совсем близко, буквально в полушаге от её кровати. Его лицо, обычно искажённое дерзкой усмешкой или яростным оскалом, сейчас было пугающе бледным, осунувшимся, с тёмными тенями под глазами от бессонных ночей. Но его алые глаза... Эти глаза, обычно горевшие карающим огнём, сейчас смотрели на неё с такой бездонной, обнажённой болью, с таким отчаянием и диким страхом, что у Хикари перехватило дыхание. В этом взгляде не было масок. Там была вся его разорванная в клочья душа. Кацуки в первое мгновение даже не понял, что произошло. Его взгляд, пустой и до предела измученный, был направлен на её лицо механически, по привычке, которой он предавался последние несколько минут. Он был слишком глубоко заперт в клетке собственных мрачных мыслей, барахтаясь в чувстве вины и бессилия. Но когда до его воспалённого, уставшего разума наконец дошло, что ресницы девушки больше не неподвижны, а изумрудные глаза смотрят прямо на него — осознанно, с трудом, но в упор, — Бакуго резко застыл. Его зрачки сузились, а алые глаза округлились от дикого, почти первобытного шока. Внутри Кацуки в эту секунду оборвалось всё. Сердце с размаху ударило в рёбра так сильно, что в ушах зашумело. Он перестал дышать. Словно если он сделает хотя бы один вдох или шевельнётся, эта хрупкая, невероятная картинка рассыплется, окажется лишь жестоким, изощрённым трюком его сошедшего от горя ума. Очнулась... Она очнулась... — билось в его голове безумным, оглушающим набатом. Они смотрели друг на друга, не мигая. Хикари, затаив дыхание, разглядывала каждую чёрточку его бледного лица. Она буквально не верила своим глазам. Настоящий? Это правда он? Неужели она всё-таки не умерла на том сером, покрытом пылью и кровью бетоне? Или... это и есть тот самый финальный сон? Самое сокровенное, эгоистичное желание, которое её измученная душа загадала на пороге небытия, перед тем как погаснуть навсегда? Ей казалось, что сейчас, когда она наконец-то увидела его, когда убедилась, что он здесь, её изломанное тело может со спокойной совестью сдаться, и она закроет глаза уже навечно. От этой мысли ей не было страшно — только бесконечно, щемяще грустно. Вокруг них продолжался мир. Где-то совсем рядом, у подножия кровати, всё так же приглушённо спорили ребята. До слуха доносились обрывки фраз Мины про розы, смешок Каминари, тихий голос Момо. Ритмично, монотонно попискивали медицинские приборы, подтверждая, что жизнь в этом теле ещё теплится. Но ни Кацуки, ни Хикари не слышали этого. Весь огромный мир, весь этот дурацкий госпиталь, Комиссия, злодеи — всё исчезло, сгорело, сузившись до размеров этой больничной койки и двух пар глаз, встретившихся после ада. Взгляд Кацуки был полон острой, невыносимой концентрации любви, страха и облегчения. Хикари хотелось протянуть к нему свою здоровую руку, коснуться его, чтобы проверить, тёплый ли он, но мышцы совершенно не слушались. Она могла только смотреть, упрямо цепляясь за этот алый огонь в его глазах, как за единственный спасительный маяк. Кацуки медленно, словно во сне, подался вперёд. Его плечи мелко дрожали, а лицо исказилось от подступающих, невыплаканных слёз, которые он так отчаянно пытался скрыть. Он приоткрыл рот, но горло перехватило спазмом. Потребовалось несколько секунд, чтобы он смог вытолкнуть из себя хоть какой-то звук. — Хи... Хикари? — тихо, едва слышно, испуганным, совершенно не своим, надломленным шёпотом произнёс Бакуго. В этот же миг в палате наступила оглушительная, мёртвая тишина. Споры о цветах оборвались на полуслове. Каминари так и застыл с поднятым пальцем, а Мина выронила цветок, который с мягким шорохом упал на пол. Ребята, привлечённые странным, непривычно уязвимым голосом Бакуго, один за другим повернули головы к кровати и застыли в глубоком, потрясённом ступоре. Она лежала перед ними. Бледная, перебинтованная, со сломанной рукой в гипсе — но с открытыми, живыми глазами. Первые несколько секунд никто не мог издать ни звука. Шок был такой силы, что класс просто окаменел. — Хикари... — сорванным, всхлипывающим шёпотом произнёс Мидория, первым оправившись от шока. — Ты... ты открыла глаза... Господи, ты очнулась! — Приборы... смотрите на экран, ритм сердца ускорился. Она правда пришла в себя! — прижала ладонь к губам Джиро. Урарака шмыгнула носом и закрыла рот обеими руками, уже вовсю плача от облегчения, а Мина, наплевав на все правила приличия, упала на колени прямо у края кровати. Она изо всех сил сдерживала себя, чтобы не броситься Хикари на шею и не повредить капельницы. — Хикари! Ну и дура же ты, господи, какая дура! Так нас напугать! — сквозь рыдания запричитала Ашидо, размазывая слёзы по розовым щекам. — Ты здесь, ты с нами! ​— Ква... Мина, потише, ей сейчас нельзя волноваться. Хикари, ты нас слышишь? — Я... я сейчас же позову Исцеляющую Девочку и Айзаву-сенсея! Они должны осмотреть её. Иида, пойдём со мной! — подала голос Момо, пытаясь справиться с эмоциями. — Рад, что ты вернулась, — негромко, но отчётливо произнёс Шото, слегка кивнув ей. — Мы все очень ждали этого момента. ​— Я же говорил... Я же, чёрт возьми, говорил, что она справится! Ты чертовски сильная, Хикари! Настоящий герой! ​— Чувак, у меня сейчас сердце остановится... Глазам не верю... — Хикари, привет! Ты это... прости, мы тут с цветами устроили балаган. ​— Ну и нагнала же ты жути, подруга. Больше так не делай, ладно? — Хикари, как ты себя чувствуешь? — Хикари, где-то болит? — Ты нас слышишь? — Хикари... Пока вокруг поднималась волна восторженных, плачущих голосов, сама Хикари... вообще ничего не понимала. Окружающий мир казался ей бессмысленным набором ярких пятен и громких звуков. Она переводила расфокусированный, совершенно глупый, непонимающий взгляд с плачущего Мидории на рыдающую Мину, затем на спокойного Тодороки, и в её голове не укладывалась ни одна мысль. Голоса ребят, которые она ещё минуту назад считала своим предсмертным бредом, теперь обрели плоть и кровь. Но как? Где подвал? Где Рен? Где лазерные вспышки и свист кованых сапог? Кацуки, заметив её потерянный, забитый взгляд, мгновенно взбесился. Его дико пугало то, как сильно у неё дрожали зрачки. Он резко развернулся к классу, и его лицо моментально приняло привычное яростное выражение, хотя голос всё ещё предательски хрипел: — Заткнулись все!!! — крикнул он, отчего Каминари и Мидория аж подпрыгнули на месте. — Разорались тут, как на базаре! Не видите, что она нихера не соображает?! Ей дышать нечем от вашего воя! ​— Бакуго, полегче, мы же просто рады... — попытался вставить Денки, робко отступая на шаг. ​— Где... — слабый, невероятно хриплый, похожий на сухой шелест листьев голос Хикари заставил ребят осечься. ​В палате снова мгновенно стало тихо. Бакуго замер, намертво пригвождённый к месту звуком её голоса, и медленно повернул к ней голову. ​Хикари с трудом сглотнула, чувствуя, как сильно саднит горло. Каждое слово давалось ей с колоссальным трудом, губы трескались, а в глазах застыло глубокое, детское непонимание. Она едва заметно повела головой, осматривая белые стены, стерильные простыни и мерцающие экраны аппаратов. ​— Где я?.. — едва слышно прошелестела она, глупо смотря на одноклассников. — Что это за... место? ​Ребята растерянно переглянулись. В их рядах пронеслась волна щемящей жалости — они вдруг отчётливо осознали, через какой ад прошла их подруга, раз сейчас не может узнать обычную больничную палату. — Всё хорошо, Хикари, — успокаивающе улыбнулся Мидория. — Ты в безопасности. Это центральный госпиталь Мусутафу... Тебя спасли. Несколько дней назад тебя привезли сюда, Исцеляющая Девочка подлечила твои раны, и... и теперь всё позади. Ты в больнице. ​Хикари долго, целую вечность переваривала его слова. Госпиталь? Спасли? Привезли сюда? Она перевела взгляд на свою левую руку, скованную тяжёлым медицинским гипсом, затем нащупала взглядом Кацуки, который стоял ближе всех, бледный, сжавший челюсти так. В его глазах до сих пор плескался этот безумный страх за неё. ​В груди Хикари что-то судорожно сжалось. Сердце в груди застучало быстрее, отзываясь ритмичным писком на мониторе. Воспоминания о предсмертном одиночестве, о страшных ударах Рена и её собственном списке сожалений столкнулись с этой мягкой, светлой реальностью. ​— Я что... Я что... жива? Я не умерла? — Нет, Хикари, ты что! — Мина всплеснула руками, и из её глаз снова брызнули слёзы, но на этот раз это были слёзы отчаянной, радостной надежды. — Ты не умерла! Слышишь? Ты жива, ты здесь, и ты только что открыла глаза! — Мина права, Хикари, — ободряюще улыбнулся Киришима. — Мы все настоящие. Это не мираж. С тобой всё хорошо, теперь ты в полной безопасности, слышишь? Хикари медленно, словно не веря собственному слуху, переводила взгляд с одного на другого. Лица ребят расплывались перед ней, но их голоса, их тепло — всё это было слишком осязаемым для загробного мира. В её груди бешено заколотилось сердце, заставляя датчики пульса на мониторе зайтись в тревожном, ускоренном ритме. — Но... но я ведь... — заикаясь, едва слышно выдавила она из себя, и её губы задрожали. — Я ведь помню... Я чётко помню, как меня избивал Рен. Помню, как хрустели кости... Я чувствовала, что это конец. Одиночество... холод... Я чувствовала, что вот-вот умру. Как я выжила? Меня... меня успели спасти? В палате на мгновение воцарилась тяжёлая, давящая пауза. Ребята переглянулись, словно решая, кто должен озвучить правду. — Да, — наконец нарушил молчание Тодороки. Его глаза смотрели на неё с глубоким сочувствием. — Тебя успели спасти. Мы пока не знаем всех деталей происходившего в том подвале, но... в самую последнюю секунду тебя вытащил... Шото вдруг осёкся. Его голос оборвался, и он резко отвёл взгляд в сторону окна, будто сам до конца не верил в то, что собирался сказать, и эта правда до сих пор вызывала у него внутреннее отторжение. — Тебя спас Люмен, — тихо, перебивая затянувшееся молчание, договорила Урарака. Повисла мёртвая, удушающая тишина. Хикари сначала вообще не поняла смысла услышанных слов. Название... имя... Оно прозвучало так обыденно, но в её сознании оно никак не вязалось с её спасением. Она просто глупо смотрела на ребят, её глаза округлились, застыв в немом ступоре. Прошло несколько бесконечных секунд, пока до её измученного разума наконец дошёл смысл. — Что?.. — только и смогла выдавить она, и в этом коротком слове смешались дикий ужас, неверие и подступающая к горлу тошнота. Бакуго, Мидория и Тодороки одновременно напряглись. Они, как никто другой, понимали её шок. — Понимаешь, после экзамена мы все ждали вестей... — робко начала Ашидо, пытаясь сгладить углы. — Рен забаррикадировался и ожидал только Люмена и... В эту же секунду Киришима и Серо испуганно приставили указательные пальцы к губам, отчаянно замахав на Ашидо руками, призывая её замолчать. Они вовремя вспомнили, что Хикари только-только пришла в себя и её психика сейчас на грани. Кацуки лишь тяжело вздохнул, отвернувшись. Хикари судорожно вздохнула. Медленно, превозмогая слабость, она обвела взглядом палату. Радость от того, что она выжила, вдруг сменилась липким, леденящим предчувствием чего-то ужасного. Кого-то не хватало. Самого важного человека из её прошлой, угасавшей жизни. — А... а Наоки? — её голос сорвался на шёпот. — Где Наоки? С ним ведь всё хорошо? Он... он ведь тоже здесь. И снова повисла тишина. На этот раз она была ещё более страшной, звенящей и тяжёлой. Мина тут же сильно прикусила губу, и её лицо мгновенно побледнело. Она зажмурилась, чувствуя себя полной, набитой дурой за то, что вообще начала этот разговор. Хикари смотрела на их вытянувшиеся, помрачневшие лица. Паника, чистая и острая, ударила ей в голову. Монитор за спиной за пищал в два раза быстрее. — Почему вы молчите? — её голос набрал силу, и в нём послышались истеричные нотки. — Изуку! Шото! Почему вы все молчите?! Что с Наоки?! Мидория растерянно зажмурился. Он вздохнул, пытаясь выдавить слова: — Хикари... Наоки-сан... он... он тоже пришёл туда. По словам... по официальным словам Люмена, они с Наоки-саном прибыли к убежищу Рена вместе. И... и Люмен утверждает, что ворвался первым и успел спасти тебя в самую последнюю секунду... Изуку внезапно замолчал, словно подавившись собственной фразой. Он опустил голову, пряча взгляд, и сжал кулаки так. Он физически не мог, боялся говорить дальше, глядя на её бледное, испуганное лицо. От этого их упорного молчения, от этих прячущихся, полных жалости и скорби взглядов, Хикари начала задыхаться. Животный страх сковал её горло. — И что дальше?.. Что произошло дальше? Наоки ранен? Где он?! Снова ни одного ответа. Ребята опускали головы, Джиро отвернулась, Урарака тихо всхлипнула. Хикари в отчаянии повернула голову к Бакуго. К человеку, который никогда ей не врал, который презирал маски и фальшь. Она уцепилась взглядом за его бледный профиль, надеясь, что хотя бы он скажет ей всё как есть, каким бы страшным это ни было. — Кацуки... — её голос сорвался, превращаясь в надрывный шёпот. — Что произошло потом? Расскажи... Бакуго замер. Его челюсть сильно дёрнулась. На долю секунды он тоже отвёл свои алые глаза в сторону, не в силах вынести этого ломающего душу, умоляющего взгляда. Это стало последней каплей. Если даже он не находит в себе сил смотреть ей в лицо... — Нет... нет, нет, нет! — внутри Хикари что-то окончательно, с хрустом переломилось. Паника, чистая, дикая и первобытная, затопила её сознание, выжигая остатки слабости. Хрупкий мир, едва успевший восстановиться после пробуждения, с грохотом рушился. Наплевав на адскую, парализующую боль, на капельницы и медицинские датчики, Хикари рванулась вверх. Она просто не выдержала этого удушающего неведения и попыталась подняться, рванув на себя простыни здоровой рукой. Вся палата мгновенно пришла в движение, взорвавшись испуганными, хаотичными криками. Ребята, до этого стоявшие как вкопанные, резко засуетились, бросаясь ближе к кровати. — Хикари, нет! Тебе нельзя вставать! — испуганно закричала Мина, бросаясь вперёд. — Стой, у тебя швы! Сорвёшь капельницы! — крикнул Киришима. — М-мх!.. — глухой, полный пронзительной агонии стон вырвался из груди Хикари. Она намертво зажмурила глаза, лицо мгновенно исказилось от дикой, ослепляющей вспышки боли. Всё тело обожгло чистым огнём, словно её снова швырнули на бетонный пол подвала. В глазах потемнело, датчик пульса за спиной зашёлся в бешеном, прерывистом писке. Но она упрямо, ведомая лишь чистым адреналиновым безумием и страхом за Наоки, продолжала тянуться вверх, превозмогая собственное изломанное тело. — Ты дура, что ли, совсем, а?! — оглушительно рявкнул Бакуго. Он среагировал быстрее всех. Его большие ладони мгновенно легли на её здоровое плечо и предплечье. С невероятной, дрожащей осторожностью, но абсолютно непреклонно он заблокировал её движение, не позволяя разорвать швы. Его руки мелко дрожали, когда он удерживал её от падения обратно. — Хикари, перестань! Живо ложись обратно! Ты себя добить решила, придурочная?! Ложись, кому сказал! Хикари, тяжело и хрипло дыша, приоткрыла глаза. Прямо перед собой она видела его лицо — пугающе бледное, искажённое смесью ярости, дикого испуга и той безграничной, обнажённой нежности, которую он никогда никому не позволял видеть. Она вцепилась в его пальцы так, словно от этого зависела её жизнь, и посмотрела на него снизу вверх — разбитая, измученная, но упрямая до самого конца. — Расскажи... Кацуки, расскажи, что произошло... Пожалуйста... Расскажите мне. Наоки... Он ведь... ведь жив? Почему вы все молчите?! Скажите мне правду, умоляю вас! Кацуки глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Он понимал, что если сейчас поддастся эмоциям, то сделает Хикари только хуже. — Наоки и Люмен... они ворвались туда вместе, — глухо, подбирая каждое слово, заговорил Бакуго. — Рен устроил засаду. Он застал их врасплох, они не ожидали такого уровня атаки. Весь основной удар... принял на себя Наоки. При этих словах Хикари судорожно вздохнула, а её пальцы задрожали. Монитор за спиной запищал чаще, выдавая её нарастающую панику. Наоки... Наоки принял удар на себя... Перед глазами тут же пронеслись безумные лазерные вспышки злодея. — Но Люмен успел его вытащить, — продолжил Кацуки, и в его голосе проскользнула едва заметная, тяжёлая нотка недоверия и презрения. Он с трудом заставил себя произнести это имя. — Люмен сильно ранил Рена, так что этот ублюдок сбежал. Потом этот... «герой» вызвал своего личного водителя, погрузил Наоки и привёз его сюда. Мы все видели, как он заносил тебя на руках в госпиталь. Это всё... с его слов. Хикари слушала его, и в её голове воцарился хаос. Она верила Кацуки. Верила каждому его слову безоговорочно. Но она не верила в саму эту историю. Люмен? Спас её? Спас Наоки? Рисковал собой? Это звучало как дурной, абсурдный фарс. Была ли вероятность, что Люмен всё нагло соврал, чтобы выбелить себя перед общественностью? Огромная. Стопроцентная. Но прямо сейчас... прямо сейчас её измученное сердце это не интересовало. Ей было плевать на Люмена. — Что с Наоки? — её голос задрожал от подступающего ужаса, она панически вглядывалась в лицо парня. — С ним ведь всё хорошо? Кацуки, умоляю, скажи... он... Она до смерти боялась услышать самое страшное. Боялась, что слово «спас» было лишь утешением. Кацуки уверенно, твёрдо кивнул, перебивая её страхи: — Он жив, Хикари. Жив. Просто... ещё не пришёл в себя. — Правда? — она всматривалась в его лицо, ища малейший признак лжи. — Ты не врёшь мне, Кацуки? Поклянись! — Я никогда тебе не вру, придурочная, — тихо отозвался Бакуго. На измученном лице Хикари вдруг расцвела слабая, дрожащая улыбка. — Он жив... Господи, он жив... — прошептала она. А затем, встрепенувшись, спросила: — Он ведь здесь? В этой больнице? В этот самый момент дверь палаты с тихим щелчком отворилась. В помещение быстро вошли Момо и Иида, а следом за ними — Исцеляющая Девочка и Айзава-сенсей. Стоило взрослым переступить порог и увидеть сидящую на кровати Хикари, как на их строгих, измождённых лицах отразилось глубокое, искреннее облегчение. Они одновременно выдохнули. — О боже, ты действительно очнулась, дитя, — Чиё, семеня, быстро подошла к кровати. Она строго нахмурилась, оглядывая девочку. — Ну-ка, ну-ка, как ты себя чувствуешь? И почему ты сидишь?! Кто разрешил?! — Здравствуйте, Чиё-сан... Айзава-сенсей, — слабо поздоровалась Хикари. — Тело... тело немного болит, но всё не так ужасно, правда. Айзава, спрятав руки в карманы брюк, подошёл ближе к изножью кровати. Его сонные глаза смотрели на неё с непривычной, отцовской теплотой. — Рад, что ты наконец-то с нами, Хикари. Ты заставила нас понервничать. Хикари слабо кивнула, но тут же, ухватившись за появление классного руководителя, умоляюще подалась вперёд. — Айзава-сенсей! Пожалуйста, скажите... как сейчас Наоки? Я могу... могу я его сейчас навестить? Айзава на мгновение прикрыл глаза, тяжело вздохнув, а затем перевёл взгляд на учеников. Ребята, поймав этот взгляд учителя, тут же виновато опустили головы в пол. В палате снова повисло напряжение. — Да о чём ты вообще удумала, негодница?! — всплеснула руками Исцеляющая Девочка, искренне возмущаясь. — Тебе в таком положении даже сидеть строго запрещено! Твоё тело едва держится на честном слове! Сейчас тебе нужно только лежать и полностью восстанавливаться. Как ты вообще собираешься ходить по коридорам в таком состоянии?! Хикари изо всех сил постаралась улыбнуться, хотя от каждого движения в рёбрах стреляло болью. Она упрямо посмотрела на Чиё-сан. — Я могу ходить! Правда, мне уже гораздо лучше, Чиё-сан! Пожалуйста... Мне просто нужно убедиться, что с Наоки всё хорошо. Я хочу навестить его. Всего один раз взглянуть... — Хикари, — глухо и строго оборвал её Шота. — Ты посмотри на себя. Тебе необходим абсолютный покой и отдых. А если швы порвутся? Если ты рухнешь в обморок прямо в коридоре? Ты сама прекрасно знаешь, через какой кошмар прошла в том подвале... Неужели ты уже забыла об этом? — Он совершенно прав! — поддакнула Чиё, поправляя одеяло на её ногах. — Если бы не моя причуда, мы бы не смогли залечить столько тяжёлых ранений и ожогов! Твоё тело было на грани. Тебя буквально вытащили с того света, глупая ты девчонка! Так что это даже не обсуждается. Лежать. Ребята с глубоким, искренним сочувствием смотрели на Хикари. — Пожалуйста! — почти выкрикнула Хикари, и её голос сорвался от нахлынувших эмоций. Она смотрела на Айзаву так, словно от его решения зависела вся её дальнейшая жизнь. — Я всё понимаю! Я буду очень, очень осторожной, клянусь вам! Мне нужно увидеть Наоки всего на одну минуту... только одну минуту, чтобы посмотреть на него! И я сразу же вернусь, лягу и буду выполнять все ваши указания! Я даю вам слово! Пожалуйста, сенсей... Наступила затяжная пауза. Айзава молча поднял руку и устало потёр переносицу, обдумывая ситуацию. Чиё, заметив его колебания, строго зыркнула на него: — Шота, нет! Даже не думай! — Послушайте, Чиё-сан... — Айзава вздохнул, опуская руку и глядя на умоляющее лицо Хикари. — От этого неизвестного ожидания и паники ей будет только хуже. Пульс скачет, она вся на взводе. Стресс затормозит регенерацию. — Он снова посмотрел на ученицу. — Только на одну минуту, Хикари. Поняла меня? Лицо Хикари мгновенно озарилось невероятным, чистым счастьем. Она тут же широко улыбнулась. — Да, поняла! Спасибо вам, Айзава-сенсей! Спасибо! Чиё посмотрела на Айзаву с глубочайшим, сердитым упрёком, качая головой и упирая руки в бока: — Шота, ты невыносим. Ты слишком, слишком балуешь своих учеников! Потакаешь любым их капризам! Айзава лишь едва заметно, устало усмехнулся уголком губ, переводя взгляд на притихшего Бакуго. — Вы ведь сами её знаете, Чиё-сан. Стоит нам всем выйти из этой палаты, она бы всё равно сбежала и поползла искать Наоки сама по коридорам, сорвав все капельницы. Так что ничего не поделать. Лучше под нашим присмотром. Чиё, ворча под нос про «невыносимое упрямство этого класса», подошла к стойке с аппаратурой. Проворными, за долгие годы отточенными движениями она ловко отключила датчики, отсоединила провода, фиксирующие пульс, и аккуратно извлекла иглу капельницы из вены Хикари, заклеив место укола пластырем. — Ну всё, освободила, — проворчала старушка, пряча руки в карманы халата. — Только попробуй мне там упасть. Мина и Очако тут же подскочили с двух сторон. С предельной осторожностью они помогли Хикари спустить ноги с высокой больничной койки. Стоило ступням коснуться прохладного линолеума, как колени Хикари предательски подогнулись — тело после перенесённого шока казалось чужим и ватным. Девчонки крепче перехватили её, служа надёжной опорой. Хикари, бледная, но со светлой, искренней улыбкой на губах, слабо повернула голову к лекарю: — Спасибо вам, Чиё-сан. Огромное спасибо. Она сделала глубокий вдох и медленно двинулась вслед за широкой спиной Айзавы, который уже открывал дверь палаты. Как только тяжёлая дверь закрылась за ними, Исцеляющая Девочка обречённо вздохнула. Она подошла к окну, качая головой. — Вот ведь упрямая девчонка... Как была невыносимой, так и осталась. Ей же сейчас только хуже будет, глупой. Ребята в палате грустно, потерянно переглянулись. Общая радость от её пробуждения внезапно сменилась давящей, тревожной атмосферой. — Надеюсь... надеюсь, Хикари действительно не станет хуже, — тихо, со щемящей грустью в голосе произнесла Очако, глядя на пустую кровать. — Да... — согласился Мидория, опустив голову. Кацуки всё это время стоял неподвижно, уставившись невидящим взглядом в линолеум. Внутри него бушевал глухой, тёмный шторм. Они все переживали из-за её физического состояния. Но Бакуго... Бакуго переживал из-за того, что сейчас разорвёт её душу в клочья. Он не просто так злился и пытался удержать её в постели. Он до смерти боялся того, как Хикари отреагирует на то, что сейчас увидит в палате Наоки, и на то, что услышит от Айзавы. Он знал её причудливый, самоотверженный характер слишком хорошо. Знал, какая у неё израненная совесть. Она начнёт винить себя. Сто процентов, — сжималось его сердце от яростного бессилия. Она решит, что если бы не её похищение, если бы она была сильнее... Наоки не лежал бы сейчас овощем. Этот груз вины мог сломать её окончательно, и Кацуки буквально физически ощущал эту подступающую к ней ментальную петлю, которую он никак не мог разорвать.

***

Шаги Айзавы отзывались глухим эхом. Хикари шла медленно, едва переставляя ноги, но упрямо отказываясь останавливаться. — Хикари. Ты точно в порядке? Голова не кружится? — Точно, Айзава-сенсей, — она слабо улыбнулась, стараясь, чтобы её голос звучал как можно увереннее. — Я быстро поправлюсь. Просто... я до сих пор не могу поверить, что осталась жива. Тогда... я была абсолютно уверена, что больше никогда не проснусь. Что это конец. Айзава на мгновение замедлил шаг, и его плечи под тёмной курткой напряглись. — Как только ты до конца поправишься и наберёшься сил, ты всё нам расскажешь, — ровно произнёс он. — Ты ведь помнишь детектива Тсукаучи? Хикари слабо кивнула. — Отлично. Он хочет позже подробно допросить тебя о произошедшем в убежище. О том, что говорил Рен, что происходило до появления Люмена. Комиссия и полиция должны восстановить картину по секундам. — Хорошо... — тихо отозвалась Хикари. Честно говоря, сейчас её разум вообще не воспринимал информацию о Рене, полиции или допросах. Всё это казалось далёким, ненастоящим шумом. Единственное, что имело значение, — это дядя Наоки. Человек, который заменил ей весь мир. Айзава посмотрел на профиль идущей рядом ученицы, заметил этот её отрешённый, упрямый взгляд и... тяжело вздохнув, отвёл глаза в сторону. В его душе росла глухая, тяжёлая досада на несправедливость этого мира к детям. Они подошли к массивной белой двери в самом конце крыла интенсивной терапии. Хикари остановилась. Сердце в груди совершило кульбит. — Он... он здесь? — спросила она, и её правая рука уже потянулась к ручке двери, готовая рвануть её на себя. Но не успели её пальцы коснуться холодного металла, как большая ладонь Айзавы мягко, но крепко перехватила её запястье, удерживая на месте. Хикари растерянно вскинула голову, глядя на учителя. Айзава смотрел на неё — его лицо было пугающе серьёзным, а в глубине чёрных глаз застыла мрачная решимость. — Хикари, подожди, — глухо произнёс он, не отпуская её руку. — Есть кое-что ещё... кое-что очень важное, что я должен сказать тебе прежде, чем ты зайдёшь внутрь. Ты должна быть готова.