Вне времени и чести

*** Адриан пластом лежал на изрубленном, сочащемся кровью стальном нагруднике Родерика Валленродта. Мальчик ревел так исступленно и страшно, что казалось, этот пронзительный, животный вой на грани полного ментального помешательства вознамерился сорвать каменные своды и созвать сюда всех тварей Изнанки. Ребенок судорожно, мертвой хваткой цеплялся за растрепанные светлые волосы старшего брата, захлебывался собственной слюной и кричал в глухую темноту пещеры, полностью выгорая изнутри. Последняя опора его жизни, его единственный личный защитник прямо сейчас остывал в грязной жиже штрека. Сигрид, застывшая у прохода с зажатым в пальцах тяжелым северным луком, не сводила с этого зрелища горящих, почти черных глаз. Северянка была уверена: этот идеальный, убийственно своевременный арбалетный выстрел в спину Родерика Валленродта не был случайностью. Вивиан нарочно, хирургически точно толкнул и подставил рыцаря под этот смертельный удар каштановой девицы. От этого осознания по спине девушки пробежал ледяной, омерзительный холодок. Ей самой на Севере не раз приходилось убивать, но то была честная, понятная война — лицом к лицу, среди воя метелей, хруста костей и прямого лязга топоров. То же, что хладнокровно творил Тенебрис, вызывало у нее глухое, яростное презрение, граничащее с тошнотой. Этот столичный монстр играл живыми людьми как сухими щепками. Даже вельможная кровь Аурелиума была для него лишь дешевой смазкой для ржавых, неповоротливых шестерёнок судьбы. Прямо сейчас у нее на глазах заживо ломали, калечили и уничтожали разум невинного ребенка, а Вивиан оставался абсолютно слеп к чужому горю. Маг слушал этот удушающий, разрывающий перепонки детский вой в гробовом, парализующем молчании. На его бледном, юном лице не дрогнул ни один мускул — оно так и осталось неподвижной, безупречной фарфоровой маской. Но внутри самого Архитектора катастроф в этот самый миг разверзся персональный, бездонный ледяной ад. Злой фон Короны на запястье обжигал сырым голодом, тварь жаждала пищи, а в ушах всё еще звенел издевательский, ядовитый смешок Курамы. Ложь Валленродтов была оплачена страшной ценой. Вивиан, не позволяя себе даже зажмуриться, хладнокровно фиксировал этот шоковый паралич Адриана как необходимую, завершающую деталь их шпионского занавеса. Маг незаметно запустил руку в потайной карман камзола и извлек оттуда шелковый платок Эриксона. Он грубо вложил дорогую ткань в дрожащие пальцы плачущего Адриана и силой прижал её к брызжущей ране лежащего на камнях офицера. — Зажми, — тихо, на самой грани слышимости прошептал Вивиан в ухо мелко трясущемуся барону. — Ты... ты же обещал, что отступишься от него! — обвинительно звенел тонкий, захлебывающийся голосок Адриана, пока мальчик судорожно размазывал слезы по пунцовым щекам. — И я тебе не соврал. Он полностью твой и ничей больше. — Вивиан ладонью коснулся головы отшатнувшегося ребенка. — Отблагодаришь позже, — ледяным, но весомым полушёпотом оборвал его маг, и в глубине его карих глаз на секунду зловеще блеснуло серебро Короны. Адриан мгновенно замер, и его хныканье оборвалось на вздохе. До забитого отцовским деспотизмом мальчика дошел скрытый, пугающий приказ мага: брат жив, но взамен от наследника требуют безупречного повиновения и точного выполнения условий сделки. А это была именно сделка. Утерев слезы кулаком, мальчик серьезно, обреченно кивнул. Стоявшая у входа Сигрид презрительно сощурилась, и её пальцы до судорожного хруста сжали деревянную рукоять лука. Дикарка истолковала слова мага по-своему. Северянка была убеждена: Тенебрис намеренно подставил старшего брата под арбалетный болт, чтобы расчистить Адриану путь к наследованию всех земель великого рода Валленродтов. По законам Империи первым на очереди к титулу и богатствам стоял пограничник Родерик. Теперь же, когда воин исходил пенистой кровью, всё примитивно доставалось мальчишке. И этот столичный монстр, хладнокровно убрав конкурента, прямо над телом едва живого воина требовал от ребенка будущей благодарности за статус единоличного хозяина! От этого извращенного цинизма северянке стало мерзко, словно её с головой окунули в помои. Даже стоять рядом с магом теперь казалось отвратительным. Стоило ей забыть о том, какая он сволочь, темная тварь и беспринципный некромант, как Вивиан с удовольствием напоминал об этом, с легкостью превосходя все прошлые свои «титулы». «Наверняка ещё об этом пожалею», — мрачно резюмировал про себя маг. Поймав укоризненный, тяжелый взгляд Хёрста, он раздраженно дернул плечом. Архитектор катастроф равнодушно глядел на то, как Адриан в полузабытьи судорожно размазывает чужую кровь по дорогому шелку пижамы. Казалось, мальчик забыл даже про пронизывающий холод шахты. Хотя еще полчаса назад он дрожал как осиновый лист, а сейчас сидел на ледяном камне, совершенно не чувствуя могильной стужи. Шоковая анестезия разума сработала безупречно. Вивиану до судороги в пальцах захотелось сжать местами затертую деревянную фигурку птицы. Неумелую, корявую поделку, где Лен так и не сумел соблюсти правильные пропорции, и у которой когда-то откололся крошечный кусочек крыла... Правая рука мага конвульсивно, едва заметно дернулась к подпространственному браслету, но он жестко остановил это движение. Нет. Слишком долго старик педантично мучил его, издевательски выстрагивая на его глазах точно такие же фигурки птиц, пытаясь выжечь из памяти ученика саму ценность ломаного детского сувенира. Архитектор до боли в суставах сжал кулаки. Осматривая старшего брата Адриана, маг подмечал не только мелкие отличия, которые не смогли передать портреты из архивов Канцелярии, но и понимал этого здоровяка — его стремление защитить. Мотив Вивиана тоже не изменился. Вот только в его собственных планах не было места гибели после того, как он отведет смерть от своей константы. Возможно, это предупреждение: на финишной прямой человек расслабляется сильнее всего. Именно там его будет ждать то, что без должной подготовки перевернет всю шахматную доску и воткнет нож в спину. Воспримем это как суровое предупреждение его собственного будущего. Если они с Бастионом расслабятся на Северном тракте хоть на миг — их двоих ждет точно такой же шурф. Маг почувствовал теплую, тяжелую, мозолистую ладонь Хёрста, которая беззвучно опустилась на его худое плечо. Бастион не произнес ни слова, но этот весомый, спокойный жест побратима рывком выдернул мага из задумчивости. Проклятое детское тело! С его вечно не к месту возникающими фантомными эмоциями... Взгляд мага снова стал хирургически точным. Пора было возвращаться к партии. — Стареешь? — Вивиан перевел изучающий взгляд с пограничника на мозолистую руку Хёрста. — Решил наконец найти себе достойную опору? — Нет, — глухо хмыкнул Бастион, рука исчезла с плеча, оставляя призрачное тепло. Побратим отступил на шаг в тень шурфа. — Проверял остроту твоих игл. Вдруг затупились в этой провинциальной глуши. Вивиан тихо, коротко фыркнул. Его карие глаза, окончательно потерявшие фальшивую серо-голубую оболочку, мазнули по застывшему на месте, заплаканному и тихо шмыгающему носом ребенку. Раздражение улетучилось, уступая место привычному, холодному расчету. Повернувшись к замершему Адриану, маг увлек пацана за собой в затопленную мраком нишу бокового прохода. — Ты продрог. Сними пижаму и надень это, — ровным, совершенно не терпящим возражений тоном приказал Архитектор, быстро расстегивая пуговицы своего роскошного графского камзола. Адриан послушно, с мелко дрожащим подбородком принял тяжелую дорогую ткань. Она была прохладной. Одеяние едва заметно пахло грозовым озоном от распадающегося артефакта личины, немного металлом от свежей крови и чем-то еще... Чем-то пугающе чужим. Если бы этому запаху можно было присвоить название, Адриан без сомнения назвал бы этот тонкий, едва уловимый аромат абсолютной уверенностью хищника. Сотрясаясь от сырости и пережитого ужаса, наследник поспешно скинул шелковую пижаму и натянул тяжелый камзол двойника. Мальчик приготовился к тому, что одежда будет велика или обвиснет мешком, но она на удивление села идеально. Плотное сукно и роскошная подкладка были невероятно приятными на ощупь, и на теле ткань ощущалась так естественно, словно лучшие портные шили ее по личной мерке ребенка. И только сейчас, когда плотная ткань оказалась на нем, он осознал, как сильно замерз. Сигрид, едва шурша сапогами по каменному полу, приблизилась к нему. Ребенок задрал голову. Оказывается, северяне были очень высокими. Эта женщина казалась даже выше его собственного старшего брата. Её пальцы, пахнущие кожей и оружейным маслом, уверенно и бережно перехватили края тяжелого воротника. Она молча, с леденящим спокойствием застегнула массивные пуговицы на груди мальчика и расправила кружева сорочки. От этого мимолетного проявления чужой, суровой заботы Адриан на секунду замер. Осторожно, словно боясь спугнуть, он принялся в тусклом багровом свете факела пристально рассматривать северянку, стараясь как можно четче и детальнее запомнить её облик. А после — осмелился перевести взор на того, кто выглядел как его брат, но им не являлся. От созерцания незнакомцев наследника внезапно отвлек едва слышный шум. Звук, от которого по спине побежали леденящие мурашки, а могильный холод штрека показался еще сильнее, чем прежде. Он обернулся в сторону, где во тьме теперь скрывалось его собственное пугающее отражение. Раздались сухие, хрустяще-ломающие звуки. Сигрид испуганно дернулась в сторону, перехватывая тяжелый лук, а фальшивый «Родерик» тяжело поджал губы. Нахмуренные брови Хёрста сделали его лицо непривычно суровым. Глядя на них, Адриан подумал: значит, у этого жуткого существа тоже есть люди, которые о нем заботятся? Это было так странно... Разве сильные нуждаются в утешении или поддержке? Кому, как не ему — человеку, привыкшему во всём полагаться на старшего брата, не знать этого. Пожалуй, он лучше всех понимал, что значит нуждаться в защите. Но его загадочный двойник казался таким сильным, что любая забота о нем выглядела чужеродно. Напарники прекрасно понимали, что прямо сейчас во мгле штолен разворачивалось весьма неприятное, болезненное анатомическое зрелище — с глухим треском перестраивался скелет, мышцы и сухожилия, возвращая магу его настоящее, взрослое тело. Детская маскировка сослужила им хорошую службу, но теперь она должна была закончить своё существование здесь. Адриан потер руку от этого утробного хруста костей, инстинктивно отступая и вжимаясь спиной в холодную каменную стену. Юный Валленродт затаил дыхание, из последних сил пытаясь расслышать, что происходит во тьме, и уловил лишь едва различимое, тихое и злое проклятие мага: — Фома тебя побери... Затем раздался короткий, сухой шорох расправляемой ткани плаща. И больше ничего. Ни шагов. Ни малейшего шороха. Словно никого в этой чернильной нише и не было. Но вспомнив, как плавно и бесшумно двигался его двойник, ребенок поежился уже далеко не от холода. Он знал: это существо не растворилось в mертвых рудниках, оно просто затаилось на время. Из глубокой темноты шурфа вдруг раздался сухой, резкий щелчок пальцев. Затем еще один и еще — в звенящей тишине пещеры туго зазвучал «Шёпот». Вивиан, уже вернувший себе истинное тело, отдавал приказы из слепой зоны, оставаясь невидимым. Хёрст считал ментальный маркер побратима: — «Наложи на твоего тёзку бинты. Сделай это небрежно». Хёрст со своей стороны также на языке коротких щелчков потребовал пояснений:  — «Зачем?» — «Нужно, чтобы всё выглядело так, словно ребенок сам его перевязывал». — «Планируешь выходить сюда?» — «Нет». И снова всё стихло. Сигрид, сумевшая разобрать последний код и леденящий ответ мага, яростно поджала губы. Её северное презрение к Тенебрису пробило очередное дно. Хотя, казалось, куда уж сильнее? Этот столичный некромант продолжал расчетливо и цинично режиссировать свой кровавый спектакль. Адриан поначалу даже не понял, что именно собирается сделать фальшивый «Родерик». Когда исполинская фигура Хёрста нависла над офицером, мальчик в панике сжался, ожидая худшего. Но как только в мозолистых руках гиганта появились белые полосы бинтов, наследник заметно расслабился. Тяжелый шоковый туман в его голове на миг рассеялся: в детском понимании повязки накладывали только живым. Значит, двойник не обманул. Хёрст, действуя хладнокровно, без суеты, опустился на колени перед неподвижным пограничником. Рыцарь намеренно ломал свою безупречную, вбитую годами армейской муштры моторику. Пальцы умышленно перекрутили ткань несколько раз, пачкая её в бурых каплях и накладывая повязку косо: то избыточно натягивая, то безбожно распуская марлю. Руки Хёрста на чистых рефлексах так и норовили поправить уродливые узлы, сделать всё аккуратно и правильно, но приходилось жестко себя останавливать. Стоило переборщить — и перевязка окажется слишком профессиональной для испуганного шкета. Бастион прекрасно понимал: этот неуклюжий кокон из бинтов прямо сейчас нужен был не столько Валленродту, сколько самому Архитектору. Вивиану требовалось время в темноте, чтобы просто заново привыкнуть к габаритам собственного взрослого тела. Хёрст хорошо помнил, как сильно мага раздражала детская маскировка в первые дни после её активации, как тяжело ему давалось принудительное сужение костей и мышц. Теперь Архитектор возвращал свою истинную анатомическую структуру. Вот только времени на адаптацию у них в этот раз было в сотни раз меньше. Закончив бинтовать, Хёрст критически осмотрел творение рук своих. За подобную халтуру в их родном времени можно было хорошенько огрести: сначала от отряда полевых медиков, если пациент выживет, а после еще и от начальства достанется. На первый взгляд перевязка выглядела так, словно её в панике крутил испуганный, ничего не смыслящий в медицине ребенок. Шок и трясущиеся руки Адриана — идеальное алиби для лекарей. Однако свою функцию этот уродливый кокон выполнял безупречно, намертво блокируя рану, хоть внешне и оставался чистокровной дилетантской мазней. Рыцарь резко поднялся, подхватил едва дышащее тело оригинала и жестко, не оборачиваясь, бросил замершему на месте Адриану: — Не оглядывайся и шагай рядом. Адриан сдержался и постарался смотреть только прямо. «Ну почему, если говорят не делать что-то, то очень хочется это нарушить?» В такой большой компании даже тени, отбрасываемые факелом на влажный камень, больше не пугали — разве что перед глазами всё еще стояла посмертная маска девушки с каштановыми волосами, которая улыбалась окровавленным ртом. Сигрид, едва сдерживая клокочущую внутри ярость, пошла в авангарде, высоко поднимая чадящий факел и педантично освещая дорогу. Группа стремительно двинулась к верхним ярусам шахты. Вивиан невидимой тенью скользил параллельным штреком. Несколько раз то спереди, то сбоку, в глухих заброшенных проходах, раздавались короткие, влажные звуки — бывший командир Каракалов методично и безжалостно зачищал дорогу от недобитых наемников, гарантируя отряду чистый путь. Каждый его шаг координировался сухими, едва различимыми щелчками пальцев. Очередной «Шёпот» из глубокой тьмы вовремя скорректировал маршрут Сигрид у вентиляционного лаза, заставив её свернуть налево, прямиком к выходу — туда, где за каменными стенами уже отчетливо нарастал тяжелый гул возвращающегося отряда лейтенанта Легалиса. Впереди наконец забрезжил бледный свет, и пахнуло спасительной утренней свежестью. Казалось, они пробыли под землей целую вечность, но время едва перевалило за час утренней молебной службы в Храмах. Свежий горный воздух. Эту прохладу хотелось вдыхать полной грудью, отчаянно силясь вытравить из легких удушливый запах затхлости и сочащейся изнаночной влаги мертвых шахт. От этого резкого контраста на глаза Адриана едва не навернулись слезы, но мальчик упрямо пытался совладать с эмоциями. На стыке коридоров Хёрст отыскал глубокую, скрытую от посторонних глаз нишу, куда бережно и аккуратно сгрузил раненого пограничника. А сам приложил палец к губам, призывая к абсолютному молчанию. Рыцарь заговорил так тихо, чтобы гулкое эхо выработок не подхватило ни единого звука его голоса: — Ты знаешь, что тебе делать? Мальчик неуверенно пожал худыми плечами. — Твоя задача — сидеть здесь тихо, пока до тебя не дойдут те бравые молодцы из гарнизона, — ровно проинструктировал Бастион. — Дальше уже их забота — помочь вам выбраться наружу. Действуй так, как велел... Ар... — тут рыцарь резко запнулся на полуслове, вовремя взяв себя в руки, прежде чем поправиться: — Твой двойник. Адриан открыл было рот, желая спросить о чем-то важном, но далекие голоса и тяжелый стук кованых сапог за стеной стали отчетливее и громче. Времени больше не осталось. — Удачи, пацан, — глухо бросил великан. Всё же слезы пробили себе путь сквозь налипшую на щеки пыль, прочертив чистые дорожки. Мальчик как-то по-детски, судорожно дернулся вперед и mертвой хваткой обнял этого огромного, чужого мужчину. Хёрст на секунду опешил от такого внезапного проявления эмоций, но он прекрасно понимал пацана. Мальцу сегодня действительно пришлось несладко — чего стоило одно только знакомство с Архитектором. Рыцарь едва заметно, понимающе усмехнулся, что мгновенно добавило живой, человеческой теплоты в его суровый воинский облик. После такого кошмара ребенку понадобятся месяцы, если не годы, чтобы просто прийти в себя. Тяжелая, мозолистая ладонь Бастиона ласково и весомо похлопала ребенка по плечу, возвращая ему остатки самообладания. Адриан тут же разжал объятия и быстро стер рукавом следы своей минутной слабости. Он был почти на поверхности. Его скоро вернут домой. Но сердце гулко и бешено билось в ушах, полностью заглушая едва различимые, текучие шаги его двойника и шорох одежды черноволосой северянки с синими глазами, которые бесшумно уходили к запасному выходу.  Новые, чужие люди из имперского гарнизона пугали Адриана сейчас куда больше, чем эти опасные неведомые существа. Ребенок словно разрывался изнутри, безумно желая броситься следом за ними в темноту, и одновременно, помня леденящий приказ дождаться солдат, оставался на месте. Стараясь унять лихорадочную дрожь, юный Валленродт опустился на колени. Он бережно переложил голову блондина себе на бедра, содрогаясь от его мертвенного, неестественного холода. Убирая упавшие на лицо брата пряди волос, Адриан непрерывно прокручивал в голове слова: «Он полностью твой и ничей больше... Отблагодаришь позже». И эта жестокая сделка прямо сейчас вселяла в его измученное сердце единственную надежду на спасение. Тем временем уходящим напарникам осталось преодолеть еще несколько поворотов, чтобы оказаться у второго выхода. Сигрид внезапно вздрогнула, а её сердце неистово заколотилось в груди. Такое дикое, инстинктивное чувство опасности она испытывала лишь однажды на охоте. Тогда она затаилась в лесу и провела много часов, почти неподвижно лежa в ожидании добычи. В какой-то момент всего в паре метров от неё, ломая ветки, прошел огромный медведь. Всё это время он был рядом! Его берлога находилась в нескольких шагах от неё. Ей чудом повезло: ледяной ветер дул в её сторону, и хищник не учуял человека. Прямо сейчас, на очередном повороте штольни, из чернильной темноты, словно шагая с ними в едином, безупречном ритме плечом к плечу, плавно выступил Тенебрис. Казалось, он всё это время невидимой тенью скользил рядом. В движениях мага чувствовалась едва заметная скованность, которую мог уловить лишь очень внимательный наблюдатель. Вивиан раздраженно поправил тугой воротник рубашки, привыкая к габаритам взрослого тела. Хёрст зафиксировал его присутствие раньше девушки, однако тоже далеко не сразу. Впрочем, Бастиона подобными фокусами было не испугать. — Трюк с переодеванием и мазнёй точно сработает? — негромко, с едва заметной иронией уточнил Хёрст, переступая через сгнившие останки вагонетки и аккуратно огибая разбухшую от сырости балку. — Если наш план накроется медным тазом, парню будет на кого свалить всю эту чертовщину, — ледяным, сухим шёпотом отозвался Вивиан, сканируя темноту впереди. — Он честно расскажет ищейкам про мифическое отражение. Про своего жуткого двойника, который голыми руками ломал людей и исчез так же таинственно, как и появился. Имперская Инквизиция с удовольствием спишет это на бред выжившего из ума от страха ребенка. Система Аурелиума легко переварит эту ложь. — Ага, как же, — усомнился Хёрст, перешагивая через обломки ржавых рельсов. — Мортимер сделает стойку, едва этот графёнок заикнется о внезапно появившемся близнеце. Канцелярию не обмануть детскими байками. — Адриан под страхом смерти не признается в подмене и безупречно исполнит условия нашей сделки, — жестко не согласился маг. — Почему ты так в этом уверен? — подала голос Сигрид, не скрывая нараставшего раздражения. — Иначе и быть не может, — отрезал Архитектор, словно это замечание всё объясняло. Кулаки Сигрид сами собой сжались до белизны суставов, а кожа на рукояти лука натянулась с сухим, угрожающим хрустом. Багровое пламя факела в её руке дрогнуло, бросая рваные тени на сочащиеся влагой стены шурфа. «Тенебрис расчистил путь Адриану к наследству и теперь уверен, что этот слабовольный ребенок выдержит натиск Инквизиции? Бред! Самоуверенный кретин! Люди ломались на дыбе Тайной Канцелярии даже тогда, когда на кону стоял куда больший куш, чем просто золото и титулы». Силуэты напарников уродливо удлинялись по мере приближения к выходу, словно сами не желали прощаться с темными, безопасными провалами шахт. Северянка со злобным, яростным остервенением затушила о камень уже не нужный факел, погружая галерею в серое утро. Хёрст едва притормозил и со скрежетом кирасы завалил проход тяжелыми гнилыми досками, чтобы намертво перекрыть туннель для возможной погони, а затем глухо и хрипло усмехнулся во мраке: — Так ты поэтому...? — Он едва не сбился с размашистого шага, когда до его разума наконец дошел весь изощренный, чудовищный замысел побратима. Теперь рыцарь до конца понял, зачем Вивиану нужно было это страшное, кровавое представление со спасением старшего Валленродта. Маг одним ударом выполнил сразу две сложнейшие задачи — намертво переломил волю графёнка, привязав его к легенде, и наглядно показал ребенку, что будет с ним, если тот посмеет нарушить свою часть сделки. — Тебе никто никогда не говорил, что твое истинное место на сцене Столичного театра? Из тебя вышел бы гениальный режиссер и актер, способный в одиночку разыграть любую драму. Твои трагедии собирали бы полные залы рыдающей имперской знати. Вивиан чуть повернул голову. В его карих глазах, окончательно свободных от удушающих фальшивых личин, на долю секунды промелькнуло искреннее, легкое озорство. Маг был глубоко, по-настоящему доволен безупречно сыгранной партией. Он понятия не имел, как именно всё сложится дальше, но прямо сейчас, в эту самую минуту, ему чертовски нравилось то, как красиво закрылся шпионский капкан. Это было то самое редкое чувство азарта, которое всегда просыпалось в нем после виртуозно выполненной, чистой работы. — Театр? — тихо переспросил Архитектор, и на его бледных губах заиграла довольная, по-мальчишески живая улыбка. — Слишком мелко... Зачем ограничивать себя стенами одного здания, когда у нас есть целый мир? — Мортимеру на допросе ты это тоже скажешь? — Бастион вовремя оборвал его полет мысли, жестко возвращая шахматную доску к текущему цейтноту. — Пусть этот столичный хищник сначала побегает по Империи за старым графом и его семейством, — отрезал маг, увлекая отряд к спасительному просвету вентиляционного лаза. — Нам пора. *** Дойти до спрятанных лошадей и скрыться от основных сил гарнизона не составило труда. По мере продвижения на север навязчивый и приторно-приятный запах магнолий, который до этого неотступно преследовал их даже в горах, начал стремительно таять. Ему на смену пришла густая, резкая горечь дикого тополя, нагретого июльским солнцем. Этот бальзамический, лекарственный аромат смолы словно физически смывал с них весь липкий шлейф аристократического городка, уничтожая последние следы затянувшегося маскарада. Наплывающие с юга тяжелые облака отчетливо намекали на скорую смену погоды. За несколько дней пути Сигрид успела привыкнуть к хрупкому, белокурому имперскому барчуку. И теперь её взгляд наткнулся на истинный, подлинный облик Вивиана, от вида которого её саму невольно передернуло. На фоне высокой северянки мужчина казался довольно низким — он был почти на полголовы ниже Хёрста. Но ехидничать или смеяться по этому поводу почему-то не позволяла окружающая его аура и какая-то особая, пугающая стать. А возможно, это она, впечатленная его «подвигами», теперь невольно опасалась его. Природа одарила мага редчайшим, зловещим даром, навеки заморозив его внешность на безупречной отметке в двадцать пять лет. Но ментально Архитектору было далеко за тридцать, и его ровесник Хёрст был старше побратима всего на какие-то полгода. Не крупный, но пугающе жилистый мужчина в глухих темных одеждах с серебряным шитьем. На сухом, собранном теле не было ни единого лишнего грамма жира. На его плечах покоилась привычная дорогая рубашка, заправленная в плотные темные штаны для верховой езды, а ноги были обуты в высокие сапоги с мягкой, тихой подошвой лазутчика. Из-за долгого пути черные волосы мага довольно сильно отросли, и густая, непослушная челка лезла прямо в карие подернутые серебряным туманом глаза. Вивиан раздраженно мотнул головой, явно недовольный этой деталью — он любил безупречный порядок во всем, но здесь, на пороге заставы, пока не решался браться за ножницы. На руках снова были черные плотные перчатки. Девушка отметила эту странность еще раньше, но на её прежнюю колкость маг ответил своей извечной непрошибаемостью. И снова он отказывался снимать их даже в эту удушливую жару. Липкая духота Пятого округа постепенно сменялась суровой прохладой предгорий, но отряд не расслаблялся ни на миг. Официально Адриана больше не искали. Однако бюрократическая машина Аурелиума всегда была неповоротливой: судейские чинуши и канцеляристы слишком медленно отменяли приказы о тотальном досмотре каждого проезжего на трактах. Чтобы как можно дольше не попадать под радары имперской системы, беглецы соблюдали предельную осторожность. Пока весть о снятии тревоги долетит до каждого лесного отряда, пройдут сутки, а то и двое. На дорогах и глухих просеках всё еще оставались конные разъезды. Они упрямо продолжали прочесывать чащу по старым приказам, не зная, что «цель» уже благополучно спасена доблестным отрядом разведчиков. Именно поэтому им требовалось тихое, скрытое от людей место, чтобы переждать этот инерционный всплеск имперской активности. Сигрид, уверенно шедшая впереди, наконец придержала поводья у подножия заросшего вековыми елями холма. Окружающий бор здесь был старым и диким — нагромождения поваленных бурей стволов и густой папоротник надежно скрывали землю от чужих глаз. — Сюда, — негромко бросила она, указывая на узкую расщелину между валунами. — За этим выступом есть скрытая низина с ручьем. С тракта дым костра не увидят, а деревья закроют нас от случайного патруля. Хёрст молча направил тяжелого, угольно-черного Грома вглубь расщелины. Монолитный вороной великан, привыкший нести на себе сокрушительный вес северных всадников, шел уверенно, едва слышно фыркая на лесной сквозняк. Рыцарь наконец-то сбросил остатки напряжения, но сделал это сугубо по-солдатски — бережно потрепал коня по массивной шее и сразу же принялся придирчиво осматривать его подковы, проверяя, не разбил ли конь копыта об острые скальные осколки предгорий. Вивиан, ехавший за ним на свежем жеребце, которого им так удачно «пригнал» перепуганный управляющий лечебницы, бесшумно соскользнул на землю, едва кони остановились в безопасной низине. Новый скакун Архитектора был благородной, редкой серебристо-мышастой масти со смоляным глянцем на ногах и густой темной гривой. В тени елового бора его шерсть отливала холодным, стальным блеском, идеально гармонируя с глухими одеждами мага. Этот поджарый, длинноногий зверь двигался с непостижимой грацией и не издал на горной тропе ни единого лишнего звука. Вот только Вивиана эта графская роскошь не радовала, а искренне, глубоко раздражала. Управляющий лечебницы так сильно стремился выслужиться перед Валленродтами, Канцелярией и Инквизицией, что на приказ привести заводного коня для Адриана вывел из стойл графа лучшее, что у него было. Прекрасный конь, мечта всех столичных пижонов и изнеженных аристократов. И одновременно — колоссальная уязвимость для их отряда на всем протяжении тракта. Жеребец слишком сильно выделялся на фоне обычных ездовых лошадей. Любой крестьянин, мало-мальски разбирающийся в животных, с ходу определил бы в нем собственность высшей знати. А они сейчас совсем не были похожи на вельмож, и весу им не добавляло даже то обстоятельство, что одежда Вивиана стоила как небольшой родовой замок со слугами и землей. Для наемников, коими они сейчас притворялись, это статусное животное со стальным отливом шерсти было чересчур дорого и выдавало в них как минимум конокрадов. Интересно, узнал ли уже Эдуард Валленродт об этой роковой промашке управляющего? Маг мрачно окинул скакуна оценивающим взглядом, поглаживая шею породистого животного. Жеребец чутко скосил на него умный темный глаз, благородно выгнул холку и коротко, требовательно фыркнул, изящно перебирая ногами. «Гордый, — мысленно поставил ему оценку Архитектор катастроф. — Изнеженный заботой, но гордый». Осталось решить, что делать с этой вопиющей маскировкой. Стальной блеск и шелковую гриву нужно было срочно убрать с радаров имперских патрулей. Едва заметная усмешка прорезала лицо мага, когда он подумал о счете, который вскоре выкатят графу за пребывание его фальшивых «сыновей» в самым дорогом номере лечебницы, и о том, какие колоссальные деньги аристократы спускают на поддержание этого пустого, вычурного статуса. Этот фыркающий породистый образец перед ним был тому прямым доказательством. Побратим Архитектора тем временем молча занялся сбором сухого валежника для «лисьего костра» — пламя от такого огня давало много тепла, но почти не производило выдающего их сизого дыма. Почва под ногами была сухой. Недельная жара полностью иссушила и без того скудный на воду горный район, и им чертовски повезло, что северянка отыскала эту скрытую низину. Тяжелая, липкая духота и низко летающие над кустами дикого терновника ласточки отчетливо предсказывали близкую смену погоды и скорую грозу. Не теряя времени на отдых, маг принялся за дело, чтобы лично ликвидировать вопиющую уязвимость. Действуя с леденящим, профессиональным прагматизмом лазутчика, он вручную соскабливал со стволов ближайших старых тополей густую, горькую смолу. А после, чтобы полностью скрыть благородный лоск серебристо-мышастого скакуна, Архитектор педантично, прядь за прядью втирал эту темную бальзамическую массу в его шелковую гриву и чистую шерсть, целенаправленно превращая гордость графских конюшен в грязную, ободранную лошадь безвестного наемника. Жеребец был глубоко возмущен подобным бесцеремонным отношением к своей персоне. Он судорожно встряхивал головой, косил карие глаза и всем своим холеным видом выражал беззвучный, яростный протест. Но маг хладнокровно продолжал заниматься своим грязным делом, намертво удерживая зверя за недоуздок жесткой стальной хваткой. Было очевидно, что конь и человек стоили друг друга. Здесь сошлись не коса и камень, а, как говаривали в Империи, нашла коса на косу, и пока было совершенно неясно, кто именно выйдет из этого тихого, упорного клинча победителем. Совсем близко от их стоянки послышался шорох. Заметно колыхнулась высокая трава, прочерчивая неровную, рваную линию. Это было что-то маленькое и юркое. Сигрид среагировала мгновенно: её пальцы рефлекторно перехватили тяжелый лук, а Орлиный глаз сузился, выцеливая прореху в зелени. Но стрелять не пришлось. На поваленный ствол дерева шустро выскочил яркий лесной зверек — полосатый бурундук. Совершенно не обращая внимания на затаившихся в низине опасных гостей, он принялся проворно, смешно раздувая щеки, забивать рот еловыми орешками. Закончив свои художества, Архитектор устроился на поваленном стволе у ручья, лениво вытягивая ноги. Его бледное лицо выглядело изможденным после недавних, мучительных анатомических выкрутасов с телом, но в карие глазах, наконец-то сбросивших фальшивую серо-голубую оболочку, светился тихий огонек удовлетворения от завершенной работы. Чего нельзя было сказать о лошади. Породистый жеребец, облепленный горькой тополиной смолой, демонстративно повернулся к наезднику крупом, раздраженно хлестал себя хвостом по бокам и то и дело мстительно пытался потереться головой об одежду мага. Смысл графских понтов окончательно растаял: холеная грива превратилась в кошмарную, вздыбленную паклю, зато теперь на этого грязного зверя ни один канцелярист на заставе не обратил бы внимания. Вскоре из медного котелка, подвешенного Сигрид над огнем, пошел аппетитный запах горячей похлебки. Массивная крышка едва заметно подпрыгивала от нетерпения на его раскаленных краях. Напарники молча сидели у кострища, не пытаясь заговорить — почему-то именно сейчас любые слова казались слишком тяжелыми для этой уединенной предгрозовой ниши. Но накопившееся за время их безумного дорожного цейтнота напряжение, державшее девушку последние несколько суток, отчаянно требовало выхода. Северянка больше не могла и не собиралась молчать. В её глазах Тенебрис только что совершил очередное безжалостное, расчетливое преступление. Он намеренно, подло подставил старшего сына Валленродтов под болт наемницы, чтобы попросту убрать конкурента и расчистить слабовольному Адриану прямую дорогу к колоссальному наследству рода. А она-то, наивная, в какой-то момент поверила, будто не все южане — жадные сволочи. Ошибалась. Архитектор задумчиво поправил пряжку на своем высоком сапоге. Это леденящее, противоестественное хладнокровие стало последней каплей. Сигрид с силой, со стуком швырнула железную флягу с водой прямо в блеклую траву. Металл жалобно звякнул о небольшой камешек, скрытый под кустом барбариса, мгновенно разрушив звенящую тишину низины. — Двуличная, расчетливая падаль, — её голос, обычно чистый и звонкий, сейчас вибрировал от клокочущей, первобытной ярости лесного хищника. Вивиан даже не вздрогнул. Его пальцы в темной плотной перчатке замерли на ремешке сапога, но препарирующий взгляд остался устремлен вниз. Сигрид сделала стремительный шаг к костру, её дикие синие глаза буквально прожигали мага насквозь. — Ты ведь всё просчитал, верно? — она тяжело, прерывисто дышала, а пальцы судорожно сжимали кожаный ремень портупеи. — Ты намеренно, хладнокровно подставил Валленродта под этот арбалетный болт! Пустил человека в расход, только чтобы провернуть свой паршивый план. А потом... Все духи Севера... Еще и издевательски навешал на перепуганного, трясущегося пацана долг за «спасение» брата! Заставил его жрать эту ложь! Северянка стремительно развернулась всем корпусом, и её ярость рикошетом ударила во вторую фигуру у кострища: — А ты? — выплюнула она в лицо Хёрсту. Тяжелая ладонь рыцаря на эфесе меча осталась абсолютно неподвижной, но Мгла за стальными пластинами кирасы глухо зарычала. — Я думала, у солдат Империи есть хотя бы зачатки воинской чести. А ты оказался обычным, ведомым болваном! Как послушная домашняя скотина бездумно выполняешь любую гниль, что прикажет этот монстр! — Осторожней, леди, — со змеиной мягкостью предупредил её маг, так и не поднимая головы. — Какая разница, если чужая жизнь для тебя вообще ничего не стоит! — она яростно махнула рукой в сторону мертвых шурфов. — Сколько еще нужно тел, чтобы ты наконец насытился?! Сто?! Двести?! Тысячу?! — Не трогай моих мертвецов, — тихо, на самой грани слышимости отозвался Вивиан. И когда его темные глаза, которые не мог смягчить даже яркий свет солнца, медленно поднялись на разведчицу, в их глубине зловеще полыхнуло серебро Короны. — Даже я не знаю точного их количества... Этот спокойный голос скорее вызвал у неё еще большую агрессию, чем напугал, хотя сердце Сигрид билось как ненормальное. Изнеженные имперские шелкопряды, подтирающиеся лепестками роз и вкушающие лишь отборную пищу, с легкостью пожирали собственное будущее, уничтожая его своими руками! Воины должны защищать свой народ, а не губить направо и налево всех, кто оказался неугоден! Великан не шелохнулся. Его массивная, монолитная фигура казалась частью окружающих скал. Рыцарь продолжал спокойно стоять у огня, сцепив огромные пальцы в замок и уставившись в пляшущие языки пламени. Он не перебивал её, не пытался защищаться и не демонстрировал агрессии. Это обвинение задело нечто глубоко внутри Бастиона, но совсем не так, как рассчитывала северянка. Он продолжал молча наблюдать за развитием событий, даже не пытаясь сгладить углы или как-то вмешаться. — Даже сейчас ты — послушное животное! — выплюнула девушка в сторону закованного в металл мужчины. Последняя реплика была откровенно обидной, но девчонку явно понесло. Хоть она и была опытной разведчицей, с подобным запредельным уровнем шпионского стресса в диких горах столкнулась впервые — вот её и прорвало. Накаленная тишина и то, как вел себя маг, рассказали Родерику о нем больше, чем все былые слухи о молодом командире «Каракалов». Архитектор катастроф никогда не оправдывался — ни в их родном времени, ни сейчас. Похоже, он попросту не видел смысла тратить слова на тех, кто не был готов слушать и слышать. Умный поймет сам, а глупцу объяснять бесполезно — любое разъяснение тот всё равно извратит так, что создаст еще больше проблем. Выходит, далеко не все грязные слухи, тянувшиеся шлейфом за Вивианом, были правдивы. Воин у костра мысленно поморщился. Про него самого в Столице тоже много чего болтали. Как Второй Щит Империи, он постоянно находился под пристальным наблюдением, а потому прекрасно понимал, как это работает, и что успешных людей часто очерняют из чистой зависти и злобы. Вот только если сам Бастион всегда яростно отрицал наветы и отстаивал свою правоту, то маг пошел по другому пути и никогда не тратил на это силы и время. Он, как преданный солдат, защищал свою родину и свою семью. Вот только его методы всегда были лишены имперского лоска — они были точными, жесткими и бескомпромиссными. Маг делал то, что другие командиры не могли не то что исполнить, а даже помыслить вслух. Чего стоил один лишь начисто стертый с лица земли город степняков вместе со всеми его жителями и черными, изнаночными ритуалами. Жестоко? Да. Бесчеловечно? Однозначно. Вот только после той кровавой зачистки число случаев с угнанными из Империи в рабство детьми сократилось почти втрое. Степные кланы стали до судорог опасаться предпринимать активные действия на границах Аурелиума. Особенно после того, как маг хладнокровно снес им еще один город, стоило кочевникам совершить повторный налет на четыре пограничных селения. Поток оскорблений иссяк. Девушка тяжело, прерывисто дышала, воспринимая гробовое молчание мага как слабость и признание вины. Ей искренне казалось, что если бы этой твари было что ответить в свое оправдание, он бы не молчал. На сухом, бледном лице мага не отразилось ни единого намека на гнев, обиду или раздражение. Препарирующий, исследовательский холод глаз скользнул по задыхающейся от ненависти северянке так, словно маг изучал бракованный, мешающий обзору элемент рельефа. Он сухо, едва слышно фыркнул, и правый уголок его губ дернулся в издевательской ухмылке. Но ответил он не ей. Мужчина неспешно повернул голову к молчащему рыцарю: — А я всё думал, когда её самообладание наконец сломается, — ровный, леденящий голос Архитектора прозвучал в тишине леса как удар стального метронома. — Я ведь говорил тебе про предел прочности. Вот тебе идеальное, наглядное пособие. Это именно он — предел достигнут. Не перейден, а именно достигнут. Маг вернул внимание пряжке сапога, полностью минуя замершую девушку и окончательно низводя её человеческую ярость до уровня физической поломки механизма: — В эту секунду у объекта полностью отключается логический контроль. После того как этот барьер смят, внутри не остается ничего человеческого. Дальше работают только простые, предсказуемые животные реакции. Она просто лает на стены, потому что её процессор физически не способен переварить общую плотность действий противников и союзников. Разведчица судорожно дернулась. Она больше не желала быть напарником этому монстру. Это интеллектуальное препарирование ранило гордость северянки сильнее, чем если бы маг с ходу ударил её клинком в грудь. Её буквально затрясло от бессилия перед этой абсолютной, ядовитой броней. Она наконец поняла: её святая, искренняя ярость для этого существа из будущего — лишь фоновый шум в глобальных расчетах. — …ненормальный, — зачем-то добавила она, и её голос на секунду сорвался в хрип. — Я сразу, с первой нашей встречи это поняла. Вивиан медленно повернул к ней голову. Его лицо, полностью лишенное детской пухлости Адриана, казалось бледным, хищным и заостренным. Он по-птичьи склонил голову набок, отрешенно изучая наемницу сквозь пряди отросшей черной челки. Хёрст у огня едва слышно обронил: — И тем не менее ты всё еще здесь. Она обожгла рыцаря злым взглядом. И тут в тяжелой тишине низины маг разомкнул губы: — Возможно, и сумасшедший. Меня часто так называют. Зато я определил эти границы для себя сам, — Вивиан замолчал, и его взгляд стал еще холоднее. — А кто определил их для тебя? Девушка промолчала. Огонь хищно ласкал поленья в костре, бросая длинные, изломанные тени на замшелые стены расщелины. — Кто определил границы твоей «нормальности»? — голос мага приобрел обманчивую, шелковую мягкость. — Убивать — это плохо? Любить — это хорошо? Северянка ошарашенно кивнула, инстинктивно отодвигаясь под его тяжелым, препарирующим давлением. — Тогда такой пример: убить тех, кто метит в твоих близких — это уже защита. То же самое убийство, но со сменившимся оттенком, верно? — Вивиан на мгновение замолчал, а после прибавил: — Я никогда не буду считаться с методами, если они гарантированно приведут к нужному мне результату. У разведчицы расширились зрачки, когда до неё дошел истинный, пугающий смысл этих слов. Маг не оправдывался. Он не пытался обелить себя или выставить благородным спасителем Империи. Архитектор просчитал это как равноценную математическую задачу: жизнь старшего пограничного офицера стоила ровно столько, сколько требовалось для безупречного финала их партии. Разведчица не выдержала. Она с силой провела ладонями по лицу и закрыла глаза — беспомощно, как делают маленькие дети, когда отчаянно пытаются отгородиться от пугающего, жестокого мира. Великан у скалы молча смотрел на багровые блики костра, играющие на бледном лице побратима. Он лениво проследил взглядом за маленькой пташкой, которая резво опустилась к самой земле, охотясь за мошками, и так же стремительно взмыла обратно. Сегодня совершенно точно будет дождь. Рыцарь не любил сырость. Разведчица услышала тихое, едва различимое шуршание ткани. Маг приблизился к ней. Этот монстр теперь стоял совсем рядом. Северянка замерла, парализованная первобытным страхом, как жалкое травоядное перед сытым хищником. Бархатные, вкрадчивые интонации Архитектора в прохладной тишине ущелья зазвучали как удушающий, не подлежащий обжалованию судебный приговор: — А любовь? Когда это слепая привязанность родителя к ребенку или брата к брату — вы зовете это светом. Но если она становится грязной? Если она превращается в извращенную жажду безраздельно владеть чужим дыханием, в абсолютную, рабскую одержимость? Мы зовем это помешательством, хотя зародилось оно из того же самого корня. Хёрст сурово сжал губы, и его пальцы, сцепленные в кулак, побелели до хруста суставов. Бастион моментально понял скрытый подтекст этой лекции. Вивиан сейчас говорил вовсе не о семействе Валленродтов и не о морали северных племен. Его мысль уходила гораздо глубже. Маг говорил о Сером. Это была настоящая, чудовищная одержимость, которая не знала границ, не подчинялась законам логики и прямо сейчас шла за ними по пятам, выжигая землю. — Для тебя нет ничего святого! — северянка окончательно вскипела она нависла над магом и её рука непроизвольно, на чистых военных рефлексах легла на эфес кинжала на поясе. — Я это сразу поняла! Как только увидела, как ты хладнокровно управляешь той тушей лося точно марионеткой! И когда ты не позволил мне увидеть записи Бруни... Ты просто стираешь всё живое, до чего дотягиваются твои проклятые нити! Бастион у скалы молча смотрел на багровые блики, играющие на бледном лице побратима и северянки. Ему на миг показалось, что отсвет пламени выхватил тонкую, кровавую полосу, перечеркнувшую шею стоявшей рядом девушки. Точно так же, как тогда, в пещере после спасения галчат, когда он впервые решил вывести этого опасного преступника на чистый разговор. В то время еще не было заключено никаких договоренностей, и в воздухе пахло предательством. Рыцарь был твердо уверен: сделай девчонка еще один угрожающий жест — и случится непоправимое. Не будет той отчаянной бойни, которую планировала северянка. Ей не удастся продать свою жизнь подороже. Ибо никакого сражения в этой низине не будет в принципе. Эфирная леска, в зависимости от секундного настроения мага, удушит её моментально или же растянет агонию, чтобы разведчица успела до дна прочувствовать всю глубину своего заблуждения. У нее не было ни единого шанса против Архитектора. Против существа, за которым безрезультатно охотился весь континент, игра всегда шла в одни ворота. Регулярная армия несла колоссальные убытки. Обученные воины, на снабжение и экипировку которых имперская казна выделяла огромные средства, пачками погибали в этой затянувшейся охоте, превращаясь в обычную дичь. Едва заметно поднявшиеся уголки губ стали единственным признаком того, что обвинения северянки всё же достигли цели. Но голос Скитальца прозвучал пугающе спокойно, почти безжизнечно: — Именно. Абсолютно ничего. — Сигрид, прекрати истерику! — рявкнул Бастион, вставая монолитным, тяжелым заслоном между ними. — Ты ошиблась, он не... Договорить рыцарь не успел. В прохладной духоте предгорий раздался резкий, сухой и хищный свист рассекаемого воздуха. Маг даже не шелохнулся. Он не вскрикнул и не попытался трусливо уклониться. Правая рука лазутчика в плотной перчатке метнулась вверх с неестественной, нечеловеческой скоростью командира «Каракалов». Раздался сухой, хлёсткий щелчок. Архитектор намертво перехватил летящее древко всего в нескольких дюймах от собственного зрачка. Снаряд, выпущенный из глубокой чернильной тени ельника, был абсолютно идентичен тем, что торчали в колчане самой разведчицы — такое же жесткое оперение, такой же граненый наконечник. Маг медленно повернул голову к замершей девушке. На его бледном лице заиграла тонкая, колючая ухмылка, а в карих глазах, окончательно свободных от удушающих личин, блеснуло мгновенное, леденящее узнавание. Наставник вернул долг в своем обычном, циничном стиле. Курама наглядно напоминал ученику, что тратить драгоценное время и слова на глупых людей — пустая потеря ресурсов. Северянка тоже узнала этот снаряд. Это была её собственная стрела. Та самая, которую Тенебрис якобы случайно упустил в темноту еще во время их перехода в горах, издевательски пообежав купить новую и сославшись на неловкость. — О... — маг плавно протянул стрелу онемевшей девушке, удерживая её двумя пальцами за оперение точно так же, как это когда-то делал старик на скале. — Прелестно. Похоже, мне всё же не придется покупать тебе новую стрелу. Она сама нас нашла. Держи. Разведчица испуганно отшатнулась, судорожно поёжившись под меховым воротом куртки. По её спине крупными, холодными мурашками пробежал мертвенный пот. Она смотрела на древко в его пальцах так, будто оно было раскалено добела на углях. В её памяти вихрем пронеслась та нелепая выходка мага и его наглое, невинное, без доли сожаления «Ой». И теперь, когда эта же самая стрела едва не пробила ему голову, её первобытный ужас перед ненормальностью этого существа смешался с удушающим, парализующим осознанием. Получается, имперец тогда, в горах, стрелял не в пустоту. Он целился в кого-то, кто хладнокровно скрывался во тьме! Но ведь она со своим хваленым «Орлиным глазом» абсолютно ничего не разглядела на той стоянке! Так как же это сделал маг? Каким зрением он обладает, если видит невидимое, и какая страшная опасность всё это время неотступно преследует их по пятам? Тишина леса снова сомкнулась над низиной, но теперь она была наполнена удушливым присутствием чужого наблюдателя, который беззвучно растворился в чаще сразу после выстрела. Девушка с заминкой, но всё же выхватила снаряд. Она медленно провела пальцами по дереву, чувствуя едва заметные зазубринки, которые она сама всегда наносила на свои стрелы. Если не знать о них, на ощупь их не определить, но её чуткие руки рефлекторно считали этот скрытый дефект. Северянка смотрела то на древко, то на невозмутимого Архитектора, понимая, что в этой «случайности» правды не больше, чем в его фальшивом детском облике. — Вы... вы оба психи, — выдохнула она, поспешно пряча стрелу в колчан, словно пытаясь откреститься от этого безумия. — Что это за игры такие?! — Это не игры, — рыцарь бросил короткий, оценивающий взгляд на верхний скальный карниз, где среди темных ветвей тиса уже не осталось никого. — Это этикет. Приветствие от его наставника. Бастион кивнул в сторону побратима. Вивиан уже снова выглядел абсолютно спокойным, но солдат успел заметить, как маг едва заметно уважительно кивнул лесной пустоте. Смертоносный привет от Курамы был окончательно принят. — Пора заканчивать балаган, — Архитектор снова перешел на мягкие, плавные интонации, которые сейчас стали раздражать северянку своей искусственностью. А после уже обычным, сухим голосом добавил: — И поужинать. Я ничего не ел с прошлого вечера. — Только близко не подходи к котлу, — сурово предупредил его великан, поудобнее перехватывая половник. Рыцарь слишком хорошо помнил ту, с позволения сказать, «кашу», которую алхимик сотворил на их прошлой стоянке. Та жуткая, серая субстанция больше походила на порожденный магией ужас из глубин Изнанки, чем на человеческую еду. Маг пожал плечами и вновь с комфортом разместился на поваленном бревне у ручья, а после на миг прикрыл веки. В эту секунду мир вокруг — шуршание листвы, тяжелый запах нагретых трав, тихое, на самой грани восприятия, ворчание неба, монолитный Родерик и притихшая после ситуации со стрелой Сигрид — перестали для него существовать. Внутренний маятник Архитектора катастроф качнулся назад. Он осторожно, словно боясь разрушить хрупкую стеклянную вещь, вытянул из самого глубокого, защищенного тайника души воспоминание. Он прятал его годами, замуровав под ментальными замками так надежно, чтобы проклятая Корона не могла даже покуситься на него и сожрать этот чистый, драгоценный момент. В этом воспоминании не было имперского холода, ужаса и крови. Вокруг царило тихое, уютное шуршание, слышался скрип прогнувшихся пружин старой кровати. Пахло сушеными травами, резким спиртовым душком целебной мази и уютом мягкого, местами затертого шерстяного пледа. От старой алхимической лампы разливалось мягкое тепло. — Тебе больно? — Лен осторожно коснулся плеча Вивиана. Теплые маленькие ладошки брата были единственным от чего Архитектор никогда не закрывался своими щитами. Мальчик знал, что старые синяки после очередной уличной стычки снова ноют, а мышцы превратились в натянутые струны. — Это просто синяк, мелкий, не бери в голову, — подросток попытался отстраниться, привычно выставляя свои ментальные шипы. Он не умел принимать чужую заботу, он умел только держать удар. Отросшая черная челка, которая упрямо падала на глаза, мешала обзору — еще одна причина, по которой он терпеть не мог длинные волосы. — Опять ты за свое, — белокурый мальчик грустно улыбнулся. Эта улыбка была единственным светом во Вселенной, который Вивиан не хотел гасить. — Ты можешь обмануть этих дураков из приюта, но не меня. Иди сюда, Колючка. Дай я хотя бы наложу повязку. Зачем ты снова полез с ними в драку? Будущий грозный преступник отвернулся, прячая взгляд, в котором тогда еще оставалось слишком много настоящей жизни, много ярких эмоций и искренних чувств. — Мне просто не понравились их асимметричные лица, — буркнул он под нос. — Хотел для симметрии поставить еще по фингалу. Брат наклонился к самому его уху и шепотом, от которого по коже тогда пробежали редкие, теплые мурашки, тихо произнес: — А я слышал, что они задирали Мэри и Хэнка — сирот у лавок... И ты просто не смог пройти мимо. Флорис-Эквиль открыл глаза. Реальность Пятого округа — скрытая низина предгорий, багровые отблески лисьего костра и подступающая июльская гроза — вернулась удушливой тяжелой волной. «Лен, подожди ещё немного, я скоро буду, — Архитектор незаметно сжал пальцы на запястье, где под плотной тканью темной перчатки угадывался монолитный, пульсирующий узор Короны. — В этот раз всё будет иначе. В этот раз я успею». *** В те же самые минуты в курортный городок «Слёзы Гор» победоносно въехала передовая группа разведки. Солдатам пришлось использовать ту самую развороченную внутренним взрывом карету, в которой теперь находился спасённый наследник рода вместе со своим старшим братом. Основные силы гарнизона плотным кольцом сопровождали полуразбитый экипаж до самого крыльца лечебницы, привлекая паническое внимание всего городка. Заносчивый граф Эдуард вышел встретить отряд на парадную лестницу в сопровождении своего верного слуги Томаса. Но всё его былое бахвальство рассыпалось прахом, стоило дверце распахнуться. Он увидел своего старшего сына лежащим на полу кареты. Солдаты по просьбе выжившего мальчика кое-как разместили тяжелое тело офицера на бархатных подушках, но тот не подавал признаков жизни. Золотые кудри капитана разметались по обивке, а его голову бережно придерживал этот паршивый, испачканный кровью ребенок в непомерно дорогом вельможном камзоле! Мальчик, перемазанный кровью, судорожно цеплялся за изрубленный доспех и растрепанные светлые волосы офицера. Он наотрез отказывался выпускать тело из рук. И сколько бы подоспевшие гвардейцы и лекари ни твердили ребенку, что капитан мертв, наследник упрямо, со слезами на глазах утверждал обратное и яростно требовал помощи. Граф багровел от ужаса и непонимания. Каким-то неведомым образом он сразу определил в раненом воине своего родного старшего сына — по кирасе или же небольшому фамильному кулону, а вовсе не подмену. Но младший, этот слабовольный Адриан, сейчас выглядел пугающе чужим в этом роскошном темном камзоле с серебряным шитьем. Он словно перенял повадки зверя, и теперь этот испуганный шкет цинично, со сталью в голосе требовал лекаря для остывающего тела! Лица окруживших карету солдат выражали печальное понимание, но сохраняли суровость. Они были привычны к смерти. Но видеть ребенка, который впервые познакомился с ней так близко, было невыносимо — воины виновато отводили глаза. Этот детский крик заставлял их вспоминать, как они сами когда-то впервые убили и какую тяжелую, неизбывную боль несет в себе оружие, забирающее чужую жизнь. Старый лекарь попытался мягко увести ребенка, бережно приобняв его за худые плечи, но тот отчаянно упрямился. — Вы все ошибаетесь! Он жив! Жив! — Адриан изо всех сил схватил за рукава пожилого медика, умоляюще заглядывая ему в глаза. — Посмотрите, он же не мертв! Пожалуйста! Мальчик знал это наверняка. Камзол на его плечах всё еще хранил едва уловимый запах озона и безмятежной уверенности матерого хищника. Не мог же его жуткий двойник соврать ему там, во тьме шурфа! Заметив, что лекари бессильно отступили под тяжелым взглядом отца, Адриан в отчаянии закричал прямо в лицо столпившейся знати и солдат: — Вы все лицемеры! Вы просто не хотите слышать! Опозоренный перед отдыхающими курорта и гвардейцами, вконец разъяренный граф Эдуард шагнул к экипажу. Он не разглядел за своим слепым гневом то, что перед ним находится настоящий Адриан. Решив, что в салоне сидит наглый, подлый самозванец, он наотмашь влепил ребенку звонкую, сокрушительную пощечину. Удар швырнул мальчика на бархатные подушки. — Лучше бы ты умер, тварь! — громовым, дрожащим от ненависти голосом взвыл отец, готовый на месте растерзать лжеца. — Господин, стойте! Единый, что вы делаете?! Это же ваш сын! Это Адриан! — лакей Томас в ужасе перехватил занесенную руку графа, а лейтенант Легалис монолитным заслоном перекрыл карету. Заохали первые зрители — благородная публика, заметившая развороченную карету у ворот и решившая проследовать за отрядом, чтобы посмотреть на развернувшееся представление. И оно не обмануло их циничных ожиданий. Старик-граф осекся, и его лицо мгновенно стало серым, когда он наконец разглядел под налипшей кровью и шурфовой грязью истинные черты своего младшего ребенка. Но было поздно. Адриан впервые в жизни не захныкал от отцовского удара. Он медленно поднялся с подушек, вытирая кровь с разбитой губы рукавом чужого роскошного камзола, и посмотрел на графа уничижающим, леденящим взглядом — словно это деспотичный отец был неразумным глупым дитятей, а не он сам. На миг Эдуарду показалось, что он отчетливо разглядел ртутное серебро в глубине глаз мальчика. Пережитый ночной ужас и ментальная муштра Архитектора навсегда изменили сознание наследника, выжигая прежние слабости. Прямо посреди этого удушающего скандала к карете торопливо подошел один из главных медиков оперативной группы, заинтересовавшись странным поведением мальчика. Его добрые зеленые глаза были полны печали. Лекарь просто хотел успокоить пострадавшего, так как ему было тяжело видеть малыша, который не мог смириться с утратой и намеренно утверждал, что брат жив. Сколько раз он уже видел подобное. Скорее для собственного успокоения медик прошел между замерших гвардейцев и прижал пальцы к сонной артерии пограничника. Спустя секунду его глаза округлились от абсолютного, профессионального неверия. — Клянусь всеми духами Изнанки... — ошарашенно выдохнул лекарь, чувствуя, как под его ладонью сквозь леденящий анабиоз пробиваются редкие, слабые, но абсолютно постоянные удары сердца. — Он дышит! Пульс нитевидный, но он жив! Немедленно носилки! Вся парадная площадь лечебницы в один миг взорвалась криками и лихорадочной суетой. — Носилки, живо! Несите аккуратнее, Фома вас дери! Не растрясите рану! — орал медик, пока гвардейцы бережно подхватывали почти двухметрового офицера. Адриана так и не смогли увести в его покои. Наследник наотрез отказался покидать коридор лечебницы, и лекарям пришлось уступить, лишь напоив мальчика сильным успокоительным отваром. Но что по-настоящему поразило медиков — ребенок, который всю жизнь тяжело страдал от хронической легочной болезни, стойко выдержал этот кошмар. Его застарелый недуг отступил. Тяжелейший приступ, который неизбежно должен был случиться после пережитого стресса, паранойи и ночной погони, так и не наступил. Шоковый барьер разума заблокировал слабость хрупкого тела. Сразу после окончания многочасовой операции в закрытом кабинете разгорелся приглушенный ожесточенный спор хирургов оперативной группы. — Как такое вообще возможно? — Люциан Легалис недоуменно развел руками, обращаясь к главе медицинской службы. — Мои люди проверяли капитана в шурфе, Эргс готов поклясться на Взоре, что офицер казался мертвым! Пульса не было, кожа окоченела! Как он выжил без немедленного медицинского вмешательства? — В полевой медицине иногда случаются аномалии, — устало объяснил старый лекарь, вытирая окровавленные руки чистым полотном. — Нам чертовски повезло, что карета двигалась не спеша, благодаря чему смещения граненого болта в ране не произошло. А повязки... Да, они наложены криво, по-дилетантски, но именно этот кокон из бинтов намертво зафиксировал разорванную диафрагму и удержал остатки жизни. — Это какое-то чудо Единого, — вторил ему молодой помощник, протирая спиртовым раствором скальпели. — Вы хоть представляете, господин лейтенант, если бы удар пришелся всего на пару дюймов левее? Он бы истек кровью прямо там! И никакие повязки бы этого не исправили! А здесь, хоть болт и пробил правое легкое, анатомическая траектория оказалась спасительной. — Родился в рубашке, — глухо обронил кто-то из гвардейцев у двери. Конец этого приглушенного разговора отчетливо слышал Адриан, сидевший на банкетке у дверей операционной в ожидании пробуждения брата. Мальчик мелко вздрогнул. Он один во всей Империи знал: никакого божественного чуда здесь не было. Ребенок осторожно потер пальцами пунцовую, всё еще горящую от отцовского удара щеку и посмотрел в темноту окна, за которым яростно бушевала гроза. Стекла жалобно звенели от мощных раскатов грома, а молния на долгие мгновения ослепительно освещала округу на многие мили вокруг. Двойник не обманул его. Брат дышал. И теперь Адриану придется изо всех сил постараться, чтобы безупречно оправдать ожидания того жуткого существа, которое подарило им этот призрачный, зловещий шанс. Глава рода трусливо заперся у себя в покоях. Снова, видимо, любуется своей мертвой коллекцией бабочек на булавках. Чтобы они сгорели! Сгорели вместе со всем этим проклятым, удушливым поместьем! Вот о чем его так настойчиво предупреждал Родерик, когда-то шепотом наставляя в Столице, что на их отца в этой жизни нельзя полагаться ни при каких обстоятельствах. Граф даже не навестил старшего сына после операции. Дождь стеной хлынул на предгорья, но он уже не мог потушить тот безумный пожар слухов, который этой ночью стремительно, как чума, расползался по Пятому округу. Из уст в уста, через взмыленных вестовых, канцеляристов и отдыхающих вельмож летела весть о лесной бойне, о «чуде» в Слёзах Гор и деспотичности графа. Слухи множились, обрастая дикими, пугающими подробностями о чудесном выздоровлении мальчика и восставших в шурфах мертвецах. Оказалось — о ужас, какой скандал! — виновником похищения стал высокопоставленный представитель торговой гильдии. Спасенный Адриан хорошо запомнил его лицо во время пленения и смог дать точнейшее описание, а ведомственный доклад от вернувшихся разведчиков лишь укрепил эти подозрения. Следующий же конный разъезд под конвоем доставил мерзавца обратно в город и заключил под стражу. Город лихорадило. Потихоньку солдаты стягивались обратно к курорту, зарываясь в рапорты и отчеты. Бумажная волокита, неизбежно следовавшая после таких масштабных рейдов, выявила массу интересного. Заодно за государственную измену были пойманы несколько именитых придворных дам. Но и жалоб в Канцелярию от оскорбленных ночным обыском аристократов поступило великое множество. Вся эта шумиха, аресты и горы канцелярской макулатуры надежно скрывали главное — бесшумное присутствие на тракте еще одних «братьев Валленродт». А на прямой, осторожный вопрос лейтенанта о странном двойнике мальчика старый граф лишь высокомерно прищурился. Вместо объяснений он брезгливо швырнул на стол тяжелый кошель с золотом: — Вам просто померещилось от ночной усталости в тумане, офицер. Это моя личная благодарность за хорошую работу, лейтенант. И пусть на этом ваши расспросы закончатся. Этот мелкий, спесивый поступок лишь укрепил за главой рода его новую, дурную славу безумца. А когда один из помощников Люциана, изрядно охмелев в местном кабаке, принялся бурно доказывать, что в шурфах штурмовики освободили целых двух одинаковых детей, над ним лишь громко поржали. Сослуживцы со смехом подлили в его кружку еще крепкого эля и похлопали по плечу: — Выпей, братишка, еще столько же, и в твоем рассказе детей станет целая дюжина! — Ага! — подхватил кто-то из захмелевших ветеранов за соседним столом. — Какая к черту дюжина? Целый имперский Дом милости! В эти суровые приюты обычно свозили сирот тех благородных родов, у которых на войне погибли все родственники, способные взять детей на воспитание. Всего таких огромных учреждений по всему Аурелиуму насчитывалось ровно семь. Детей в них содержалось много — в провинциальных округах подчас воспитывалось под сто пятьдесят и двести сирот. В Столице из соображений престижа таких приютов не держали, дабы не портить вычурный блеск Короны. Зато там процветали Высшие Военные Институты, где продолжали обучение лучшие выпускники Домов милости, дети графов и в редчайших случаях выдающиеся ученики из пограничных гарнизонов. Именно в такой провинциальный приют когда-то после рабства попал и сам Архитектор. Но там его вовремя признали сыном погибшего офицера, что и позволило ему в будущем пойти по жесткому военному пути, а позже стать командиром «Каракалов». Информационный пожар бушевал, ослепляя власти, а отряд беглецов тем временем продолжал свой невидимый путь на север.