Владыка Дальних Островов

Лес за Опатовицами, 1403 Он снова стоит перед виселицей. Петля впивается в горло, грубая пенька дерёт кожу. Глаза прожигают со всех сторон — пустые, ждущие. Жаждущие его конца. Колода под ногами ходит ходуном — он вот-вот упадёт. Хорошо, что он успел справить нужду в камере. Лучше там, чем здесь. Губы дрожат. Глаза щиплет от слёз. Он по-другому представлял свою смерть — в бою, сражённый превосходящей силой. Пронзённый копьём, спасающий невинных. Даже шальная стрела в глаз — и то лучше, чем такой позор. Лучше погибнуть от случайности, чем по собственной глупости. Но хуже всего — тишина. Ян не борется, не плачет, не проклинает толпу. Он просто ждёт, когда верёвка натянется и его дёрганье прекратится. С эшафота стащат то, что от него останется, и бросят в канаву. Забытого. Ненужного. Этот сон... Ян узнаёт его. Он много раз бывал здесь. Но ужас не отпускает. Как и терзающее грудь сожаление. Он смотрит туда, откуда появляется Индро. Синие глаза широко распахнуты, полны страха и отчаяния. Голос срывается на крик. Индро единственный, кому он нужен. Единственный, кто станет оплакивать. Но в этот раз Ян освободился. Это всё-таки сон. Он может сделать то, чего не сделал в тот первый раз, когда стоял здесь. То, что должен был сделать давно. Поэтому когда Индро-из-сна протискивается сквозь толпу, Ян смотрит только на него. Всё остальное меркнет. Голос камергера растворяется, каменные стены Тросков исчезают. Остаётся один лишь Индро. — Прости меня. Ты не виноват, — улыбается Ян. И раз уж это сон — а во сне Ян может делать всё, что ему, чёрт побери, вздумается, — он велит Индро-из-сна подойти и перерезать петлю. Сам кладёт руки ему на плечи, когда тот снимает его с деревянной колоды и ставит на землю — так близко, нос к носу, — и улыбается. Ян закрывает глаза, обхватывает шею, и их горячее дыхание сливается воедино, Индро-из-сна наклоняется… …Господь Милосердный, чем так мерзко несёт? …и проводит слюнявым языком по всей щеке Яна. — Фу-у — срань Господня, что за?.. Он распахивает глаза. Вонючая пасть загораживает собой весь обзор. Язык снова стреляет ему прямо в открытый рот. — Барбос?! Какого?!.. Псина Индро. Хвост ходит ходуном, язык вывалился на бок, лезет на Яна со всех сторон. Тот откидывается на шершавую кору и пытается проморгаться. Пёс скачет вокруг, одурев от счастья, а потом переворачивается на спину, подставляя живот. Ян брезгливо ворчит и вытирает лицо. Он сидит, прислонившись к останкам исполинского дуба — ствол порос мхом, внутри зияет дупло. Солнце, должно быть, только встало — роса ещё держится на траве и кустах. В воздухе влажная дымка, над ухом заливается тоскливой, но красивой трелью малиновка. Идиллия… Пока не начинает ломить лодыжку, жечь руку и печь висок. Ян дрожит. Но он цел. Так, секунду… Раз Барбос здесь, то… Рядом хрустит ветка. Ян оборачивается и видит, как из кустов появляется фигура. Меч наголо, лук за спиной. Индро. Настоящий. Выглядит так, будто прошёл через пекло: глаза дикие, тяжело дышит, весь в поту. Ян слабо улыбается. — Барбос? — кличет Индро — и тут замечает его. — Господи, Ян! В два счёта Индро оказывается рядом, рухает на колени в сырой мох, крутит голову Яна из стороны в сторону, пытаясь осмотреть рану. — Тебя что, через ад протащили? — бормочет Индро. Он касается нежно. Так нежно, будто это всё ещё сон... Яна бросает в дрожь. Он прогоняет эту мысль. Спокойно. Дыши. — Ты ещё остальных не видел… — А то я не видел, — фыркает Индро. — Одного. Будто его водяной пожевал. Сколько на тебя напало? — Трое. Первого сбросил в овраг. Другого застрелил. Последнего утопил. Индро тихо присвистывает, затем достаёт бурдюк с водой и тряпицу и аккуратно промокает рану на голове Яна. — Чем ты думал, сигая с лодки без доспеха? — руки его дрожат, пока он промокает висок Яна. — Ничем не думал, — пожимает плечами Ян и после короткой паузы добавляет: — Кубенка и Муль целы? — Да. Все прочёсывают лес, тебя ищут. Пойдём. Согреешься, обсохнешь… поешь. Идти можешь? Ян довольно усмехается. Вот он — его шанс. — Совершенно исключено, — надменно заявляет он. — Будь паинькой-оруженосцем и понеси меня. Индро смотрит на него в упор. — Это шутка, надеюсь. — А похоже, что я шучу? Ты что, размяк в Кутна-Горе? Ты же меня когда-то через стены Тальмберга перетащил. Куда подевалась твоя знаменитая кузнецкая сила? — Ладно, — смеётся Индро. — Но потом не жалуйся, если Сухой Чёрт так и будет величать тебя Прекрасной Девой Малешова. — Он тебе разболтал? — ворчит Ян. — Ага. Сказал, если я не вызволю свою даму, лягушки тебя сожрут. — Я с этого ублюдка шкуру спущу, — бормочет Ян, хватаясь за руку Индро, вставая… …И сразу оседая — нога не держит. — Вот зараза. Индро подхватывает его — Так ты не шутил... — Голова кружится, — признаёт Ян. Мир плывёт. Он припадает к груди Индро. Его окутывает запах календулы. Влажная прохлада гамбезона приятно холодит. — Смотри не засни. — Я не сплю. — Давай сядем, пока ты не упал. Индро сажает его на мох и осторожно поднимает ногу. Стягивает сапог. Морщится. — Дело дрянь. Да уж. Ещё какая. Ведь именно в этот момент лучи пробиваются сквозь кроны и золотят волосы Индро. Разбитая губа уже затянулась струпом, на скуле проступает свежий синяк, а под полными тревоги глазами залегли тёмные круги. Ян в жизни не видал ничего прекраснее. Святая Магдалина, спаси и сохрани. Ему безумно хочется поцеловать своего оруженосца. Притянуть к себе, разомкнуть губы и заставить его захотеть поцеловать в ответ. Не просто поцеловать. Сорвать с него этот уродливый гамбезон. Сдирать слой за слоем, пока на них не останется ничего, кроме утреннего света, пробивающегося сквозь листву. Все запретные мысли, что он так долго держал взаперти, рвутся наружу — касания, рты, дыхание, кожа. Ян замирает. Это ещё откуда взялось… Индро протягивает руку. Ян напрягается в ожидании… Но ладонь лишь прижимается к его виску. — Ты весь горишь, — встревоженно говорит Индро. Курва. Даже слов нет, чтоб вымолвить... — Я… это я упал, — хрипит Ян. — Как дурак. Потому что смотрю туда, куда не надо. Индро хмурится. — Я… в смысле, я споткнулся. И шлёпнулся прямо в реку. Не глядел по сторонам. Индро вздыхает. — Давай посмотрим, что ты учудил. Учудил? Господи помилуй. Поистине, то, что начинается со взгляда, кончается адом.

***

— Ну, святые угодники, сохраните меня. Похоже, совсем мои гуморы застоялись, — Ян с досадой захлопывает книгу и швыряет её в стопку, поверх потрёпанного «Liber de Arte Medicinae». Так. Вернёмся к Авиценне. Старый перс, конечно, умён, но уж больно нудный: «Если хочешь здравия и мудрости, беги от крепкого вина и сторонись излишеств». Спасибо, но Ян и так уже образец сдержанности: в меру благочестив, в меру рыцарственен, в меру це… Хотя нет. Целомудрен точно не в меру. Вот в чём проблема. К самодельной купальне у корчмы притащили кресло и скамеечку для ног. Ян сидит в кресле, примостив замотанную травяным сбором лодыжку на скамеечку. Под рукой — холодное пиво. На земле ворохом валяются книги в кожаных переплётах. Банщицы смеются и плещутся у воды. Если бы он знал, что рисковать жизнью и растягивать лодыжку так выгодно в «Чёртовом месте» — он бы сиганул с коня сразу, как только приехал. Ян листает страницы, посвящённые чёрной желчи и избытку холерина, как вдруг солнечный свет заслоняет чья-то тень. Он поднимает взгляд. — Ну теперь-то тебе книг достаточно? — Богута стоит перед ним, удерживая целую башню из фолиантов. На одной из книг — пятна засохшей крови. — Господь дал нам ноги не для того, чтобы нежиться, как царь Соломон в своих палатах. Ходил бы туда-сюда, да чертыхался, — всё лучше, чем лежать без дела. Боль — это часть исцеления. — Знаю-знаю, — говорит Ян, выпрямляя спину. — Я просто использую выздоровление для просвещения ума. Изучаю полезную литературу. Богуту его слова не убедили, но он всё же ставит книги на землю. — Дядя бы гордился тобой. — Коль скоро ты здесь, — Ян подаётся вперёд. — У тебя же латынь довольно бойкая? Поможешь перевести? Я разобрался с кровопусканием и холодными ваннами, но это-то что? — «Inordinata seminis emissio», — читает Богута, вглядываясь в страницу. Богута замолкает и буравит Яна взглядом. — «Нерегулярные извержения семени», — переводит он, чуть усмехнувшись. — То есть… — Рукоблудие. Читай, когда точишь пику. Дёргаешь кочерыжку. Душишь гуся… — Чего?.. — Ян хмуро переводит взгляд со священника обратно на страницу. — Я думал, от этого слепнут. Как этим можно лечиться? — В тексте сказано, что снимает давление. — А-а-а… Ну так не помогло, — бормочет Ян. — Наоборот, только хуже стало. — А ты думал, что так сможешь вылечить лодыжку? — поднимает бровь Богута. Ян вздыхает и задумчиво смотрит на Богуту. Три дня прошло с тех пор, как Индро вытащил его из леса, и Ян перепробовал всё: голодание, травяные настои из Tacuinum, обуздание «страстей» (Ян пропускал ужин и ложился спать пораньше). Но мысли о руках Индро и звук его голоса никуда не делись. А теперь книги советуют ему кровопускание, ледяные ванны и… ну… это самое. Видимо, пришло время обратиться к Церкви. А среди священников Богута — самый сговорчивый. Может, даст совет получше, чем Ave Maria и обет безбрачия. Ян уже молился святой Магдалине. Теперь хотелось бы услышать ответ. Ян судорожно сглатывает. — Видишь ли, — говорит он уже тише, — меня волнует не столько щиколотка... Я… хочу спросить о другом. — И ты читаешь Авиценну, когда у тебя под боком священник? — на лице Богуты мелькает удивление, но он садится рядом. — Что тебя тревожит, пан Ян? Ян разглядывает его. За всей этой личиной выпивохи и балагура Богута — куда более понимающий человек, чем большинство священников. — Ну… Назовём это делом сердечным. Или плотским. Или и тем, и другим. Судя по всему, — он помахивает манускриптом, — у меня переизбыток крови и жёлтой желчи, оттого меня постоянно бросает в жар. Богута вздыхает, но в уголках губ прячется лукавая улыбка. — Значит, кровопускание... Если хочешь вытянуть грех — молись, чтобы пиявки были благочестивыми. Не то будут сосать до Судного дня. Ян уже жалеет, что назвал Богуту понимающим. Затем священник мягко кладёт руку ему на плечо. — Горячая кровь разжигает желание, но вожжи-то в руках разума. Если мысли терзают тебя — исповедуйся. Дьявол больше всего недосказанность любит. Назовёшь грех — и бремя с плеч. Ян сглатывает. Грех. Это не похоже на грех. Всё, что он чувствует… так естественно. Эта щемящая боль в груди, когда Индро рядом… Она живёт в нём уже давно. Сначала они были просто товарищами по оружию. Потом друзьями. Затем стали чем-то бóльшим. Может, всё сразу и сплелось воедино... Так разве не естественно, чтобы это чувство прорвалось наружу? С другой стороны, может, это и есть истинный облик искушения. Если бы грех был мерзок, он бы никого не прельщал. — Я… я отдал своё сердце не тому, кому следовало, — шепчет он едва слышно. — Видения преследовали меня во снах. А теперь преследуют и наяву... Но… вместе мы быть не можем. По многим причинам. — Значит, ты ищешь способ обуздать своё желание. Ян кивает — и сам не знает, ложь это или правда чистой воды. — Ну, — мягко говорит Богута, — я мог бы посоветовать обратиться к Священному Писанию, но вряд ли это поможет. Тогда в Ратборже я был пьян как скотина, но повторюсь ещё раз: время жестоко, но оно лечит. — Думаешь, всё пройдёт? — Ты молод. Конечно пройдёт. — Что-то верится с трудом… Богута встаёт, потягивается — так, что спина хрустит, — и улыбается глядя на Яна сверху вниз. — Возможно, проходить будет дольше, чем лодыжка, — говорит он. — Но я всё равно горжусь тобой. — За то, что грешу? — За то, что борешься с собой, — смеётся Богута. — Многим этого умения не хватает. Ты повзрослел. Пытаться избавить сердце от искушения — есть в этом некое благородство. Может, тогда в нём найдётся место для твоего истинного предназначения. И ты будешь рад, что всё так вышло. Ян не отвечает. Он старается не выглядеть так, будто ему только что дали под дых. Священник напоследок хлопает его по плечу и уходит в корчму. Ян хмуро смотрит на груду книг. Забавно, как Авиценна и Богута в итоге советуют одно и то же: смиряй себя. Он не уверен, поможет ли ему закалка собственной воли. Индро говорил, что именно так укрепляется сталь. Тогда почему Ян чувствует себя таким хрупким?