Владыка Дальних Островов

Леса за Горжанами, 1403 Он понимает это в тот миг, когда нога касается земли. На один удар сердца позже. Земля поддаётся — под мхом спрятана сеть-ловушка. Треск, испуганный крик — его собственный, — и он камнем летит вниз. Ян инстинктивно выгибается, животом ударяясь о край ямы. Меч вылетает из руки. Пальцы судорожно ищут опору, но земля слишком суха, чтобы зацепиться. Он соскальзывает всё ниже, к самому дну. Ян слышит, как Шмуэль ругается у него за спиной, — и в тот же миг что-то острое впивается ему в незащищённую икру, вспарывая ткань и вгрызаясь в плоть. — Курва!.. Шмуэль! — кричит Ян. Тот тут же оказывается рядом. Он хватает Яна за руки, наваливается всем весом и изо всех сил откидывается назад, таща наверх. — В лес, и в полной броне!.. Kus emek! — ругается он, с хрипом вытягивая Яна наружу. — Сука, сука, сука! — пыхтит Ян, упираясь ногами в гладкий склон ямы. Доспех сковывает движения — нет возможности даже согнуть колено, чтобы перекинуть ногу через край. Но Шмуэль не отпускает, и Ян медленно ползёт вверх, к спасению. — A shayner knecht bistu, oy, да! — лицо Шмуэля перекашивается от натуги. — Говорил я тебе, мать твою!.. Он пыхтит от усилий, как вдруг из ниоткуда прилетает стрела и с глухим звуком вонзается Шмуэлю в плечо. Он вскрикивает от боли. Хватка ослабевает. Ян соскальзывает вниз на несколько пядей. Он зарывается ногтями в землю, изо всех сил пытаясь подтянуться. Не успевшая толком затянуться рана на плече невыносимо ноет. Из-за дерева выступает человек: безумные глаза, ржавая кольчуга, поверх которой надет мятый, измазанный в саже, неподходящий по размеру нагрудник. В руках человек сжимает копьё с широким листовидным наконечником и упорами — для охоты на кабанов. Улыбка рассекает его перепачканное грязью лицо, обнажая удивительно белые зубы. — Думаете, я тупой? — сплёвывает он, переводя безумный взгляд со Шмуэля на Яна и обратно. — Что я не узнаю вас? Это ведь Гёц вас полал, да? Он давно на меня зуб точит. Всегда науськивает щенков вроде вас. Как и Фаркаш в Эстергоме. И бросается вперёд. Шмуэль уворачивается, едва избегая клинка, метящего в живот, рывком выхватывает свой охотничий меч и отбивает древко копья в сторону. Но дезертир не унимается — орудует копьём, как серпом, целясь в ноги. — Я не вернусь назад! — вопит он. Шмуэль уклоняется раз за разом — но уступает сопернику в битве на дистанции. «Господи, да что ж такое!» — думает Ян, судорожно пытаясь удержаться. Всё пошло наперекосяк. Индро убьёт его, если Шмуэль погибнет. Ян роет ногтями землю, руки трясутся, пот жжёт глаза. Тут пальцы нащупывают корень. Он карабкается вверх, обдирая лицо об землю и крича от напряжения. Во рту — привкус грязи и сосновых игл. Он слышит, как сипит беглый солдат, слышит злобную ругань Шмуэля — и тут же вскрик: древко копья со всего размаху опускается на вооружённую руку Шмуэля, и охотничий меч летит наземь. Ян перелезает через край ямы и валится на твёрдую землю. Он лежит не шевелясь, ловя ртом воздух. Один-единственный вздох, но его хватает, чтобы разглядеть ловушку — яма глубиной почти в сажень с торчащими вверх, острыми как зубья кольями. Желудок скручивает страхом. Времени нет. Нужно вставать. Сейчас же! Ян перекатывается на бок, нагрудником царапая щебень. Рука подворачивается, и боль в плече простреливает заново — белым калёным железом. Кольчуга и латы давят тяжестью и тянут вниз, к земле. Но Ян упирается сапогом в корень, отталкивается и кое-как встаёт. Где этот чёртов меч?! Шмуэль едва уклоняется от следующего удара — и тут же дезертир бьёт его древком под колено, сшибая с ног. Вот он! Ян замечает блеск стали в кустарнике справа от себя. Он хватает меч — оборачивается — как раз в тот момент, когда дезертир опускается на колено, беря копьё на изготовку. Ян замирает на месте — в шаге от того, чтобы напороться на остриё. Всё вокруг замедляется. Дезертир сжимает древко, готовясь к выпаду. Ян падает на колено, уходя в развороте — и как раз вовремя. Остриё копья скользит по нагрудной пластине. Ян отбивает его в сторону, взмахивает мечом — есть возможность рубануть этого гада по пальцам… Беглец швыряет пригоршню земли прямо Яну в глаза. Взрыв боли — и он отшатывается назад, ослеплённый. Ян кричит, инстинктивно поднося руки к лицу, — его меч с грохотом падает на землю. Проклятие! Резкий удар сапогом. Меч отлетает прочь, вне пределов досягаемости. Ян пытается проморгаться сквозь грязь и пот и застывает на месте. Враг заносит копьё. Ян уже готовится к удару, как вдруг за спиной дезертира проносится тень. Шмуэль врезается в него, сшибая их с ног. Копьё выскальзывает из рук солдата, и какое-то время все трое барахтаются на земле в одной куче. Ян замирает. Миг — и они одновременно бросаются к мечу. — Птачек! — кричит Шмуэль, хватая дезертира за ноги. Тот ругается и пинается, сапог врезается Шмуэлю в челюсть: вопль боли пронзает воздух. Ян добирается до клинка на карачках, хватает рукоять — и в груди вспыхивает что-то похожее на торжество. Беглец освобождается из хватки Шмуэля, успевает сократить дистанцию… Но опаздывает. Ян резко оборачивается — и лезвие прижимается к чужому горлу. Дезертир стоит на коленях в грязи, поднимая вверх дрожащие руки. Глаза подёрнуты поволокой безумия, слёзы текут вниз, оставляя розовые полосы на грязных щеках. Всхлипывая, он слизывает сопли с губ, которые безостановочно дрожат. По штанам меж ног расползается тёмное пятно — от него начинает разить мочой. — Я не вернусь назад, — сипит он. — Не заставляйте меня. Я не хочу умирать, я хочу домой… Ян колеблется. Меч в его руке дрожит. И это ничтожество — тот зверь, что надругался над Гердой? Этот жалкий, голодный человек с испуганными глазами? Шмуэль тяжело поднимается. Стиснув челюсть, он хватает копьё и одним движением загоняет в чужое горло. Раздаётся булькающий хрип, а затем — тишина. Бездыханное тело дезертира заваливается лицом в грязь. По земле расползается кровавая лужа; древко копья, тяжело вздрогнув, падает рядом. От удара тело чуть переворачивается, и становятся видны пустые, остекленевшие глаза. Ян поднимает взгляд, тяжело дыша. Шмуэль перепачкан в грязи с головы до пят. На скуле начинает расцветать синяк. Тёмное пятно крови пропитывает плечо гамбезона — там, куда угодила стрела. Глаза смотрят в никуда. — Птачек, — произносит Шмуэль и подаёт руку. Ян даёт поднять себя. Колени дрожат. Руки трясутся. Они смотрят друг на друга — безмолвно, ошеломлённо. — Сраная ж твоя броня, — выдыхает Шмуэль. — Сраная броня, — кивает Ян.

***

Они молча плетутся лесом добрых полчаса. Идут медленно — нога Яна горит при каждом шаге, плечо Шмуэля всё ещё кровоточит. Ян сам не свой. Он и раньше убивал — рыцарей, латников, разбойников. Кто-то умирал за деньги, кто-то — за короля, а кто-то — просто ради того, чтобы прожить ещё один день. Ему не жаль этого ублюдка. Мир без него стал только лучше. Его гложет другое. Гложет колебание — каким бы коротким оно ни было, — когда меч в руке дрогнул. Если бы противников было больше… Ян косится на Шмуэля — тот хромает впереди. В нём — ни тени сомнений. Почти как Индро. А ведь они даже не родня. Выходит, он прав? Индро и Шмуэль — другой породы? Как и все те отчаявшиеся люди, с которыми Ян сражался прежде. Неужели мир разделён на тех, кто падает в развёрнутые над пропастью сети, и тех, кто либо ловит себя на лету, либо разбивается? Ещё одна стена, которая отделяет его от Индро. Может, ему и правда нужно было упасть на самое дно — фигурально выражаясь, конечно, думает Ян, поёживаясь от воспоминаний об утыканной кольями яме. Упасть и признать, что всему есть предел. — Я спиной чую твой взгляд, Птачек, — окликает его Шмуэль, не оборачиваясь. — Даже не надейся. Я тебе не брат, чтобы таскать на руках, как девицу. Сам допрёшь обратно до Места. — Да ты и не сможешь, — фыркает Ян. — Ты Индро не ровня. — Зато жопу твою спас. Ян чувствует, как уголки губ предательски подрагивают. Вот гадство. Он пытается сдержаться, но сил нет спасать собственную гордость, поэтому Ян просто смеётся. — Что? — в голосе Шмуэля слышится раздражение. — Довольно опрометчиво с твоей стороны, не находишь? — усмехается Ян. — Безоружным, да на безумца. Не подумал и просто прыгнул? В ответ ему летит ругательство и едва слышное бормотание: «Видать, его глупость заразна…» Не так весело, как дразнить Индро, но тоже приятно. Ян чуть ускоряет шаг, забыв про больную ногу, — и вот он уже идёт рядом со Шмуэлем. — Знаешь, — говорит он, — я в некотором недоумении после вчера. — Только вчера? Ян пропускает колкость мимо ушей. — Последнее, что помню, — как я валяюсь в ручье. Голый, аки младенец. А просыпаюсь сегодня утром в Чертовом месте — и, что самое удивительное… Кошель мой при мне. И штаны с рубахой — тоже. Шмуэль трёт переносицу, глядя на него уничтожающе. — Это воспоминание я буду выжигать из памяти вечность, — бормочет он, а затем добавляет себе под нос: — Ты мне должен, Брудер. Яна пробирает дрожь. Да быть того не может… Вскоре показалось Чёртово место. Жизнь в купальнях идёт своим чередом — девушки развешивают бельё, снуют с кувшинами меж палаток. Может, сегодня им будет спаться легче. Шмуэль останавливается, пальцами касается запёкшейся крови на плече и поворачивается к Яну. — Послушай, — говорит он. — Мазел тов — мы пережили твою «гениальную» затею. Но что бы там тебя ни терзало в последние дни, не накладывай на себя руки, пока Брудер не вернётся. Он, может, и готов за тебя умереть, но я — нет. Ян раскрывает рот, но ему нечего сказать. Шмуэль хлопает его по плечу. Потом хмуро смотрит на свою ладонь, будто не понимая, что на него нашло. Молчание повисает между ними, словно яблоко, которому вот-вот суждено оборваться и упасть. Шмуэль направляется к купальням, но через несколько шагов замирает и оборачивается. — Тебе говорили, что ты болтаешь во сне, Птачек? У Яна всё сжимается внутри. О нет. Только не… Он чувствует, как жар заливает уши. Только не Шмуэлю. Даже если бы он был пьян в стельку, как Богута в сочельник, он не может рассказать ему… — Чт… Что я сказал? Лицо Шмуэля невозможно прочесть. Ни насмешки. Ни хмурого взгляда. Яну становится плохо. — Ты звал Ланселота, — говорит он. — Сказал: «Твоя судьба — моя», и что-то про летнее небо над Пиркштайном. — За дурака меня держишь? — с трудом сглатывает Ян. — Может быть. С этими словами Шмуэль уходит. Ян остаётся стоять на тропе, нога пульсирует болью, рука, державшая меч, ноет, а сердце переполняет что-то невыразимое. Он безнадёжен. Ни вино, ни женщины, ни песни не смогут его излечить. И прямо сейчас, где-то далеко отсюда, над ним смеётся один французский менестрель.

***

Ян переступает порог Чертова места как раз в тот момент, когда Богута поднимается из-за стола. — Матерь Божья! — выдыхает священник. — Ангел Смерти подарил тебе косу, или ты просто взял её поиграться на денёк? Пара любопытных глаз завсегдатаев корчмы изучает его. Банда Жижки переговаривается за длинным столом у очага. Ну, — думает Ян, разглядывая себя, — дезертир этот знатно накровил под конец. На броне вмятины и царапины, спереди — сплошное кровавое месиво. Сразу и не скажешь, что он сражался всего с одним врагом, а не с целой армией. — Увы, одолжил лишь на время, — отвечает Ян. — Ты уж скажи сразу, твоя это кровь или нет. А то мы не знаем — вино тебе нести или бинты, — произносит знакомый голос. — Катерина! — расплывается в улыбке Ян. — Надоело драить солдатские задницы? — Поверь мне, — улыбается она в ответ. — Думала, уж грязнее нашей шайки не сыщешь. Но жизнь преподносит те ещё сюрпризы. Во главе стола Жижка потирает подбородок. — Только что вернулась, — кивает он на Катерину, — от Индржиха с вестями о бомбарде. Её перевозят завтра рано утром. У тебя есть время, чтобы привести себя в порядок, Птачек. Ян застывает. Вот и всё, час настал. — Скоро здесь станет опасно, — объясняет Жижка. — А пушку в погребе корчмаря не спрячешь. Собираемся все. Мы покидаем Чёртово место. Брабант, театрально прислонившись к деревянной балке, оживляется. Он охлопывает её с двух сторон, как любимую — пусть и блохастую — собаку. — За чистые дороги, тёплое вино и попутчиков, которые знают толк в гигиене! Adieu, maison du malheur! Пусть твоя крыша схлопнется аккуратно — пощадив только бренди. Жижка пропускает его слова мимо ушей, не сводя глаз с Яна. — Индржих выступает завтра с пражским отрядом. — Он не вернётся к нам? — спрашивает Ян. — Если он пропадёт накануне, это вызовет слишком много вопросов, — качает головой Жижка. — Пражане не должны догадаться, что мы готовим засаду, иначе вся подготовка пойдёт коту под хвост. — И куда мы теперь направимся? — спрашивает Кубенка, отхлёбывая из кружки. — Мы выступаем на Малешов, — отвечает Жижка. — Чем скорее, тем лучше, пока пан Бергов не прознал, что его «красавица» у нас. А если сильно повезёт, сразу же захватим этого гада и двинем к Сухдолу. Катерина откидывается на скамью, скрестив руки. — Я так понимаю, для пана Писецкого наш визит станет сюрпризом? — Ну, — усмехается Жижка, — лучше уж потом прощения просить, чем заранее разрешения испрашивать, особенно когда берёшь чужую крепость. Ян выдыхает. Приятно наконец заняться делом. Всё это сидение и ожидание вестей от Индро ему изначально претило. Лучше брать ситуацию в свои руки. К тому же, мысль о том, чтобы за шкирку выволочь ненавистного Бергова из Малешова, доставляет ему немалое удовольствие. Этот гад заслужил. Наконец-то Ян отомстит. — Пойду соберу вещи. И за Индро прихвачу, — говорит он и идёт к лестнице. В узкой комнате темно и тихо. Ян зажигает огарок свечи и ставит на стол. Снимает доспех, убирает его, чтобы почистить позже, — и оглядывается. Так странно — смотреть на эту тесную комнату, которую они с Индро делили столько ночей. Зная, что больше они никогда сюда не вернутся. Теперь она не казалась такой убогой и душной, как в первый раз. Тесная клетка стала прибежищем. Таким её сделал Индро. Оно и к лучшему, — говорит себе Ян, укладывая одежду в дорожную суму и запечатывая книги в сундук. В этой тесноте они были слишком близко друг к другу. Сколько ночей он смотрел через комнату на то, как вздымается и опадает грудь спящего Индро, не в силах отвести глаз? Сколько раз представлял, как поднимается с постели и тянется к нему в темноте? Теперь-то ясно. Индро возненавидел бы его, если бы узнал. Пусть лучше прочные стены Сухдола держат их порознь. Галеот и Ланселот… Совместные военные походы. Одна палатка на двоих. Забавно, как с каждым шагом собственного пути Ян вспоминает всё больше подробностей истории об одиноком рыцаре. Может, они и впрямь были братьями по духу, но есть одно «но». Когда-то давно менестрель поведал Яну: Галеот не жаждет того, что ему не принадлежит. Эта история о дружбе, а не о страсти. А Ян — не рыцарь из древних сказаний. Он жаждет многого. И сильнее всего — то, что ему не принадлежит. Покончив со своими пожитками, он переходит на сторону Индро. Ну и бардак… Флаконы, от которых пахнет календулой и мятой, разбросаны вокруг сундука. В мешок, который Ян находит на краю кровати, он засовывает несколько булав. На табурете рядом лежат повязки. Должно быть, ещё те, что принесла Катерина, когда Индро упал с лошади. Ян проводит пальцами по скомканным простыням — едва касаясь, почти невесомо. Возможно, их лёгкая, беззаботная близость ушла навсегда — рассеялась, словно утренний туман под лучами солнца. Может статься, ему теперь придётся носить эту боль всюду, куда бы он ни пошёл. И Ян вряд ли сможет делать это так же достойно, как Галеот. Да будет так. Лишь бы их дороги всегда вели в одну сторону. Галеот был подле Ланселота как верный друг — не более. Этому, по крайней мере, Ян сможет подражать.