Владыка Дальних Островов

Сухдол, 1403     — Смотрел, как тот в чужих тонул объятьях… — бормочет Ян, прислонившись к балюстраде и глядя вниз, на двор Сухдола. Песнь менестреля до сих пор отчётливо звучит в его голове, эхом отзываясь сквозь годы. Внизу Индро подаёт руку пани Розе, помогая взобраться на смирную кобылку, любезно предоставленную паном Писецким. Солнце едва выглядывает из-за горизонта. Надо было остаться в постели, позволить им уехать незамеченными. Но тело, как и сердце, предало Яна — разбудило раньше, чем пропел первый петух. Может, оно и к лучшему. У него на сегодня свои планы. Ян уже поворачивается, чтобы уйти, как Индро вдруг замечает его и машет рукой. Он подаётся вперёд — едва ли не встаёт на цыпочки — чтобы сказать что-то пани, и бежит к лестнице. — Ты рано встал, — говорит Индро, поднимаясь. — Гануш сошёл бы с ума от счастья. — Надеюсь, ты ему не расскажешь, — отвечает Ян, — а то он и в Ратае начнёт ждать от меня того же. Индро смеётся, отводя взгляд. Оба замолкают. Индро переминается с ноги на ногу, держа руки за спиной. В воздухе что-то незаметно меняется. Тишина затягивается чуть дольше, чем нужно. — Хорошо, что я застал тебя перед отъездом, — наконец говорит Индро. — Я переживал, как ты… смиришься с Влашским планом. С подземной его частью. — Раны Христовы, — вздыхает Ян. — У тебя своих забот хватает. Не нужно со мной нянчиться. Индро хмурит брови. Чёрт. Опять не тот тон? — Индро, я сам разберусь. Это не Малешов. Не просить же тебя снова мне путь расчищать. — Ты знаешь, я в тебе не сомневаюсь… — Индро замолкает, поджимая губы. — Просто хочу быть уверен, что ты в безопасности. Ян сглатывает. Он не сделал ничего, чтобы заслужить такую верность... Но не настолько благороден, чтобы отказаться от тепла, которое дарит ему забота Индро. — Спасибо, — говорит он тихо. — Я справлюсь. Судя по виду, Индро не очень-то ему верит, но всё же кивает. Ян ждёт, что он уйдёт, — но тот медлит. — Не стоит заставлять пани ждать, — говорит Ян, и сам себя за это ненавидит. — Да, — вздыхает Индро. Но вместо того чтобы уйти, делает шаг вперёд — их колени почти соприкасаются. Миг — и рука Индро сжимает его локоть. Легко. Будто Ян может вырваться и убежать. Ян моргает. — Береги себя, — тихо произносит Индро. — Не показывай спину камергеру. Этот тип скользкий, как угорь. Непрошеный румянец заливает щёки. Ян отворачивается, притворяясь, что его вдруг заинтересовала крепость, в которой пан Бергов, должно быть, всё ещё дрыхнет, уткнувшись в подушку. — Не буду, — отвечает он. И уже тише, почти про себя добавляет: — Пора показать пану Бергову, сколь хрупка его неприкосновенность. — Что? — Ничего, о чём стоило бы беспокоиться, — Ян прочищает горло. — Тебе лучше поторопиться, а то пропустишь рассвет. В Кутна-Горе много дел. Индро ещё мгновение вглядывается в его лицо. Затем кивает и спускается вниз. Ян смотрит, как он садится на Сивку, говорит что-то Розе — и они уезжают. Ян выдыхает. Так тому и быть. Ему тоже надо спешить. План с Влашским двором развивается стремительно. Замыслы Яна должны поспевать за ним. Говорят, месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным. Но Ян лишён подобной роскоши. Он возьмёт своё сейчас — заставит пана съесть его горячим и обжечь рот. Пора выяснить, ранняя ли пташка пан Писецкий.    

***

    Ян застаёт владетеля Сухдола в большой зале. Завтракая хлебом, сыром и пивом, он корпеет над грудой разложенных на столе писем. — Пан Птачек, — поднимает голову Писецкий. — Прошу, присоединяйтесь. Надеюсь, не состояние моих гостевых покоев выгнало вас из постели так рано? Ян садится напротив. — Что вы, пан, — улыбается он. — Покои вполне приличествуют. От меня вы не услышите ни единой жалобы. Слуга тотчас появляется с кружкой, и вскоре перед Яном уже красуется тарелка с едой — точно такая же, как у самого пана. Писецкий и впрямь радушный хозяин. Тем больше причин вести себя осмотрительно. Как бы повели себя на его месте Рацек с Ганушем? Ян делает долгий глоток пива, позволяя взгляду скользить по зале. За спиной пана Писецкого висит гобелен: король в золотом венце и багровом плаще ведёт свою благородную свиту через поля. На фоне высятся башни Праги. — Король Вацлав, — говорит Ян, указывая кружкой на гобелен. — Святой Вацлав, я хочу сказать... Совсем иной человек, нежели наш нынешний король, если судить со слов моего дяди. — Пан Гануш прав, — усмехается пан Петр. — Но у каждого короля есть свои слабости. Порой, не человек связывает народ верностью — связывает кровь. Ян медлит, подбирая слова. — Вы, должно быть, скучаете по его отцу. Пусть даже сын и почтил вас, назначив минцмейстером. В дни правления Карла, вероятно, было меньше хаоса. Меньше друзей, разлучённых войной. — Истинно так, — говорит пан Писецкий. — Карл построил достойное королевство. Я часто думаю о том, что бы он сказал, глядя на то, как его сыновья раздирают это наследие на части... Такие короли, как Карл, рождаются раз в жизни. — Что ж... Хотя бы в этом мы солидарны с нашим знатным пленником, — Ян отламывает кусок хлеба и бросает взгляд на пана Писецкого. Он не упускает мимолётную тень, скользнувшую по лицу Писецкого, и с усердием налегает на завтрак, стараясь не выдать своего нетерпения. — Это верно, пожалуй, — говорит Писецкий. — Пан Отто честолюбив, но он искренне желает Богемии добра. Даже если мы с ним понимаем добро по-разному. — Вам, должно быть, непросто, — с участием отзывается Ян. — Мы отдали на ваше попечение не просто пленника, а человека, которого вы знали долгие годы. Вы вместе служили в королевском совете, ещё до всех этих распрей. Пан Петр вздыхает. — По правде говоря, мы не были близки. Но я уважал его. Как и он меня, полагаю. С опытом начинаешь узнавать и ценить людей, которые помогают держать страну в целости. Не всякая дружба рождается в пиршественных залах — порой она куётся в кабинетах, за амбарными книгами и спорами о судьбе государства. Ян наклоняется вперёд, позволяя простодушной улыбке смягчить лицо. — Если честно, — говорит он, заговорщически понизив голос, — я иногда думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы короля не пленили. Может, Гануш отправил бы меня в оруженосцы к какому-нибудь важному вельможе. Думаю, мне бы это понравилось куда больше, чем прозябать в Ратае. Пан Писецкий смеётся, заметно расслабляясь. — Занятное предположение. Кто знает — может, вам даже довелось бы прислуживать самому королевскому камергеру в Тросках. — Нам довелось гостить там, — отвечает Ян. — Правда, недолго. Величественный замок. Я надеялся свести знакомство с наследником пана. Насколько мне известно, мы с ним ровесники. К сожалению, его не оказалось дома. — Ах да, — говорит Писецкий, откладывая письмо. — Юный Отто. Бойкий мальчик. Отец всё время отсылал его: то заниматься учёбой, то перенимать военное дело у многочисленных шляхтичей. Я иногда сомневался, узнал бы пан Отто своего сына в лицо после столь долгого отсутствия — так редко они виделись. Но он всегда относился к воспитанию сына серьёзно. — Уверен, однажды юный панич скажет своему отцу спасибо, — говорит Ян с блеском в глазах. — К тому же, пан Отто наверняка хочет держать его подальше от всей этой неразберихи. — Разумеется, — кивает пан Петр. — Кто бы не захотел на его месте? Мой сын… — Должно быть, он тревожится куда сильнее, чем показывает. У пана Отто немало врагов. Вам стоит дозволить ему написать сыну — на всякий случай. Полагаю, вы знаете, как отправить письмо, не раскрывая местонахождения адресата. Пан Писецкий хлопает глазами. Ян выжидает, улыбаясь. В Малешове он выдал себя в один миг. Как последний дурак, преподнёс свою слабость на серебряном блюде. Пан Бергов сделан из другого теста, и уж точно его покой не тревожат лихорадочные сны о любимом оруженосце. Но даже такого скользкого угря, как королевский камергер, можно поймать. Как там изящно выразился пан Бергов? Сломить можно кого угодно. Если убрать пару ненужных деталей. Пан Петр выдыхает, плечи его расслабляются, лоб разглаживается. Он говорит... Преподнося Яну недостающую деталь.    

***

    День и впрямь выдался суетным. Ян исходил половину замка в его поисках: обыскал стены крепости, посетил купальню, проверил казармы и кухни. Даже кузницу во внешнем дворе навестил: в Сухдоле его не было. Решив, что иного выбора нет, Ян седлает Эфиона и отправляется в деревню, где, наконец, находит самого одиозного члена Чёртовой стаи сидящим на скамье и хлещущим сливовицу, словно это разбавленное вино. Ян занимает скамью напротив, скрещивает руки и ждёт. — О-хо-хо, сама Прекрасная Дева Малешова пожаловала в эту убогую дыру. Чем обязаны? — усмехается Сухой Чёрт, поднимая кружку. — И где же ваш реверанс? Я-то уж думал, ты пришёл с приданым. Или Индро всё ещё расплачивается по твоим счетам? Ян упорно молчит. Гинек фыркает в кружку, потом бьёт ладонью по столу. — Чтоб меня, как я мог забыть? Мы же теперь свояки! Твоё приданое, выходит, достанется Бочеку? — он с притворной скорбью хватается за грудь. — Сердце твоего храброго рыцаря будет разбито. Раны Христовы... Если бы вопрос мести не стоял так остро… — Да-да, он будет безутешен, — сухо говорит Ян. — Наш побег я обстряпаю позже. Сейчас меня другое волнует. Гинек давится, кашляет и проливает половину сливовицы на стол. — Когда закончишь кривляться, — вздыхает Ян, — я бы хотел кое-что предложить. Гинек подзывает корчемницу жестом — и она приносит ещё одну кружку. Потом рыжий рыцарь щурится на Яна, будто видит его впервые. — Мне показалось… — медленно начинает Ян, тщательно подбирая слова. — Что мы с тобой солидарны в некотором вопросе. Гинек вздёргивает бровь. — Сдаётся мне, кое-кто чувствует себя слишком вольготно, будучи в плену, — замечает Ян. — Наш знатный гость, например. Хорошо он устроился, не находишь? Сухой Чёрт издаёт короткий лающий смешок. — Одумался насчёт Бергова? А как же слово, данное Богу? Наш пьянчуга-святоша так на тебя полагается! Ян пожимает плечами. — Я поклялся, что ему не причинят вреда. И я сдержу слово… — Ян поднимает палец, прерывая протест Гинека. — Но о его сыне я не говорил ни слова. Вот он — блеск в глазах Сухого Чёрта. Ян понимает, что зацепил его. — Предположим, — продолжает Ян, — что я должен пану Бергову за одну его Малешовскую шутку. Предположим, что я только что выяснил, где скрывается его единственный сын и наследник. И что если я знаю, как перехватить письмо, адресованное ему — письмо, которое Отто ещё не написал? Он делает знак трактирщице, чтобы та долила ему. — Хочешь посмотреть, как королевский камергер обосрётся от страха? Гинек ухмыляется в кружку. — Занятный способ скоротать вечер. Однако ж, как по мне, ты и сам прекрасно справляешься. Зачем звать меня? Ян улыбается уголками губ. — Прекрасной Деве Малешова не пристало марать руки.  

 

***

 

  Он усвоил многое в Малешове — и прежде всего лучше познал самого себя. Тот Ян, которого пан Бергов приволок в крепость через несколько дней после падения Небакова, оставил часть себя в Малешове и бежал в ночи, следуя за Индро на краденой лошади. Ту самую часть, которая в глубине души верила: всё когда-нибудь уладится само собой. Теперь он знает. Справедливости нет — пока сам не вырвешь её из лап таких, как пан Бергов. Тех, кто уходит от ответа, меняет сторону, когда выгодно, и оставляет за собой лишь пепелища. Ян больше не собирается играть по их правилам. Сегодня он научит пана Бергова новой игре. — Что, кишка тонка, панич? — Сухой Чёрт стоит, прислонившись к стене за дверью гостевых покоев, скрестив руки на груди. Кинжал поблёскивает у него на бедре. — Просто смакую момент, — тихо говорит Ян. Он делает глубокий вдох — вспоминая, каково было открывать ту злополучную шкатулку в Малешове — и толкает дверь. Скудное убранство комнаты ничуть не умаляет достоинство королевского камергера. Пан Отто сидит за письменным столом — бумаги разбросаны, перо зажато в коротких толстых пальцах. При виде гостей он не встаёт. Его багровый плащ выглядит безвкусно на фоне голых каменных стен, его глаза остры и холодны. Скользнув по Сухому Чёрту взглядом, он останавливается на Яне. — Пан Птачек, — ровным голосом произносит пан Бергов. — Уже поздно. Ваш визит может подождать до завтра. Ян едва заметно улыбается. — Я пришёл к вам не Влашский двор обсуждать, мой пан. Это прерогатива Жижки. — Выходит, пришли позлорадствовать? — пан Бергов возвращается обратно к своим бумагам. — Чего-то подобного я от вас и ожидал. Люди, которыми руководят чувства, донельзя предсказуемы. — Неужели? — непринуждённо отзывается Ян. Он пододвигает к себе табурет — в тишине раздаётся противный скрежет — и садится напротив камергера. — Может, поспорим? Держу пари, то, что я сейчас скажу, вы от меня не ожидаете. Тень любопытства пробегает по лицу пана Бергова, хоть он и старается не подавать виду. — Пан Писецкий — хозяин радушный, и я подумал, что вам не помешало бы немного отвлечься. В Малешове я понял, как важно занимать ум, — Ян касается сумы на поясе, обводя пальцем её содержимое. — Я поведаю вам сказ о плащах и кинжалах. Чтобы легче спалось. Взгляд пана Бергова становится острее. — Как вы знаете, мы с Кунштатом, — Ян лениво кивает в сторону Сухого Чёрта, — скоро породнимся. Отрадная новость, не правда ли? И так уж сталось, что моим новым родственникам не понравилось, как со мной обошлись в Малешове. — Не льсти себе, Птачек, — Сухой Чёрт ухмыляется. — Ты просто удобный предлог проучить эту крысу, не больше. Ян пожимает плечами. — Вам, наверное, любопытно, как мы ускользнули у вас из-под носа после Ратборжа. Как выкрали «Перст Божий» и обвели вокруг пальца пражское ополчение. Но не приходило ли вам в голову — если уж мы смогли вырвать у вас такую добычу, что ещё мы можем отнять у вас? Ян медленно вынимает из сумы небольшую деревянную шкатулку и ставит её на письменный стол, не спеша, однако, выпускать из рук. Губы пана Бергова сжимаются. В его глазах мелькает осознание. — У меня не было времени подготовить что-то столь же изысканное, как то, до чего снизошли вы по отношению ко мне, — тихо говорит Ян. — Но, полагаю, и этого хватит. Его рука по-прежнему лежит на деревянной шкатулке. — Ваш сын… Весьма способный молодой человек, не так ли? Примерно моего возраста. Очень жаль... — Неужели вы думаете, я поверю… — Что вы, пан, — мягко перебивает Ян. — У меня кишка тонка для подобного. Но угадайте, кто не настолько щепетилен, как я? Сухой Чёрт достаёт кинжал и принимается чистить им ногти. — Врать не стану, — скалится он. — Я был не в восторге, когда узнал, за кого Бочек сосватал нашу прелестницу Житку, — он указывает кончиком клинка на Яна. — За какого-то изнеженного панчика. Ян закатывает глаза. — Но! — продолжает Сухой Чёрт. — Фантазии ему не занимать. Шпионы Лихтенштейна, связи Кунштатов и злопамятность Птачека — удивительно, какие тайны можно раскопать, смешав всё это в единый котёл. — Пан Заяц, кажется, весьма высокого мнения о молодом Отто, — тянет Ян, смакуя момент. — Тот отличился на его службе. Но не все в Йиглаве, боюсь, столь же благосклонны к вашему сыну. У молодого пана сложилась репутация ловеласа, особенно среди девиц низкого звания. А у деревенских девок есть и братья, и отцы, которым они небезразличны. — Ты бы, наверное, лопнул от злости, Отто, узнай, как мало грошей требуется, чтобы раскрыть пару тайн! — хохочет Сухой Чёрт. Ярость пана Бергова тиха, скручена в тугую пружину. Пальцы едва заметно дрожат. — Если тронете его... — Не сомневаюсь, вы поднимете знамёна и выступите на Ратае и Подебрады, — заканчивает за него Ян. Он смотрит камергеру прямо в глаза, не моргая. — А сможете? Он выдерживает паузу. — Вы только что предали Сигизмунда, пан. Что бы ни случилось на Влашском дворе, пан Писецкий и все его знатные гости знают, какую роль вы сыграли в этом замысле. Вы примкнули к Вацлаву — или по крайней мере сделали вид, будто примкнули, — Ян улыбается камергеру. — Неужели из-за какой-то крошечной части вашего сына стоит терять новых союзников? Ян двигает шкатулку вперёд. — Примите это в назидание, пан. И, возможно, как знак любви вашего сына. Рука камергера дрожит, когда он открывает застёжку. Он медлит — с его губ срывается прерывистый вздох. Ян видит тот самый миг, когда взгляд пана Бергова затягивает пеленой — он призывает на помощь ту отстранённую жестокость, что гнездится в его сердце, чтобы придать себе твёрдости. А затем открывает шкатулку. Внутри, на бархатной подушке, лежит простая шахматная пешка, вырезанная из дуба. — Остроумно, не правда ли? — спрашивает Ян, кивая на шкатулку. — Такой человек, как вы, должен оценить иронию. В конце концов, мы для вас — всего лишь пешки. И ваш сын — не исключение. Ян встаёт, потягиваясь. — Думаю, сегодня я буду спать как убитый, пан. Вечер выдался насыщенный. Уверен, мы все извлекли из этого маленький урок. — Сладких снов, Отто, — с усмешкой произносит Сухой Чёрт. И они выходят. Снаружи Ян задерживается на балконе, где ещё утром прощался с Индро. Ночной воздух холодит кожу. К нему присоединяется Сухой Чёрт, расправляет перехваченное письмо и подносит его к свету факела. — Жаль, что щенка не схватить раньше Влашского двора. — В этом нет нужды, — отвечает Ян. — Пан Бергов и так всё понял. Сухой Чёрт фыркает. — Как ты вообще умудрился что-то выудить из этой писанины? — спрашивает он и зачитывает письмо вслух: — Следи за своим окружением, остерегайся любых связей, которые могут опозорить наше имя или ослабить твоё наследство. Ты в том возрасте, когда даже самые благоразумные юноши совершают ошибки. Не принимай мимолётное увлечение за верность или любовь. — Ну, всего я рассказать не могу, — произносит Ян. — Индро поведал мне это по секрету. Скажем так, юный Отто запятнал свою репутацию в Тросках. Его отец обелил её как смог, но кровь не всегда удаётся полностью смыть. — Хорош наследничек, — Сухой Чёрт перестаёт улыбаться. Ян ожидал от него смеха. Или хотя бы шутки. Он бросает взгляд на старшего товарища — но рябое лицо непроницаемо. — Что ж, — наконец произносит Сухой Чёрт. — Теперь мы знаем, где искать этого маленького говнюка. У Отто есть повод быть паинькой. Хорошая работа, парень. Он уходит. Оставшись один, Ян поднимает глаза к звёздам. Он отплатил камергеру той же монетой, и было приятно — даже восхитительно — наблюдать, как он корчится. Даже если это был всего лишь розыгрыш. Слабая улыбка трогает губы Яна. Одобрил бы его поступок Индро? Вряд ли. Индро предпочитает действовать напрямую, но ему, наверное, всё равно было бы отрадно увидеть унижение Бергова. По крайней мере, рассуждает Ян, он последовал совету Индро и не спускал глаз со скользкого угря. Пожалуй, королевский камергер в конце концов всё же раскусил его. Ведь Ян и впрямь человек, движимый чувствами. Но, может, это не так уж и плохо. Может, его мягкое, нежное сердце — как сказал бы Сухой Чёрт — однажды исполнится достаточной силы, чтобы предстать перед Индро.