Владыка Дальних Островов

Поместье Рутхардов, 1403 Вмиг двор особняка Рутхардов становится полем брани. Наёмники в латах и бригантинах бросаются в атаку — клинки бледно сверкают в лунном свете. Не успевает Ян сделать и шага, как булава Жижки уже крушит врагов: с мокрым, тошнотворным хрустом она вминается в чей-то живот — и тело отлетает в сторону. Ян вскидывает меч — но чья-то сильная рука оттаскивает его за телеги, доверху набитые серебром: ладонь Индро покоится на его кирасе, голова близко, глаза пылают. — Лучники, Ян! — кричит он и бросается обратно в самую гущу кровавой сечи. Ян вскидывает голову, шарит взглядом по стенам башни. Трое — в броне, луки натянуты, стрелы нацелены точно в спины Чертовой стае. Господь Всемогущий… Он загоняет меч в ножны и выдёргивает арбалет. Рядом звенит сталь, но некогда оглядываться — если эти стрелки сейчас спустят тетивы, всё кончено. Ян вдавливает стремя арбалета в брусчатку, придерживает ногой, наваливается всем телом — и натягивает тетиву до тех пор, пока болт не щёлкает, встав в паз. Скрежет клинков уже совсем близко. Ян пригибается ниже, сердце готово выпрыгнуть из груди, — и в тот же миг стрела с глухим стуком входит в борт телеги у него над головой. Развернувшись, он упирается локтями в деревянный борт, чтобы удержать прицел, глубоко вдыхает… …и нажимает на крючок. Первый стрелок валится наземь, хватаясь за воротник. Кровь хлещет меж пальцев горячими струями. Второй лучник резко вскидывает голову. Яна заметили. Проклятье. Некогда мешкать. Ян падает за укрытие, перезаряжаясь на ходу. Ещё одна стрела вонзается в телегу. Ладони саднит огнём — он изо всех сил тянет тетиву; наконечник со щелчком встаёт на место — звук отдаётся в висках. Звон клинков и хриплые вопли нарастают. Кто-то уже пал? Индро ещё держится? Ян заталкивает панику поглубже — горьким комом подкатившую к горлу, — и поднимается, чтобы выстрелить. Ещё один болт летит точно в цель — и второй лучник, переваливаясь через балюстраду, с глухим хрустом бьётся о камни. Ян пригибается, пот застилает глаза, пальцы судорожно шарят в поисках новой стрелы. Мимо проносится тень — кто-то с криком бросается в атаку. Ян вскакивает на ноги — а Шмуэль уже на лестнице, и его охотничий клинок проводит кровавую черту по лицу последнего стрелка. — Курва! — орёт Ян, отшвыривая арбалет в сторону. Меч сам прыгает в руку, едва он делает шаг — и Ян вылетает из-за телеги. Индро сцепился в бою с наёмником в латах. Ян бросается вперёд, его клинок глубоко вгрызается в бедро врага. Тот на секунду застывает — и этой секунды хватает, чтобы Индро вогнал меч в незащищённую подмышку. Наёмник оседает на брусчатку, его оружие со звоном падает рядом. Сухой Чёрт и Жижка сообща зарубают ещё одного. Длинный меч Богуты кружит и ныряет, словно он вновь на Косовом поле. А вот и предатель. Брабант. Французская сволочь, что притаилась за ящиком с серебром, подаёт оставшимся наёмникам знак отступать. Не так быстро, ублюдок. Крутанувшись на месте, Ян подхватывает арбалет — уже заряженный — и бросается в погоню. Он тормозит у входа во двор как раз в тот момент, когда люди Брабанта пускаются наутёк. Болт срывается с ложа и пронзает шею пехотинца справа от Брабанта. — Чёрт бы тебя побрал! — рычит Ян. Он шарит в поисках другого болта, но Брабант тает в тенях, исчезая в узких улочках Кутна-Горы. Воцаряется тишина. Наверху, со скрипом отворяется дверь башни. Панове Одерин, Бочек из Кунштата, Рутхард и Алдер выходят наружу — освобождённые из Сигизмундова плена. Роза следует за ними, в её глазах отражается свет факелов. Союз с Йостом остался нерушим — даже если сам маркграф ещё не знает об этом. Ян так и остаётся стоять посреди двора, тяжело и сбивчиво дыша. Воздух пропитан кровью, потом и липким ужасом. Ян оглядывает освещённый луной двор, считая головы. Чертова стая уцелела. От облегчения у Яна почти подкашиваются ноги… А потом он видит Комара. Поляк осел у дальней стены — тёмное пятно крови уже образовалось под ним. Не говоря ни слова, стая смыкается, образуя полумесяц вокруг своего раненого товарища. Яна перекашивает. Крови слишком много. Холодная тяжесть сдавливает нутро. Вовеш, Микулаш, Жбан, Конрад — снова стоят перед его взором. И Ян не в силах что-либо изменить. Янош опускается на колени рядом с другом. Лицо его напряжёно, но рука твёрдо сжимает плечо Комара. — Лягух комара поимел, — усмехается Комар по-польски, бледный и мокрый от пота. — Ну, вставай! — хрипит Янош. — Ты мни ешче полсотне грошей должен! Ты хоти знаеши, сколико я крат на полсотню грошей поиметися можу? Из горла Комара вырывается булькающий смешок: — Три… с твоей мамкой… Хе-хе. Жижка делает шаг вперёд. Лицо его мрачно, голос спокоен — так, что Яну становится не по себе. — Надо уходить. Тащите его на воз! Руки тянутся к Комару, но он слабо уворачивается: — Не-не-не! Нет… Не таскайте труп… Лучше берите живых. Яну кажется, будто тяжёлый камень пробивает ему грудную клетку и разрывает сердце. Он бросает взгляд на атамана — и вздрагивает. Лицо Жижки бледно. Ледяной блеск в глазах погас. Может, он всегда ошибался насчёт этого рыцаря-разбойника?.. Может, под всей напускной жестокостью и жаждой власти в нём ещё теплится искра верности. Катерина выходит из конюшен — факелы купают её лицо в мягком золотистом свете. Она касается локтя Жижки. — Надо идти. — Я хотя бы… помолюсь… спокойно, — хрипит Комар — едва слышно. Глаза неотрывно смотрят на Яноша. Жижка выдыхает и бьёт кулаком в грудь — в прощальном жесте. — По коням! Мы уходим! Богута и Индро задерживаются рядом с Яношем. Ян не может этого вынести. Он касается пальцев Индро, а затем разворачивается и идёт к конюшням. Он мечтает только об одном — выбраться из этого вонючего города. Спрятать серебро, оплакать друга, вышвырнуть Сигизмунда вон — а уж потом… Может, потом он уговорит Индро выследить предателя. Затащить французскую мразь в какую-нибудь штольню и закопать заживо — со всем его серебром, которое он так жаждал получить. Пусть там и сгниёт.

***

До городских ворот — рукой подать. Горсть серебра — и стражники закрывают глаза, пропуская их за город, по дороге на запад. Ян следует за телегами верхом, Кубенка замыкает процессию. Кутна-Гора остаётся позади, и гнев в груди Яна понемногу угасает. На смену ему приходит другое чувство — липкое, холодное, совсем не похожее на тот яркий жар, который совсем недавно снедал его. Может, из-за Комара. Может, из-за туннеля. А может, из-за воспоминаний о сотне пражан, роящихся на стенах Влашского двора, как муравьи, спешащие к своему муравейнику. Какой бы ни была причина, Ян чувствует себя опустошённым — усталость пробирает до костей. Это путешествие дорого ему обошлось, и когда-нибудь по счётам придётся платить. Нельзя вечно жить надеждой, что следующее ограбление, следующий безумный план приблизят их к цели. Ночной воздух кусает лицо. Их маленькая процессия с грохотом движется вперёд — телеги скрипят под тяжестью серебра. Ян покачивается в седле, провожая взглядом поля и залитые лунным светом деревни. Его мысли сами собой уносятся в леса Ратае. Густой лесной полог. Редкий подлесок — для засады. Запах сосновой хвои и прелой земли. Прозрачные ручейки, прокладывающие путь среди деревьев. Охотничий лагерь, разбитый под скальным выступом, где по ночам они пили и травили байки с Индро, забыв про силки, а собаки мирно посапывали у костра, сгрудившись в тёплую кучу. Как же он скучает по тем дням. Тогда всё казалось так легко. Так невинно. Он отправился искать приключений — но они нашли его первыми. И выжгли дотла. Теперь, когда победа так близка, часть его жалеет, что он вообще уехал из Ратае. Бесспорно, он познал себя — стал лучше, полезнее. Но тоска всё равно подкрадывается, сжимая сердце холодными пальцами. По тому, кем он был. По той обманчивой простоте жизни в охотничьем лагере, откуда открывался вид на замок Пиркштайн. Но есть одно — то единственное, ради чего стоило мириться со всеми тяготами, опасностями и разбитым сердцем. Ян смотрит Индро в затылок — тот правит передней телегой. Кончики пальцев сами собой начинают покалывать — помнят тепло его мозолистой ладони. Может, позже у них будет возможность поговорить. Столько всего нужно сказать, даже если слова ускользают, как рыба, всякий раз, когда он пытается их поймать. А может, слова и не понадобятся. Может, они просто продолжат с того места, где остановились в туннеле, — и Индро сам заполнит пустоты там, где язык Яна бессилен. Внезапный топот копыт вырывает его из грёз. Холодное эхо разносится над ночной дорогой. Волосы на затылке встают дыбом. Ян оборачивается — факелы быстро приближаются. Со стороны Кутна-Горы. Кубенка тоже их замечает: Ян слышит его сдавленное «Курва!» — как раз в тот миг, когда кто-то впереди кричит: — Пражане! Первая стрела вонзается в телегу рядом с Яном. Его конь шарахается в сторону, но он вовремя натягивает поводья. Сердце колотится как бешеное. Вражеские всадники — налегке, без доспехов — стремительно настигают обоз. Сухой Чёрт, Янош и Индро карабкаются к задним бортам телег, заряжая арбалеты. — Вашу мать! — ругается Жижка, вонзая шпоры в бока вороного жеребца. Новые стрелы прошивают воздух — вонзаясь в землю, в телеги — пока одна не втыкается сарацину живот. Будь оно всё проклято. Ян посылает коня в галоп. Останавливаться нельзя. Сухой Чёрт нажимает на спуск. Тошнотворный шлепок, лошадь заходится предсмертным визгом, и пражский всадник с глухим стуком врезается в землю. Ян всё же решает обернуться. Враги уже так близко, что он различает гербы на их ваффенроках. Конь Кубенки неожиданно шарахается влево, сшибаясь с другой лошадью. Ян успевает заметить панику, мелькнувшую на лице Кубенки, — а потом они скрываются во тьме, — и лошадь, и сам Кубенка, сцепившись с пражским солдатом, которого им удалось стащить с седла. Их больше нет. Ян обнажает меч. Оружие бесполезно — но что ещё ему остаётся? Сухой Чёрт и Индро перезаряжаются по очереди: болты со щелчком встают на место, выстрел, перезарядка, — и снова, и снова, чтобы пражане не могли подойти ближе. — Так нас всех перебьют! В Сухдол! — раздаётся спереди резкий голос Жижки. У следующего перекрёстка телеги резко кренит, колёса на миг теряют землю. Холодный пот промочил Яна насквозь, сердце выскакивает из груди. И вот наконец из темноты, на фоне усыпанного звёздами неба, чёрным силуэтом вырастает башня Сухдола, где на стенах мерцают патрульные огни. — Откройте ворота! — ревёт Жижка. Пражане замедляют ход и отстают — опасаясь защитников Сухдола. Ян пришпоривает коня, копыта грохочут по подъёмному мосту, и они с грохотом влетают во двор. Он соскальзывает из седла. Ноги едва не подкашиваются, касаясь брусчатки. Во дворе — суматоха. Панове спешиваются. Стража выкрикивает команды. Сухой Чёрт зовёт лекаря — сарацин съёжился в телеге, зажимая живот окровавленными пальцами. Индро и Шмуэль на миг встают рядом с Яном, стискивают его руки — а затем Индро спешит к раненому. Жижка мечется, как загнанный зверь — рука то и дело ерошит тёмные волосы. — Все целы? — кричит он. — Да где там все, курва! — Янош вихрем врывается в круг, голос его хрипит от горя: — Поляк погиб и Кубенка тоже! — Кубенка! — Жижку перекашивает. — Ты видел, как он погиб? — Собственными глазами! Курва мать! — кулак Яноша обрушивается на борт телеги. Ян краем глаза следит за спором, одновременно слушая пана Бочека — своего будущего дядьку по жене, Боже правый! — который жалуется на скудную еду и вино в дни заточения. На лестнице башни вспыхивает факел. Пан Писек сбегает вниз — полы плаща развеваются на ветру. Лицо его мрачнее тучи. — Господи Иисусе, да ты рехнулся?! Тащить сюда Сигизмундово серебро?! Он придёт и всех нас передавит как вшей! Ян открывает рот в неверии. Атаман что, не предупредил Сухдольского пана об их намерении вернуться? — Нам нужна твоя помощь, — выдыхает Жижка, хватая того за плечо. — Теперь только Господь Бог нам поможет, — срывается Писецкий. И Ян с ним согласен. Весь этот гам, крики, споры, стража, спешащая занять позиции, негодующее бормотание шляхты — наваливается, как каменная плита. Ян чувствует, как лёгкие сдавливает — ему нечем дышать. На горизонте, в лагере Сигизмунда, десятки костров разрезают тьму. Словно россыпь углей, готовых разгореться в адское пламя. Нутро скручивает узлом. Здесь оставаться нельзя — но куда ещё им идти? Йост, возможно, их примет — вместе с телегами, — но тащиться по истерзанной войной земле с такой добычей? Безумие. Оглядываясь назад, планировать отступление из Кутна-Горы надо было так же тщательно, как и проникновение во Влашский двор. Но теперь уже поздно. Леса Ратае кажутся теперь невообразимо далёкими — будто видение из другой жизни. В голову лезет непрошеная мысль: Я, может, никогда их больше не увижу. На лестнице слышатся шаги. Сердце заходится в надежде: неужто Индро? Но нет. Походка слишком грузная. Индро движется как кошка — бесшумно, плавно, несмотря на весь свой вес. Это Шмуэль. Он прислоняется к стене в нескольких шагах от Яна, приковывая взгляд к горизонту. — Сраная gehakte leber. Надо было трижды подумать. Яну не нужно объяснять — он и так всё понял. — И как мы могли быть такими слепцами? — горько усмехается Ян. — Этот мерзавец всегда думал только о деньгах. Надо было сбросить его с Малешовской башни — и дело с концом. — Это было очевидно, — выдыхает Шмуэль. — Звоночки — один за другим — мы просто не хотели их слышать. — Ну хоть ушёл ни с чем, — смеётся Ян — глухо, пусто. — Такие, как Брабант, не уходят в закат, — качает головой Шмуэль. — Он будет выжидать. А затем найдёт способ урвать то, что считает своим по праву. — Значит, мы видимся с ним не в последний раз, — вздыхает Ян. Между ними повисает тишина, которую вскоре вновь нарушают шаги. Ян оборачивается — и на этот раз видит Индро. Тот проскальзывает между ними и приваливается спиной к стене, опустив плечи. Дыхание его медленное, тяжёлое. За стенами Сухдола мелькают факелы — пражане направляются в лагерь за подкреплением. — Есть у нас против них хоть какие-то шансы? — бормочет Шмуэль. — Против конников? Конечно есть, — тихо отвечает Ян. — Но против целого войска? Нет. Индро мотает головой, с глухим стоном сползает по стене и оседает на холодный камень — глаза закрыты, голова откинута назад. Ян и Шмуэль обмениваются взглядами. Впервые они полностью единодушны. Дело — дрянь. Они опускаются по бокам от Индро. Больше им ничего не остаётся. Сердитый жид. Самонадеянный деревенщина. Влюблённый мальчишка. Единые в своей беспомощности. Они совершили ограбление века. Ушли с серебром. Пустили короля Сигизмунда по миру. И всё равно остались в проигрыше. Пальцы Яна скользят по холодному камню — и находят руку Индро. Он хватается за его пальцы не как утопающий хватается за соломинку: он сжимает — как тот, кто смирился с тем, что тонет. И боится только одного — утонуть в одиночестве.