Владыка Дальних Островов

Сухдол, 1403 С тех пор как они уехали из Ратае с письмом, рассвет стал для Яна самым ненавистным временем суток. Не то чтобы он раньше его жаловал — он вообще любил поспать подольше, — но всё же мог оценить его красоту, когда, слегка навеселе от эля, ковылял домой из корчмы. Теперь каждый новый день — как дурное предзнаменование. Каждый новый рассвет несёт за собой новые беды, новых врагов и ужасы, что ждут за чертой горизонта. Но этот рассвет застаёт Яна врасплох. Его встречает тепло: лёгкое, нежное, оно залезает в самую глубину и пробирает до костей. Ян чувствует, как затекла шея — ощущение не из приятных, но его почти не замечаешь из-за уютной тяжести на плече и лёгкого, щекочущего дыхания на щеке. И наконец, запах. Кровь, железо и конский пот упрямо лезут в нос, но под ними таится что-то более терпкое. Более сладкое. Календула. Ян смаргивает остатки сна. Перед ним высится башня Сухдола. Стены крепости золотит солнечный свет, а небо над ними — нежное, бледно-синее. Щебечут птицы. Голова Индро покоится у него на плече: он привалился к Яну боком и тихо посапывает. Шмуэля нигде нет, но кто-то накинул на них одеяло, и под ним Ян чувствует, как пальцы Индро сжимают его руку. Он не помнит, как уснул здесь. Последнее, что он помнит, — как сидел у стены и ждал звука сигнального рога из лагеря Сигизмунда: ведь он непременно ударит по ним до рассвета, пока все спят… Но рог так и не просигналил. Яну стоило насторожиться. Но вместо этого он теснее прижимается к Индро и начинает выводить большим пальцем ленивые круги на его ладони. Если это сон — блаженное забытье, которое разум сотворил, пока тело истекает кровью на пражском клинке или гниёт на виселице, — он будет смаковать каждое мгновение. Если бы каждый рассвет был таким — Ян, может, даже научился бы их любить. Со стороны внутреннего двора доносятся голоса — громкие, оживлённые. Их не меньше дюжины. Будь то сон или явь, Ян хмурится. Сквозь гул пробивается смех. И — Господи Боже — там что, кто-то поёт?! Индро начинает шевелиться. Тепло исчезает с плеча. Индро садится, зевает и трёт глаза. — Что за?.. — бормочет он и смотрит на Яна — ошарашенно. — Мы же в Сухдоле? — Похоже на то, — кивает Ян. — И мы ещё живы? — Без понятия — как. Индро вскакивает на ноги, протягивает руку и поднимает Яна. Они подходят к балюстраде, за которой виден внутренний двор, — и застывают как громом поражённые. Двор Сухдола кипит жизнью. Столы, что всегда располагались в главной зале, теперь стоят снаружи и ломятся от яств. Бочонок с вином уже открыт, несмотря на ранний час. Чертова стая, стража Сухдола и даже сам пан Петр собрались вместе, смеются и переговариваются. Освобождённые пановья беспечно прогуливаются, а телег нигде нет — серебро, по всей видимости, надёжно упрятано в недрах крепости. — Какого хрена происходит? — недоверчиво спрашивает Индро. — Сколько же мы проспали?.. — бормочет Ян. Жижка замечает их, машет рукой — ухмыляясь, ей-богу! — и взбегает по лестнице к ним навстречу. — Что происходит? — спрашивает Индро, пока разбойничий атаман хлопает его по плечу. — Сигизмунд ушёл! — орёт Жижка. — Что, прости? — моргает Ян. — Убрался вон! Весь их лагерь — пуст. Лазутчики Френцеля видели ещё до рассвета, на вылазке, как Сигизмунд, поджавши хвост, чешет со своим войском обратно в Венгрию! Это какое-то безумие… Все похоже спятили. И неудивительно, после вчерашнего… — Что если это ловушка? — осторожно спрашивает Индро. — Уж больно дорогая ловушка, даже для королевской казны. Отвести вот так целую армию? Нет, вряд ли, — смеётся Жижка. Индро смотрит на Яна и пожимает плечами. Ян медленно выдыхает. Неужели всё правда кончено? Вот так, просто? — Что теперь? — спрашивает он. — Нужно сообщить Йосту, — отвечает Жижка. — Маркграф до сих пор собирает войско, чтобы освободить Кутна-Гору. Да и к нашему пленнику Бергову Йост ох какой интерес имеет. Рутхард с пановьями отправляются в Подебрады — они-то ему и сообщат. С этими словами Жижка спешит обратно к веселью. Ян смотрит на Индро, и Индро смотрит в ответ. Неужели Фортуна наконец сжалилась над ними — или же она, подобно Сигизмунду, просто отступила на время — заточить ножи? Что ж… есть только один способ это выяснить. Они спускаются во двор. Странное зрелище. Сухой Чёрт, Катерина, пан Писецкий и Шмуэль сидят вчетвером, поднимают кружки за Комара и Кубенку. Сотник Френцель, привалившись к ограждению ристалища, потягивает вино. Чуть поодаль Ян замечает того самого сарацина, который спас Индро от меча Эрика: он дремлет на самодельной лежанке, живот его туго замотан бинтами. За воротами собираются освобождённые паны: их кони уже осёдланы, телеги запряжены. — Надобно попрощаться со всеми, — тихо молвит Индро. Ян кивает, и они пересекают двор — вместе, плечо к плечу. Едва заметив Яна, пан Бочек сразу же расплывается в улыбке и машет рукой. — Пан Кунштат, — учтиво произносит Ян. — Желаю вам доброй дороги до Подебрад. — Точно не хочешь с нами? — пан Бочек прямо-таки сияет от счастья. — Познакомишься с невестой. Дядьку навестишь. Нутро Яна сжимается в тугой узел. Господи, спаси и сохрани. — Я… Не могу, — запинается он. — Хоть Сигизмунд и отступил, у нас тут ещё много дел. Думаю, Жижка хочет дождаться Йоста. Много дел, как же… Наконец соблазнить собственного оруженосца, ты имеешь в виду? Но эту пугающую мысль, пожалуй, лучше держать при себе. — Тогда тебе точно надо с нами поехать, — отмахивается от него Бочек. — Как доберёмся до Кунштата, мы вас с Житкой сразу и поженим. Племяннице моей давно пора замуж выйти! Святые небеса, какую же старую деву они мне втюхали?! Яна передёргивает от одной мысли о женитьбе. Но Фортуна последнее время была к нему благосклонна. Коль скоро она вышвырнула Сигизмунда взашей, может, явит ещё одно чудо — и Житка сбежит с каким-нибудь рыцарем с большой дороги до того, как Ян успеет с ней познакомиться. Надеяться ведь не вредно? Индро тем временем беседует с паном Кунцлином у кузницы. Роза держится поблизости, едва заметно улыбаясь. Ян с любопытством наблюдает. Он ошибался насчёт них: её восхищение и его рыцарственность — не более чем куртуазное обхождение. И тут Роза целует Индро в щёку. Во имя Всех Святых! Хитрая лисица всё же его опередила! Ян цепенеет. Болтовня Бочека превращается в низкий гул на фоне. Индро резко оборачивается. Их взгляды встречаются. Ещё вчера Ян разозлился бы, развернулся и ушёл, чтобы найти вино, девку и заглушить боль. Но теперь, видя растерянное лицо Индро, у Яна внутри всё распирает от смеха. Но он сдерживается, приподнимает бровь и заставляет себя молчать. В глазах Индро — самая настоящая паника. Стойкий, невозмутимый оруженосец — стушевался под одним его взглядом. Отчего при этой мысли у Яна в груди всё так приятно сжимается — он выяснит позже. Бочек наконец садится в седло, и его многочисленная свита со скрипом выезжает по подъёмному мосту. Ян направляется обратно во двор. Время и праздновать, и горевать. Пить за Комара и Кубенку, строить дальнейшие планы. Но сначала — Ян с ужасом принюхивается к собственному вороту — нужно помыться и переодеться.

***

Голова у Яна плывёт. На счету четвёртая открытая бочка, когда Сухой Чёрт забирается на стол, сбивая кубок пана Писецкого, и пускается в пляс. Рябой рыцарь, не переставая хлебать вино, горланит скабрёзную песенку — больше похожую на выкрики, чем на пение, но ритм ни с чем не спутаешь: Сел Сигизмунд на высокий трон, Корона блестит — ну прям эталон! Но просрал он портки и ушёл в закат, Ведь деньги его — у наших ребят! Катерина — а кто же ещё! — вылетает из-за стола и пускается в пляс, на третьем кругу хватает за руку Жижку и увлекает за собой. Даже Шмуэль хлопает в ладоши, хотя сам кривится, едва сдерживая улыбку. А потом вступает хор — поначалу робко, нестройно, но с каждым мигом всё громче, — и песня эхом бьётся о стены Сухдола: Был он с короной — стал без штанов, Хвост он поджал — и был таков! Мы взяли своё, ром течёт по рукам! Вот что бывает плохим королям! Ян фыркает в кружку, его пробивает на смех. Прямо как лучшие деньки в корчмах Ратае — не хватает только Индровой руки на плече да ещё одной бочки эля. Он уже оставил попытки сделать сегодня что-то полезное. Планировать будет завтра. После всего, что выпало на их долю, такое бесшабашное веселье — лучшее лекарство. А сейчас ему нужно нечто покрепче эля. Шнапса, пожалуй. Хлебнуть для храбрости — и утащить Индро в какой-нибудь закуток, где их никто не найдёт. Кстати, где он? Ян хмурится. Разве Индро не был здесь всего минуту назад? В памяти всплывает какой-то дурацкий вопрос — что-то насчёт дуэли с Эриком. Ян, разумеется, велел ему забыть об этом и оставить выродка в покое. Если Эрику так неймётся отомстить, пусть топает за ними в Ратае — посмотрим, как капитан Бернард с парнями вышибут из него всю дурь. Так. Где пан Писецкий прячет самую лучшую выпивку? Ян поднимается на ноги, чуть не спотыкаясь: лестница в башню сейчас кажется ему опасным аттракционом. Одно неверное движение — и он раскроит себе череп о камни. Господи, вот это была бы ирония — помереть так нелепо после всего пережитого. Нет уж. Сойдёт и столовое вино. Раскинув руки для лучшего равновесия, Ян ковыляет к кухне. Земля плывёт под ногами — и виновато не только вино. Он проскальзывает на кухню, притаившуюся за предбанником, и тихо притворяет за собой дверь. Потом оборачивается — и замирает. Он здесь не один. На ящике с яблоками сидит Янош. Голова опущена, ладони прижаты к лицу, плечи трясутся. Сдавленный всхлип разрывает тишину. Пальцы ерошат и без того растрёпанные волосы. Ян никогда не видел его таким. Янош всегда держался на задних ролях — кормил их снедью, тайком совал Барбосу лакомства, вечно крутился рядом с Комаром, обменивался с ним шутками на языках, которых никто вокруг не понимал. Ян осторожно делает шаг вперёд. Покрасневшие глаза Яноша на миг вспыхивают, затем он отворачивается от Яна и снова опускает взгляд в пол. Он говорит, не поднимая головы, и голос его срывается: — Он хотел умирати во постели, а во руке — женска сиська. А подохнул как пёс на сратом дворе, и в брюхе дырка. Один-одинёшенек. Ян с трудом сглатывает. На слёзы Яноша больно смотреть. Слишком они личные, слишком сокровенные. Такое чувство, будто Ян случайно ворвался в чужую молельню, куда его не приглашали. Он беспомощно мнётся на месте, рука замирает над вздрагивающим плечом Яноша — пальцы то сжимаются, то разжимаются. «Скажи хоть что-нибудь», — шипит сознание. Но что тут скажешь? «Что бы я хотел услышать? — неожиданно проносится в голове Яна, — если бы на месте Комара был Индро?» Острая боль — как лезвием по сердцу. Ян чувствует, как глаза начинает нестерпимо жечь. Он зажмуривается и ждёт, пока наваждение не пройдёт. И вдруг осознаёт: нет таких слов ни в одном языке мира — даже если ангелы спустятся с небес и начнут петь свои песни, — которые могли бы помочь. Будь на месте Комара Индро — мир Яна рухнул бы в тот же миг. Ян полностью протрезвел. Внутри образовалась пустота. Сам не свой, он неуклюже хлопает Яноша по плечу — ничтожно малый жест, неспособный утолить бездну горя, разверзшуюся между ними. Ему хочется что-то сказать — утешить, помолиться, уверить, что жертва Комара не была напрасной. Но язык прилипает к нёбу, не позволяя издать ни звука. Ян уходит. Во дворе солнечный свет играет на доспехах. Кругом разносится смех. Весёлая, безжалостная жизнь бьёт ключом. Но уже без Комара. Ян сам не замечает, как оказывается на стене, у того места, откуда виден внешний двор. В груди что-то сжимается — живое и саднящее, оно скребёт изнутри. До сих пор им везло. Невероятно, немыслимо везло. Но везение не продлится вечно. Что, если тот миг в туннелях — их последний разговор? Что, если по ту сторону их ждала смерть? Ян вцепляется в каменную балюстраду так, что костяшки пальцев белеют. К горлу подкатывает желчь. Нужно найти его. Сейчас же. Ноги сами несут Яна вперёд. Ответ всё это время лежал на поверхности. Вот же оно — лекарство от долгих месяцев мучительных терзаний. И желание здесь ни при чём. Индро нужен ему. Причиной тому не похоть. Не одиночество. Не страсть, которая выжжет сама себя. Это чувство гораздо глубже, гораздо яростней. Даже если от Индро ему достанутся лишь крохи — Ян примет всё. Всё, что угодно, лишь бы никогда его не потерять. Он больше не упустит шанс. Не будет томиться, как Галеот — боясь высказать всё, что накопилось на сердце. Его Ланселот — не из сказок. Он из плоти и крови. Он храбр, добр и упрям до одури. Сын кузнеца, с мозолистыми ладонями и плутовской улыбкой, которая каждый раз сводит Яна с ума. Его лучший друг. Его поверенный. Его Индро. Он спросит его прямо сейчас. Потому что никакого «потом» может и не быть. Ян огибает угол надвратной башни — и сталкивается с мертвецом. — Смотри, куда прёшь, парень! — Кубенка спотыкается, но вовремя хватается за стену. — Кубенка! Ты живой! — ошалело таращится Ян. — Ага, — кивает тот, оправляя перепачканный в грязи и крови гамбезон. — Хотя чувствую себя как покойник. Нахорошо с лошади свалился — ещё повезло, что мне череп не проломило. — Н-но как? — Эти ублюдки схватили меня и потащили в свой лагерь. А Эрик меня отпустил. Немчик, кажись, совсем с катушек слетел. Зато коня в дар отдал. — Он… Он просто отпустил тебя? — в неверии моргает Ян. — Да. Но с одним условием, — лицо Кубенки перекашивает болезненная гримаса. — Эта мразота вызвала Индро на дуэль. Сказал, что будет ждать в бывшем лагере Сигизмунда. Я пытался отговорить его, но ты же знаешь Индро. Сердце Яна ухает вниз. — Этот упёртый баран ускакал на лошади полчаса назад, — кивком указывает Кубенка в сторону внешнего двора. Ян замирает, не в силах пошевелиться. Этого быть не может. Этот безрассудный, упрямый, наглый деревенщина! Какого чёрта он себе возомнил?! Ян его убьёт. Если — осознаёт Ян, и ледяной ужас наползает на затылок — цепной пёс Тота не сделает это первым.

***

— Это просто смешно — немедленно открой ворота! — Ян пытается оттолкнуть стражника плечом, но тот стоит насмерть, раскинув руки в стороны и преграждая путь. — Простите, мой пан, — человек пана Петра явно раздражён, но старается звучать учтиво. — Пан Петр приказал ворота закрыть. Разбирайтесь в первую очередь с ним. «О, ещё как, — мрачно думает Ян. — Ещё как разберусь. Богом клянусь». Как, чёрт возьми, Индро умудрился выйти за эти ворота? Ну конечно. Приказы и запреты — это ведь не для него. В этот раз, думает Ян, он переступил все границы. Челюсти его сжимаются. Как можно быть таким безрассудным? Как можно не видеть, во что его втягивают? Неужели разборка с Эриком — а проще говоря, очевидная ловушка — стоит больше, чем оставаться здесь, в безопасности, рядом с Яном? Господь Всемогущий. Его пробирает ледяная дрожь. Неужели теперь так будет всегда? Когда они были просто друзьями, и его тоска была его личной мукой — уже тогда было невыносимо смотреть, как Индро бросается в лицо опасности. А теперь, зная, что он нужен ему как воздух… как долго он сможет это выносить? Его телохранителю нужен собственный телохранитель. По лестнице барабанят шаги. Ян оборачивается: тяжело ступая и нахмурив брови, наверх поднимается Шмуэль. — Опять воздух сотрясаешь, Птачек? — он вклинивается между Яном и стражником и скрещивает руки на груди. — Твои kvetching даже во внутреннем дворе слышно. Что опять стряслось? Голосишь прямо-таки как баба базарная. Иди лучше выпей вина, как все приличные люди. Прекрати комедию ломать. — Ты хоть знаешь, что твой братец натворил? — горько усмехается Ян. Шмуэль хмурится, открывая рот, чтобы ответить — как вдруг… Ян замечает движение на холме. Он разворачивается к воротам, и сердце его уходит в пятки: одинокий всадник галопом несётся по склону холма. Под ним серая лошадь. Неужели Сивка? Масть та, но всадник слишком далеко — не разобрать. — Что это там? — голос Шмуэля звучит странно бесцветно. Ян смотрит туда, куда он показывает, — и застывает. На вершине холма сгущается тень. До них долетают искры света — это солнце играет на пластинчатых доспехах. Ветер доносит слабый, низкий гул. О, нет. Нет-нет-нет! — Войско на подходе! Бейте в колокол! — кричит стражник. — Заприте ворота! Несите камни! Воцаряется хаос. Стража приходит в движение — защитники хватают бердыши, взводят арбалеты, а гонец уже мчится к башне, чтобы поднять гарнизон. Ян и Шмуэль обмениваются взглядами — в глазах у обоих паника. Тут всадник достигает ворот. — Там армия! — кричит Индро, пока стражник отпирает ворота, чтобы впустить его, и тут же снова сдвигает засов. Индро спрыгивает с Сивки, помощник уводит лошадь в конюшню. Спустя минуту Индро уже рядом с ними — на стене. — Ты чем, чёрт возьми, думал?! — почти шипит Ян — голос его тих, но остёр, словно лезвие. По щеке Индро течёт полоска крови. Гамбезон разорван над наручем. Но Яну сейчас не до жалости — он слишком зол. — Я сразу поспешил вас предупредить, — говорит Индро. — Как только заметил их. Ян уже готов взорваться, но тут на стену поднимаются Жижка с паном Писецким, а за ними и вся Чёртова стая. Армия выползает на гребень холма. Всадники в латах. Пехота с лестницами для штурма. Телеги, гружёные припасами. Сердце Яна падает. — Это не Сигизмунд, — бормочет он. — Там пражские знамёна, — выдыхает Жижка, сузив глаза. Армия замирает. Мантелеты с глухим стуком втыкаются в землю. Всадники натягивают поводья. В строю образуется проход, и к Сухдолу выезжают четверо верховых: два знаменосца и два рыцаря в сверкающих доспехах. Они останавливаются в нескольких десятках шагов от врат. Рыцарь справа поднимает забрало. — Фон Аулитц, — Индро издаёт глухой, сдавленный рык. — Спокойно! — предупреждает Жижка. — Не надо горячку пороть. — Я герр Маркварт фон Аулитц, — выкрикивает рыцарь. Спина его прямая, голос режет, точно лезвие. — Я здесь по воле короля Сигизмунда и пана Отто из Бергова, коронного камергера. Дошло до нашего сведения, что разбойники, ограбившие казну его величества и вынесшие оттуда немало серебра, укрылись в этой самой крепости! Мне поручено преступников покарать по заслугам. Пан Писецкий выступает вперёд, поднимая руки. Голос его звучит до жути спокойно. — Пан Маркварт, хочу тебя поправить. Никто у короля Сигизмунда ничего не крал, — ровно произносит пан Петр, — поскольку он — венгерский монарх, а серебро, про которое ты толкуешь, принадлежит королю Богемии. Также хочу тебя заверить, что никто тут не просит венгерского короля являться и наводить порядок. Впрочем, говорят, у него и мысли такой больше нет. А тебя, выходит, без поддержки оставили. Ян дивится его самообладанию. Гарнизон полупьян, подвалы забиты серебром, а Писек ведёт себя так, будто обсуждает мелкую земельную тяжбу. Чертова стая стоит молча, настороженно вслушиваясь. Один Сухой Чёрт, кажется, ничего вокруг не замечает: он сидит на корточках, развернувшись к полю спиной, и с чем-то сосредоточенно возится. — Что до пана Бергова, так он гость в моей крепости, мы с ним переговоры ведём, — продолжает Писецкий спокойным голосом. Второй рыцарь подгоняет коня вперёд, и забрало на шлеме медленно ползёт вверх. — Это вряд ли! — чеканит пан Отто Бергов, восседая на коне. Над крепостной стеной повисает ошеломлённая тишина. Ян не в силах вымолвить ни слова. Какого хрена?.. — Нам нужно это серебро, — выдаёт пан Бергов. — Король Сигизмунд также требовал ваши головы, но если будете вести себя разумно… Подумай о своём замке и владениях, Петр. Не вернёшь серебро — останешься ни с чем на пепелище! Пан Писецкий застывает. Жижка скрежещет зубами, в глазах вспыхивает ярость. Ян косится на Индро — во взгляде его читается то же неверие. Как, во имя Господа, этот пронырливый гад снова их обыграл?! Фон Аулитц усмехается, разводя руки в насмешливом жесте. — Ты с нами драться будешь? Когда весь твой гарнизон так упился, что и одного пленника удержать не смог?! — смеётся он. — Мы не станем жда… Резкий звон рассекает воздух. Арбалетный болт вонзается фон Аулитцу прямо в грудь, пробивая и пластины доспеха, и кольчугу. Рыцарь вздрагивает, оседая в седле. Воздух замирает. Сухой Чёрт опускает арбалет, слегка покачиваясь. Из его горла вырывается хриплый смех. — Трезвый или пьяный, а в тебя я всегда попаду, сукин сын! Ян чувствует, как холод ползёт по коже. Переговоры окончены. Вот вам и улыбка Фортуны. Да и не улыбка это вовсе, а оскал волка, готового к прыжку.