Владыка Дальних Островов

Сухдол, 1403 Спасают их именно колья. Обычный частокол из заострённых брёвен, врытых в землю, — но именно он решает всё. Ян ныряет за зубцы — и взводит механизм: тетива арбалета впивается в ладонь. Пражане устремляются вперёд — приливная волна из тел и стали. Крики, топот сапог по мокрой земле, шипение стрел, — над израненными стенами Сухдола разрождается настоящая буря. Ян резко выдыхает, смаргивая пот с глаз, поднимается и ловит в прицел несущего лестницу. Глухой стук. Болт пробивает шею. Ещё одним пражанином меньше. Но всё было бы тщетно — если бы не зубья. Они торчат из земли рваным, злым частоколом — слишком широким, чтобы приставные лестницы могли его перекрыть. Но пражане пытаются. Одна лестница валится набок, её носильщики в панике разбегаются, пока солдаты сотника Френцеля отталкивают её алебардами. Ян снова пригибается, перезаряжаясь со скоростью одержимого. Руки гудят, сердце готово выскочить из груди. Господи, их же так много… Рядом с ним Индро — держит оборону у нависной бойницы, вместе с защитниками. Тошнотворный хруст — камень встречается с чьей-то головой, и пехотинцы, пытающиеся высадить ворота, наконец отступают, оставляя за собой груду изувеченных тел. По ту сторону поля из-за мантелетов клубится дым. Пражане выбегают вперёд, палят из ручниц. Едкий запах пороха жжёт Яну ноздри. Треск. Свинцовая пуля с визгом проносится мимо уха. Солдат слева вздрагивает — веером брызжет кровь, и тело оседает на настил. Дерево под ногами Яна темнеет, кровь просачивается сквозь доски. А следом — лязг стали о сталь. Ян круто оборачивается. Полдюжины рыцарей в пражских цветах перемахивают через зубцы, мечи сверкают в тусклом свете, — и в ту же секунду в них с рёвом врубается Жижка, занеся булаву над головой. Сухой Чёрт, едва держась на ногах, врывается в сечу с пьяным воплем. Его клинок взлетает по широкой дуге и глубоко вгрызается в воротник противника. Кровь брызжет фонтаном. Рядом Богута длинным мечом рубит по ногам другого рыцаря, который уже почти влез на стену. Ян с усилием унимает дрожь в руках, вскидывает арбалет, целится. Вдох. Краткая молитва. Выстрел. Болт со свистом пронзает воздух и настигает врага на вершине лестницы. Тот валится навзничь, сшибая с ног своих же, и они кубарем падают вниз. Солдаты Френцеля с бердышами наперевес бегут вперёд — и с грохотом обрушивают лестницу наземь. Ян лихорадочно шарит в поисках нового болта… И застывает. Далеко в глубине вражеского строя рыцарь в сверкающих доспехах вскидывает руку. Пан Бергов. Он подаёт знак к отступлению. Господи. Неужели правда? Пражское ополчение отступает. Пехота ковыляет к мантелетам, раненых волокут по земле, осадные лестницы утаскивают прочь. Их линия останавливается за повозками — будто приливная волна, наконец, ушла от берега. В горле Яна клокочет дикий, полуистерический смех, но он сдерживает его. Тело ещё не подстроилось под очередной поворот колеса Фортуны. Сердце до сих пор колотится, пот скапливается под кирасой, в ушах звенит эхо ручниц. Но постепенно до него доходит. Сухдол устоял. Пражане разбиты — по крайней мере пока. Гарнизон оживает. Расправляет плечи. Раненых уносят. По стене пробегает нервный смех. Индро возникает рядом — его пальцы трогают прореху на Яновом гамбезоне, прямо над локтём. Ян и не заметил, как близко пролетела та пуля… — Ты цел? — тихо спрашивает Индро. — Мы… мы справились? — срывающимся голосом выдыхает Ян. — Еле-еле. Но в голосе Индро нет облегчения. Он хмурится, не сводя глаз с Сухого Чёрта — тот, покачиваясь, плетётся к замку. Отоспаться? Или накатить ещё? Откуда Яну знать — да и сил на это нет. Во дворе Жижка командует людьми Писецкого. Голос его громогласно повелевает: — Очистить стены! Пополнить запасы стрел и камней! Живо! Никто не смеет ему перечить. Атаман в своей стихии — командовать для него как дышать. Ян и Индро обмениваются взглядами и спускаются вниз — к Жижке на лужайку. — Что за херота? — спрашивает Ян. — Откуда эти пражские твари повылазили? — Пронюхали про серебро, — плоско отвечает Жижка. — Сигизмунд не платит, а фон Аулитцу надо как-то набивать их кошельки. — И что ты намерен делать с Гинеком? Он нам знатную свинью подложил, — выдаёт Индро, многозначительно глядя на атамана. Ян бросает на Индро красноречивый взгляд. Уж чья бы корова мычала! Кто буквально недавно умотал сражаться на дуэли с одержимым безумцем? — Чёрт вообще-то твою задницу спас, — парирует Жижка. Ян хмурится. Индро сжимает губы, уже готовый вставить крепкое словцо, но Жижка обрывает его, поднимая указательный палец. — Если бы пражане к атаке подготовились, враз бы нас смели. Но благодаря выходке Гинека они поспешили напасть. Теперь вон раны зализывают. — Вряд ли Гинек так и планировал, — фыркает Ян. Спор гаснет, не успев начаться: через двор широкими шагами идёт пан Писецкий, на лице которого написано всё, что он думает о случившемся. Его тонкая дипломатия провалилась — сперва предательство пана Бергова, затем Гинек со своим арбалетом. Пан останавливается рядом с Жижкой, уперев руки в бока. С минуту он молчит — а потом тяжело, прерывисто сообщает: — Готовимся к осаде. Хозяин Сухдола круто разворачивается и уходит, оставляя их посреди грязного двора, как нашкодивших мальчишек. От стыда щёки Яна заливаются краской. — Как этот проныра-камергер вообще смог ускользнуть незамеченным? — бормочет он. — Бергов союзничал с нами, потому что ему было выгодно, — Жижка задумчиво барабанит пальцем по подбородку, — а вовсе не из-за преданности короне. Он знал, что Сигизмунд отступает. Иначе никогда бы не поддержал наш план с Влашским двором. — Наш план? — перебивает Ян. — Это он вбил нам эту идею в головы! Никто из нас и не подумал бы… Слова застревают в горле. Нутро скручивает узлом. — Вот чёрт… — цедит Ян. — Мы что, помогли королевскому камергеру запустить лапу в казну? Индро непонимающе хлопает глазами, но вот глаза Жижки опасно сужаются. — Он знал, что Сигизмунд удерёт в Венгрию, — говорит атаман. — А пока Вацлав в заточении… королевскую казну можно было брать голыми руками. — Мы стащили серебро из Влашского двора — и вручили ему на блюдечке, — горько усмехается Ян. — Теперь они с фон Аулитцем поделят добычу и станут ещё богаче. — А может, пан Бергов заберёт всё себе, — скалится Жижка. — Гинек зарядил в фон Аулитца будь здоров. Тоже немаловажно. Индро напрягается, челюсти сжимаются, глаза темнеют. Яна пронзает боль. Сухой Чёрт отнял у него месть — а вместе с ней и душевный покой. — Что будем делать? — тихо спрашивает Ян. — Пошлём гонца к Йосту, — Жижка выдыхает, плечи его поникают. — Сухдол продержится какое-то время, но без армии маркграфа… Ян понимает всё без слов. Осада. Он вспоминает Тальмберг. Тота, засевшего в крепости вместе с заложниками. Припасы, что таят с каждым днём. На этот раз осаждать будут их. Только у них нет ни козыря в рукаве, ни пути к отступлению. Лишь подвал, заваленный серебром, да все стервятники Богемии, которые собрались и кружат вокруг. Что же до подвалов Писецкого… Внутри у Яна всё сжимается. Если туда влезли сотни пудов серебра… насколько скудны теперь их припасы?

***

Его зовут Збынек. «Самый прыткий малый во всём гарнизоне», — отрекомендовал его сотник Френцель. Збынек — жилистый, среднего роста, с долговязыми руками и ногами. Молодой. Тёмные волосы, карие глаза. Его рука взметнулась первой, когда атаман спросил, кто хочет вызваться добровольцем. Когда понадобился кто-то незаметный и шустрый, чтобы просочиться через вражеский лагерь — немедля, пока пражане ещё не вгрызлись в Сухдол и не взяли его в плотное кольцо. Збынек должен был добраться до ближайшей деревни, купить коня и скакать в Моравию. Ян видел, как тот перемахивал через крепостную стену по ту сторону башни. Вдвоём, Индро и Шмуэль спускали его на верёвке, крепко удерживая другой конец. Улыбка белозубо блеснула в темноте — и мгновение спустя Збынек растворился в камышах, поглощённый сумерками. Но он ушёл недалеко. На рассвете его нашли повешенным на самодельной виселице, что пражане соорудили прямо напротив ворот Сухдола. С любой точки на стенах кажется, что пустые глаза Збынека неотрывно следят за тобой. То же случилось с Ольдржихом. И Микулашем. Во́роны не заставили себя долго ждать. Теперь воздух наполнен сладковатым, приторным запахом — смрадом плоти, гниющей под палящим солнцем. Ян приходит на стену каждое утро — посмотреть на них и глубоко вдохнуть. Так легче смириться с оскудевшим рационом. Голод грызёт не так сильно, когда содержимое желудка просится наружу. А ещё напоминает Яну о том, что стоит на кону. Теперь, когда Жижка поставил его и Индро командовать небольшими отрядами. Всего по шесть человек — из Чертовой стаи и Сухдольской стражи. В попечение Индро достались Шмуэль и Кубенка. Ян не хотел бы командовать теми, кто ему дорог. Они надёжны, этого не отнять. Но он не хотел бы, чтобы их смерть сталась на его совести — как того же Збынека. В это утро его взгляд скользит мимо повешенных — к Сухдольской деревне. Её не узнать. Ещё недавно, когда Ян захаживал туда выпить с Сухим Чёртом, деревня казалась тихой, сонной. Два ряда изб, корчемные лавки на зелёной лужайке. Теперь над ней висят пражские стяги. Враги забаррикадировали улицы телегами и укрепились частоколом. По ночам Ян наблюдает, как патрули ходят вокруг лагеря — огни факелов то взлетают, то ныряют во тьму. С каждым днём их шансы тают. Лица вытягиваются, ноги еле волочатся, оружие в усталых руках тяжелеет. А ещё — их мучает вечный голод. Он скребётся под рёбрами, точно крыса в подполе. Ян вертит в пальцах корку зачерствевшего хлеба. Что это на ней, плесень? Скорее всего. Да и чёрт с ней. Он откусывает и морщится — будто камень жуёт. Чтобы проглотить эту корку, нужно, наверное, больше сил, чем она даст взамен. Позади раздаются шаги. — Цимус, Птачек. Знаешь, что это такое? — Шмуэль приваливается к зубцу и смотрит на лагерь. — Морковь и чернослив, тушёные в меду — пальчики оближешь. Сладкие, как вино в Шаббат. Ты бы в голос рыдал, пригласи моя матушка тебя к нам на цимус. — Слабовато, Муль, — фыркает Ян. — Вчера клёцками в курином бульоне ты, может, и купил бы меня, но морковью… Шмуэль издаёт сухой смешок. — Таки у тебя есть, чем парировать? Ян косится на свою хлебную корку. — Жареный павлин на маркграфском столе. Кожу поливали соком, пока она не засияла как золото, а потом вернули перья на место — так что павлин выглядел как живой. Фаршированный миндалём, изюмом и пряностями. — Я, знаешь ли, предпочитаю пернатую дичь уже ощипанной. — Стало быть, ничья? В этот миг на Збынека опускается ворон и приступает к трапезе. Шмуэль морщится. Ян суёт корку обратно в карман. — Всё не так плохо, — бормочет Ян. — Вот когда мы позавидуем этим пернатым тварям — тогда да. Шмуэль смеётся — искренне, по-настоящему. Видать, близко второе пришествие, — думает Ян. — Э-э… Мой народ сорок лет бродил по пустыне и питался одной манной небесной, — говорит Шмуэль, протирая глаза тыльной стороной ладони. — Выжили же. И нам бы велели не ныть, а силы копить. Индро пересекает лужайку. При виде его у Яна сжимается грудь: лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Ямочек на щеках больше нет. — Господи, — Индро подходит к ним, хватается за парапет, не сводя глаз с повешенных. — Долго они ещё там будут болтаться? Надо бы ночью выбраться да похоронить их по-людски. Тебе бы самому не хотелось лежать в освящённой земле, будь ты на их месте? Ян и Шмуэль переглядываются. — Даже не вздумай, — рычит Шмуэль. — Я в призраков не верю, но если я сдохну в этой дыре и вы начнёте рисковать шеями, чтобы меня похоронить, я сделаю исключение. Вернусь диббуком — только чтобы испортить вам сон. — Вот-вот, — мягко говорит Ян. Индро выдыхает, трёт лицо руками, приваливается к холодному камню, опустив плечи. Ян чувствует укол боли. Каково должно быть Индро? Ведь он всё принимает близко к сердцу. Разузнал про каждого парня в гарнизоне, познакомился с каждым служкой — всего за несколько дней. Для Яна Збынек — всего лишь бедный, храбрый парень, который встретил трагический конец. Жаль, что он не смог прорваться. А для Индро? Збынек — тот, чью семейную историю он выведал за игрой в кости. Он, небось, уже знает, как зовут всех его братьев, и что его мать подаёт по воскресеньям после обедни. Индро рождён для того, чтобы созидать, а не калечить. С его-то умением обращаться с мечом — а всё равно в нём слишком много от Мартина. Сын кузнеца — тот, что хочет строить, мирить, врачевать. Но Рацекова кровь тянет в другую сторону. Шмуэль громко прокашливается и стреляет в Яна взглядом. Курва. Он что — бессовестно пялился? Ян отводит глаза — обратно к во́ронам. — Ой. Пойду найду, чем этот кирпич размочить, — бормочет Шмуэль, кивая на свой хлеб. — Зубы беречь надо. И он спускается вниз по лестнице. Над крепостной стеной повисает тишина. Только Ян, Индро и грызущая боль в животах. Наконец Индро подаёт голос — тихий, усталый: — Жижка велел помочь Гинеку. С пленным. Ян закрывает глаза. — Твою ж… Ян всё гадал, сколько Жижка продержит бедолагу в подвале, прежде чем взяться за дело. Поймали его во время ночного налёта. Жижке нужны маршруты подвоза, схроны, количество солдат — всё, чтобы нанести пражанам ответный удар. — Откажись, — говорит Ян. — Гинек и без тебя зверь ещё тот. Сам управится. — Ему не «помочь» надо. Жижка наоборот думает, что я его остепеню. — Тогда позволь мне. Индро резко вскидывает голову. Упрямая складка пролегает меж бровей: — Только через мой труп. Ян медлит. «Скажи ему сейчас», — торопит голос. — «Пока не поздно». Но другой — глухой, безжизненный — ему перечит. Не сейчас. Когда живот скручивает от голода, а в ноздри лезет трупная вонь. На кону — нечто большее, чем твоё жалкое, глупое сердце. — Хорошо, — тихо отвечает Ян и сжимает локоть Индро. — Буду тебя ждать.

***

Жижка подходит к окну в большой зале пана Писецкого. Он так же измождён, как и все. Потрёпанный нагрудник болтается на нём, но голод и бессонница, как ни странно, только закалили его. Глаза по-прежнему холодны и пронзительны, когда он, прищурившись, вглядывается в деревню — самое сердце вражеского стана. Возможно, в Жижке всегда таилась некая алчность, думает Ян. Голод лишь раздувает её ярче. — Хорошо устроились, — говорит атаман. — Строят там свои долбучие укрепления, лестницы и ещё Бог знает что. — Голос его становится тише. Жёстче. — Сжечь всё и дело с концом Воздух в комнате сгущается. — Да ты спятил, — возмущается пан Писецкий. Муса из Мали — человек спокойный, учёный, раны его всё ещё не зажили до конца — хмурится, не скрывая тревоги. Чертова стая обменивается обречёнными взглядами. Один Шмуэль подаётся вперёд — взгляд цепкий, внимательный. — Я интересуюсь знать, как? Жижка начинает мерить комнату шагами от угла до угла, как загнанный волк. Откуда он черпает силы двигаться — Ян может только гадать. — Я отобрал всадников средь людей Петра, тех, кто хорошо ту деревню знает. Они поскачут и подожгут лагерь. — Как они туда попадут? В деревне очень много врагов, — вступает в разговор Муса — голос его негромкий, но натянутый, как струна. — Знаю, — говорит Жижка. — Потому ещё один отряд мы отправим под северную стену, пусть пошумят как следует. Это переполошит пражан, а мы у них за спиной лагерь-то и подожжём. Холодный груз камнем опускается в живот Яну — он давит тяжелее, чем голод. Ян косится на Индро: тот привалился к стене, руки скрещены, лицо ничего не выражает. — Осталось только самую малость решить, — Ян говорит сдавленно, почти с вызовом. — Кто под стены пойдёт? Это же чистое самоубийство. Ну давай, скажи, — думает он с горечью. — Во всеуслышание. Прежде чем Жижка успевает ответить, Индро выпрямляется и подаёт голос: — Я всё сделаю. Ян резко оборачивается к нему, готовый взорваться… — Гинек уже готовится, — перебивает Жижка, голос его звучит непривычно устало. — Полагаю, он нам задолжал — после своего фокуса на стене. — Пути Господни неисповедимы, а? — Богута издаёт сухой смешок. — И кто пойдёт с ним? — не унимается Шмуэль. — Вы двое останетесь на валах, — Жижка кивает на Яна и Индро. — Ваши луки помогут людям вернуться живыми. Пан Птачек — ты первый стрелок в нашем войске. Ты им будешь нужен, — взгляд его становится острее. — Но за то я вам поручаю трёх парней указать, что вместе с Гинеком на дело пойдут. Слова обрушиваются на Яна, точно булава на грудь. — Хочешь, чтобы мы с Индро выбрали, кого на верную смерть послать? На этот раз его осаживает не Жижка. К удивлению Яна, Богута пронзает его взглядом. — Ты старший, вот и прояви себя. Надо любой ценой неприятеля сдержать. Ян запоздало понимает, что перед ним больше не разгульный священник. Это воин, выживший на Косовом поле. Осада оголила их всех. Содрала с каждого личину, обнажив до самой сути. Выжившие, добровольцы, воины. И среди них — один избалованный мальчишка. Ян сглатывает. Слова жалят больнее, чем он ожидал. Он стискивает челюсти, смиряя желание огрызнуться. — Ну тогда не обессудьте. Мне надо подготовиться. Развернувшись на каблуках, он выходит, и каждый его шаг тяжелее предыдущего. Когда дверь за ним закрывается, Ян обессиленно приваливается к косяку. Он стоит так и ждёт, пока ноги перестанут дрожать. Он должен выбрать. Завтра шесть тел могут присоединиться к Збынеку на виселице. Три тела — отобранные им лично. И тут его накрывает с новой силой: в отряде Индро — Шмуэль. Его родной брат. И Кубенка тоже. О, Индро… Ян судорожно выдыхает и заставляет себя двигаться. Он пересекает двор, собирает своих шестерых и называет сильнейших: Павел, Богуслав, Алеш. Если завтра его стрелы пролетят мимо цели, он унесёт эти имена с собой в могилу. Не давая им заметить собственные дрожащие руки, Ян взбегает по лестнице на северную стену — самую высокую точку Сухдола, не спрятанную под крышей. Холодный ветер хлещет в лицо. Двое стражников стоят у входа в башню. От людей здесь не спрятаться. И это — хуже голода, что гложет нутро. Он всё бы отдал, лишь бы проснуться завтра на рассвете в Ратайском лесу. Лежать на подстилке под колышущимся пологом ветвей. Без стен. Без запаха смерти, въевшегося в одежду. А, к чёрту всё, — думает Ян. Ну и что, если заметят? К ночи они всё равно уже будут мертвы. Он опускается на холодный камень, сжимается в комок, обхватывает руками голову. Плечи трясутся — глаза застилают слёзы. Отменный командир. Храбрый шляхтич. А затем, словно измученное сердце Яна воззвало отчаянной мольбой — ледяной воздух приносит с собой едва уловимый запах календулы. Пара сапог возникает перед его затуманенным взором. Индро встаёт между Яном и стражами, укрывая его от чужих глаз. Воздух колеблется, и тёплые мозолистые пальцы касаются его затылка, невесомо перебирая короткие пряди. Касание всё длится и длится… Даже здесь — среди голода, жестокости и войны — Индро всё тот же. Сын кузнеца, который хочет строить, мирить, врачевать. И пока он здесь, Ян выдержит всё.