Владыка Дальних Островов

Сухдол, 1403 Первой любовью Яна стал лук. Он понял это в тот миг, когда пустил свою первую стрелу — хоть она и ушла в молоко. Не попадание пленило Яна, а тишина. Благословенная тишина в голове, когда он натягивает тетиву, целится, отпускает… То, как мир сужается до одной-единственной точки. Мечом он владеет вполне сносно — как и любой уважающий себя пан. Но вот лук… Лук поёт для него. И сегодня его голос звучит во всю мощь. Сейчас вокруг — ни тишины, ни покоя. Лишь окопы, грязь, лязг стали и груды тел там, где люди Гинека встречают вторую волну пражан в лоб. Защитники Сухдола легко смели первую линию обороны врага. Даже слишком легко. Враг быстро усвоил урок: контратака обрушивается на Сухого Чёрта, словно девятый вал. Клинки кромсают ткань и плоть. Горький, тяжёлый дым взвивается в небеса. Крики раздирают воздух. Ян натягивает тетиву, выдыхает — и пускает стрелу. Свист — и пражанин спотыкается, хватаясь за горло. Земля ещё не успела принять тело, а Ян уже хватает новую стрелу, тянет — и отпускает. Выстрелить. Схватить. Вложить. Прицелиться. Выстрелить. Рука горит. Пальцы сводит судорогой. Пот жжёт глаза. Но тело продолжает двигаться — оно помнит, что на кону. — Арбалет! Крик-предупреждение доносится справа. Ян ныряет за зубец, болт с шипением пролетает мимо. Щепки впиваются в щёку. Ян выскакивает из укрытия, вскидывает лук — стрела срывается с тетивы. Арбалетчик опрокидывается навзничь и, кувыркаясь, летит вниз по склону. Вдали — движение. Всадники проносятся по полю: факелы их высоко подняты, пламя играет на броне. Люди Писецкого. Сердце Яна замирает. Отряд Сухого Чёрта продержался достаточно долго: в игру вступает вторая часть плана Жижки. Дрожь пробегает по стану лучников на стене. Чёрные стрелы дождём сыплются вниз, где люди Гинека бьются за каждую пядь пропитанной кровью земли. Держитесь, — молит Ян. — Ещё немного. Руки дрожат. Пальцы давно одеревенели. Сердце грохочет молотом. Но каждый сражённый им пражанин — это шанс для своих вернуться живыми. Павел. Богуслав. Алеш. Индро послал Микеша и Кубенку. Муль вызвался сам. Наглый засранец. Никто из них не будет висеть на пражской виселице. Ян не позволит. Ещё одна пущенная стрела. Враг падает, грязь чавкает, втягивая его в себя — но он ещё ползёт — и тут клинок Сухого Чёрта пронзает ему шею. Наконец, он замирает. Ян тянется за следующей стрелой… И видит дым. Ветер доносит крики. На краю поля, в дальнем конце вражеского лагеря, вспыхивают языки пламени. Чёрное облако вздымается к небу. Летят и разгораются искры. А потом Ян различает всадников — это свои: они разворачиваются и несутся к воротам. — Отступаем! — сквозь шум битвы прорывается рёв Сухого Чёрта — хриплый, сбивчивый, но живой. Ян оборачивается, ловит взгляд Индро. В глазах— короткая, острая вспышка облегчения. Они кивают друг другу, опускают луки и сбегают вниз, во внешний двор — и успевают как раз вовремя: ворота захлопываются за спинами вернувшихся. Сухой Чёрт засовывает меч в ножны и сгибается пополам, упираясь ладонями в колени. — Сука! — хрипит Гинек. — Вот это бойня была! Ян лихорадочно пересчитывает уцелевших. Шестеро. Всего шестеро… Нутро стягивает в тугой ком. Они с Индро дали Сухому Чёрту по три человека. — Богуслав пал, — говорит Муль. Он весь в крови. Идёт, прихрамывая, но не сломлен. Мимоходом сжимает Индрово плечо и, не оглядываясь, ковыляет дальше, к крепости. Яна мутит. Холодный кулак сдавливает сердце. Он подвёл своих людей. Тёплая ладонь на мгновение ложится на его плечо — рука Индро. Сухой Чёрт разгибает спину и неторопливо ковыляет к ним с каменным лицом. — Курва, — бормочет он. — Кажись, я одного из них узнал. — Что? — спрашивает Индро. — Одного из пражан? Откуда бы? — Мы вместе в Австрии служили, в Вайкертшлаге, — Сухой Чёрт говорит тихо, почти задумчиво. — Его ещё Осой прозвали. Мелкий такой, вспыльчивый, где до крови дело доходит, там и он. Славный парень. — Он тебе подсобил? — спрашивает Индро. — Нет, — голос Гинека становится жёстче, — но когда меня приметил, замешкался, и я как раз успел ему нож в горло воткнуть. Сухой, лающий смешок — и Сухой Чёрт шагает прочь, вслед за Шмуэлем, во внутренний двор. Ян провожает его взглядом. Не впервые он задаётся вопросом — что за бесы живут в голове у этого человека. Может, именно они позволяют ему идти вперёд, не оглядываясь. Ян заставляет ноги двигаться. Павел, Алеш — надо бы похвалить их, сказать слова благодарности — хоть что-нибудь. По крайней мере, они сделали то, за чем шли. План Жижки сработал. Пепел, оседающий на землю, и далёкие крики из вражеского стана — лучшее тому подтверждение. Вот что им дала смерть Богуслава — короткую передышку и уверенность в том, что они ещё могут дать сдачи. Они — не лёгкая добыча. Загнанный волк кусает больнее всех.

***

Они пекут хлеб. Сладкий и пряный — точь-в-точь как на пиркштайнской кухне в праздничный день. Аромат мёдом обволакивает горло, у Яна текут слюнки, а желудок урчит так, что, наверное, слышат даже часовые. Масла бы. Сливочного. Оно растопится в булочках, пропитает их насквозь — вкуснятина, золотистая корочка. Пальцы будут липкими — ну и пусть. Он их оближет. Запьёт парным молоком. А потом наведается в кладовые за сухофруктами. За курагой. Или изюмом. Откуда так вкусно пахнет? Куда Писецкий запрятал всю эту снедь?.. Ян плывёт по двору, раздувая ноздри, следуя за запахом, словно Барбос. Аромат ведёт его через арку наружу, во внешний двор. Там запах витает, словно полузабытый мотив, что звучит в ушах. Но это же какая-то бессмыслица… Кухни-то в другой стороне… Неужели пан Писецкий велел соорудить тайную печь?.. За глазами у Яна разгорается ярость — белая, калёная, будто жар той печи, где пеклись булочки. Злость накатывает так резко, что его шатает. Ян моргает. Господи. Он сошёл с ума. Голод уже недостаточно просто перетерпеть. Теперь он — часть его самого. Его ненасытный спутник. И стоит только ослабить хватку, позволить усталости взять своё, как голод берёт поводья и тащит вперёд — на запахи жареного мяса, варёных овощей, а теперь ещё — и горячей выпечки. Взгляд Яна упирается в недавно взрыхлённую землю за кузницей. Люди Писецкого молча копают свежие могилы. В Сухдоле почти не осталось простыней — всё ушло на саваны. Дань уважения перед тем, как Богута прочтёт молитву, и мертвецов засыплет тонким слоем земли. Копать глубже — нет ни сил, ни времени. Ян опускается на сырую траву, привалившись спиной к стене сарая. Вот она, война. Не краткий миг славы. Не героические битвы насмерть и не сверкание мечей. А пустые глаза, бесконечные дни и медленно снедающий голод — когда тело пожирает само себя. Ни один из его наставников не говорил об этом, когда муштровал его по тактике боя. Как-то умудрился умолчать об этом и Оноре Боне в своей «Книге рыцарства». Безрадостная улыбка трогает его губы. Нужно было расспросить беженцев из Скалицы — вот чья мудрость ему бы точно пригодилась. Ян слышит шаги. Это приближается Индро. В руках его — две миски. Гамбезон свободно висит на нём. Широкая фигура исхудала до жёстких линий. Плечи всё ещё сильны, но ямочек на щеках больше нет, скулы заострились под натянутой кожей. Стоп. Что ещё за миски? Индро осторожно садится на траву рядом с ним и протягивает одну. — Вот. Поешь, — голос его спокоен и твёрд. Ян принимает миску дрожащими руками — внутри плещется жижа: мутная вода с непонятной взвесью. А запах — Боже правый… Но он всё равно отпивает. И едва не давится. — Раны Христовы, Индро… Что это за хрень? — Суп, — отвечает Индро и отпивает сам. — Ешь давай. Или вам не по нраву, мой пан? Ян шумно выдыхает — и снова пьёт. «Суп» пахнет землёй. Горько. Остро, как заплесневелый сыр, — только без сливочного послевкусия. — Из чего ты его сварил? — Точно хочешь знать? Нет. Да. Ян кивает. — У жены сотника Френцеля была пара туфель из ягнячьей кожи, — мягко кашляет Индро. Ян закрывает глаза. Господь Всемогущий. Лучше бы не спрашивал… Следующий глоток даётся ещё труднее. Но он всё равно пьёт. Мёртвых до сих пор хоронят. Их положение могло быть куда хуже. А Индро, наверное, пришлось изрядно попотеть, чтобы добыть эту похлёбку… Ян осушает миску до дна и ставит её на землю. На краткое время его ненасытный спутник затихает. — Спасибо, — бормочет он. Индро отодвигает миски. Несколько мгновений они сидят молча. Ян запрокидывает голову и закрывает глаза, растворяясь в тишине. Живот перестал урчать, хотя есть по-прежнему хочется. Наверное, это чувство теперь не отпустит его никогда. Если они выживут в этой осаде — может, голод так и останется с ним. А может Ян будет объедаться за каждым столом, пока не разжиреет настолько, что никакая осада будет ему не страшна. И Индро с собой прихватит. Будет закармливать его лучшими яствами — пока эти дурацкие ямочки на щеках не вернутся. Чужое тепло касается его руки. Ян распахивает глаза. Шею заливает жаром. На мгновение ему кажется: Индро сейчас переплетёт их пальцы. Но Индро лишь отодвигает рукав, берёт Яна за запястье и хмурится. — С ума сойти. Ты кожа да кости. — Что ж. Прощай, моя мечта стать красивым трупом, — фыркает Ян. — Буду мешком с костями, как и все остальные. — Не смешно. — Не смешно, — тихо соглашается Ян. — Но если не найдём тайную пекарню пана Писецкого, всё равно ничего поделать не сможем. По лицу Индро пробегает тень — нечто первобытное, свирепое. Вспышка гнева в синих глазах — и челюсти сжимаются. Взгляд Индро впивается в крепость. — Может, и так, — голос его низок. Но он не сломлен. Индро встречает голод и отчаяние так же, как вражеский строй — лицом к лицу, с поднятым мечом и несгибаемой волей. Если бы всё зависело от него, он бы решил все их проблемы росчерком стали. И как ни странно, эта мысль насыщает Яна больше, чем любая еда. Ян перехватывает руку Индро — ладони на мгновение соприкасаются — и сцепляет пальцы. — Audentes fortuna iuvat, — бормочет Ян. — Верно, дружище? Индро устало улыбается и поднимает Яна на ноги. Они едва успевают сделать шаг в сторону ворот, как вдруг… Звучат колокола. Со стен башни доносятся крики. Вопли. Резкий лязг стали о сталь. Топот сапог. А следом — адский грохот ручниц. — Курва, — Индро срывается с места. Ян бежит следом, спотыкаясь — в груди тесно, ноги будто свинцовые. Лёгкие горят, а ведь он едва добрался до середины подъёмного моста!.. Они мчатся к западной стене, где высится казарменная башня. Ян выхватывает меч, взлетает по лестнице, выбивает плечом дверь — и выскакивает на крепостную стену. Повсюду царит хаос. Лестницы — выше любых, что были у пражан до сих пор, — врезаются в стену. Пехота волной перекатывается через частокол. Защитники Сухдола хватаются за бердыши и алебарды. Меч Рацека сверкает в руках Индро и жалом вонзается в бедро нападающего. Пражанин издаёт гортанный вопль и валится навзничь, в пустоту. Ян бросается вперёд и подставляет собственный меч — клинок, летевший в голову Индро, звенит о сталь. Пинок под колено — и враг летит вниз. Меч Индро тут же пронзает шею следующего, заставляя его навсегда замолчать. Миг — и Шмуэль с Богутой влетают в противоположную дверь, хватают со стойки бердыши и с ходу врубаются в бойню. Поёт металл. Искры летят во все стороны. Ян пригибается — чей-то дикий удар рассекает воздух у самого уха. Индро ревёт и припечатывает противника спиной к зубцу стены. Чёртовы лестницы… Их нужно сбросить — иначе враг просто задавит числом. Руку Яна жжёт огнём, каждый удар даётся тяжелее предыдущего. Голод вытянул из них все силы — в то время как враг дерётся на сытый желудок. Шмуэль и Богута действуют сообща — Богута подсовывает древко под лестницу, пока Шмуэль отбивается от нападающих резкими, жёсткими выпадами. Первая лестница заваливается. Трое пражан цепляются за неё мёртвой хваткой — и падают вместе с ней, ломая кости. Ян уворачивается от очередного удара — в глазах плывёт, но он даёт Индро возможность столкнуть врага с частокола. Крик с глухим шлепком обрывается где-то внизу. Валится ещё одна лестница. Кровь заливает камни. Один из сухдольских стражников хватается за живот, спотыкается и переваливается через балюстраду — вниз, на каменные плиты двора. Сердце Яна звенит в ушах. Руки дрожат, лёгкие в огне. Но они продолжают сражаться. Удар. Парирование. Толчок. Последняя лестница падает. Богута вгоняет клинок в икру пражанина — тот с хриплым воплем валится на колени. Меч Индро сверкает в воздухе — и всё стихает. На какой-то миг на стене воцаряется тишина. Защитники стоят, обессиленно хватая ртом воздух, — клинки их по рукоять в крови. Как? Как они подобрались незамеченными? Атака средь бела дня — дерзкая, наглая. Ян смотрит на сторожевой пост — но бездыханный часовой осел внизу, распластавшись в луже собственной крови. — Какого хрена? — пыхтит Шмуэль, сжимая древко алебарды. — Откуда они взялись? Никто не отвечает. Потому что в этот миг внутренний двор взрывается криками. Шум и гвалт. Топот сапог по каменным плитам. Они бросаются к балюстраде. Внизу Жижка, Сухой Чёрт, Кубенка и горстка людей Писецкого с оружием наголо прорываются сквозь воротную арку. — Поднять мост! — ревёт Жижка. — Живее! Шевелитесь, чёрт возьми! Гремит цепь. Решётка с зубодробительным лязгом рушится вниз. Со стоном поднимается мост. А за рвом… Пражская пехота наводняет внешний двор — будто прилив, разбивающийся о скалы. У Яна внутри всё обрывается. Пальцы вцепляются в балюстраду, костяшки белеют. Вот и всё. Они отрезаны. Ловушка захлопнулась.

* * *

Ров, подъёмный мост и стены внутреннего двора — единственное, что теперь отделяет их от пражан. Ян прислоняется к холодному камню большой залы пана Петра — ноги ноют, голова налилась тяжестью. Они собрались здесь «разрабатывать стратегию», но какой в этом смысл? Половины гарнизона уже нет в живых. Половина Сухдола потеряна. А эта комната словно расколота надвое — трещина проходит прямо по центру стола. В воздухе витает страх. И ярость. Пан Писецкий сидит во главе стола, вцепившись в кресло, как человек, цепляющийся за край обрыва. Радушный хозяин, верный союзник — он выглядит так, будто вот-вот сорвётся. Напротив него расхаживает Жижка — кираса болтается на его исхудавшей фигуре, но голубые глаза горят ярко. Ян не сомневается: если пражане захотят взять его живьём, придётся отлеплять его от стен. Атаман вцепится в последний камень Сухдола и будет биться за последний грош серебра. — Без наружного двора мы долго не протянем, — произносит Жижка, наконец останавливаясь. — Нам нужен Йост и его войско. — Какое войско? — голос Писецкого спокоен, но напряжён — словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Его острый взгляд скользит от лица к лицу. — От Йоста ни слуху ни духу. Кто знает, чем там маркграф занят? Повторю ещё раз. Пора договариваться с пражанами! С задней скамьи доносится хриплый смех. Сухой Чёрт сидит, развалившись и вытянув ноги в высоких сапогах. — Запросто! Я ещё одного пристрелю. — Гинек, я бы на твоём месте помолчал. Мы из-за тебя в это влипли, — пан Писецкий метает в него пристальный взгляд. Гинек лишь пожимает плечами — сама невинность. Кубенка — весь в крови, — нависает над столом: — Мы влипли, потому что сражаемся против рыжего ублюдка, украли его сокровища и в подвале держим. — Так что всё можно решить простым… — фыркает пан Петр. — Толико чрез мой труп! Я скорее умру, — встревает Янош, в глазах его полыхает огонь. Ян с трудом сглатывает — слова комом встают поперёк горла. Комар погиб за это серебро. И Янош лучше удавится, чем отдаст его врагу — что тут удивительного. — Ни гроша свиньям, кто мой дом порушил. Чтоб я ноги вывихнул, на их могилах танцуя… — Шмуэль выступает вперёд, упираясь ладонями в стол. — Тихо! — голос обрушивается на зал, как удар кнута. Все оборачиваются. Катерина стоит у очага, рукава закатаны по локоть, платье заскорузло от запёкшейся крови. Ян не видел её несколько дней — всё это время она провела в импровизированном лазарете, без устали латая людей пана Писецкого и Чертову стаю. — Вы с ума посходили? — бросает она. — Вы хоть знаете, скольких мы похоронили? А видели, сколько в лазарете лежит? Сколько сегодня смогло на стены выйти? И всё ради серебра, из-за которого вскоре новую войну учинят? Как же вы мне надоели! — Катерина… — начинает Жижка, и Ян ни разу не слышал, чтобы голос его звучал так мягко. Но её уже нет — дверь хлопает с такой силой, что на столе звенит посуда. Ян судорожно выдыхает. Он её даже не винит. Серебро отдавать нельзя, но и Катерина права. Чёрт бы всё побрал… — Зачем она? — бурчит Янош. — Бабы… — хмыкает Гинек. В комнате воцаряется удушающая тишина. — Без подкрепления нам разве что только подохнуть, — наконец произносит Богута, низким, безжизненным голосом. — А подкрепление только Йост может обеспечить, — говорит Жижка. — Вы все забываете одну важную деталь, — Муса, до этого молчавший, потирает подбородок. — Те, кто пытался добраться до него, болтаются на виселице. А сейчас положение ещё хуже, чем раньше. Ян закрывает глаза. Всё бессмысленно. Что им, в конце концов, терять? Их лагерь поделён, еда на исходе, они в ловушке — и никто даже не знает, существует ли армия маркграфа на самом деле. Положение безрадостное. Хуже некуда. На миг он готов на всё — лишь бы принять какое-то решение, любое — и покончить с этим сборищем. Выбраться из этой душной комнаты, забраться с Индро в тихое место на стенах и смотреть на закат — кто знает, сколько их ещё осталось? — Можем соломинку вытянуть, — бормочет он. — К чёрту солому! — выступает вперёд Шмуэль. — Я иду. Ян моргает. — Спятил? — Да, — голос Шмуэля спокоен до жути. — У меня имеется незаконченное дело. Если мы умрём, оно таки не закончится. Холодная тяжесть бьёт Яна под дых. Он уже знает, что за этим последует. Словно он уже проживал этот миг прежде. Словно его тело чувствует, что случится в следующую секунду. Он поворачивается — медленно, почти недвижимо, — и видит: Индро делает шаг вперёд. — Никуда ты один не пойдёшь, — говорит Индро. — Я с тобой. Время замирает. Перед глазами Яна всё плывёт. На миг он перестаёт видеть зал — его взору предстаёт крепостная стена. Он смотрит на то, как тело Индро качается рядом с телом Збынека. Глаза пустые. Вороны клюют мёртвую плоть. От этой мысли комната накреняется, живот скручивает, мир звучит приглушённо, словно уши заложило ватой. Он не может этого допустить. Просто не может. Пальцы впиваются в спинку стула. — Ну тогда и я, чего уж, — в отчаянии выпаливает Ян. — Птачек, твоя храбрость достойна похвалы, — Жижка отвечает так, будто Ян вызвался из благородства, а не потому, что пытался сохранить свой рассудок, — но ты никуда не пойдёшь. Ты ценный заложник. Если тебя захватят, то станут на Гануша и Йоста давить. Пойдут Шмуэль да Индржих. Две головы лучше, чем одна. Особливо, если одна с плеч долой… Курва. Ян стоит не в силах пошевелиться. Индро с Мулем подходят к Жижке и начинают о чём-то негромко совещаться. Индро выглядит опустошённым. Уставшим до смерти. Изнурённым голодом. Шансов нет. Ни у одного из них. Неужели в этом и был замысел Фортуны? Дать Яну надежду — а потом отнимать её по кусочку? Чтобы он смотрел, как его самый дорогой человек бросает свою жизнь на алтарь вместо него? А потом до него доходит. Индро делал это всё это время. По дороге в Небаков. Когда в одиночку пробрался в Малешов. Когда примчался в Ратборж на подмогу в одной лишь краденой накидке. Он так привык бросаться в пасть смерти, что уже не сомневается. А Ян… Ян оказался в ловушке. Отброшен на задний план. Вынужден смотреть, как тот, без кого он не может жить, уходит на смерть. Колени подкашиваются. Живот сводит судорогой. Бежать некуда. Стены Сухдола теперь — его тюрьма. Шаг за шагом, Ян медленно бредёт в свою комнату. Он закрывает за собой дверь и бессильно валится на кровать — руки дрожат, душа его выжжена дотла. Он смотрит на огонь в очаге. Пламя расплывается перед глазами. Он старается не вспоминать. Не думать. Не чувствовать. За дверью слышны голоса — то громче, то тише. Шарканье сапог. Грохот передвигаемой мебели. Надо подняться. Выйти. Сказать хоть слово — всё равно что. Лишь бы их прощание не прошло впустую. Но ноги не двигаются. А затем… Негромкий стук. Дверь тихонько скрипит. Индро входит и притворяет её за собой. Его синие глаза в полумраке кажутся почти чёрными. Губы плотно сжаты — решительно и сурово. Какое-то время они оба молчат. А потом… — Я пришёл попрощаться, — произносит Индро. И сердце Яна разлетается на осколки.