Владыка Дальних Островов

Сухдол, 1403 Курва. Самогон натощак — сама по себе идея не из приятных. На голодный желудок же… Приятную часть пропускаешь сразу — с тем же успехом можно и головой об наковальню. По крайней мере, тошнота взяла верх над его голодом, думает Ян, продирая глаза. И тут же вздрагивает. Вороной жеребец Жижки тычет ему в лицо крупной головой, хватает за капюшон и дышит тёплым сеном. Ян отползает назад по соломе. Он в конюшне. Господи, что за… Последнее, что он помнит, — это как поздней ночью встретил на стене Богуту. Старый поп разделил с ним тайник с самогоном. Это было после… Вот чёрт. Ян хватается за ворот. Дрожащими пальцами расстёгивает пуговицы пурпуэна, расшитого золотом, дёргает вниз льняную рубаху, обнажая бледную грудь. Вот он — прямо под ключицей. Лиловый синяк. Почти круглый… Пальцы касаются его, и по спине пробегает дрожь. Память возвращается внезапно, захлёстывая с головой: губы Индро. Руки Индро. Его дрожащее тело. Каждое прикосновение — исповедь. Каждый поцелуй — обет. Ян откидывается на солому. Смотрит в потолок — но видит только Индро: раскрасневшееся лицо, припухшие от поцелуев губы, небесного цвета глаза, горящие нежностью. С ума сойти. Так уж вышло, что пан Ян Птачек из Пиркштайна, наследник Ратае… слегка содомит, чего уж греха таить. Ему бы ужаснуться от этой мысли, покрыться холодным потом… но вместо этого в груди разливается смех — тихий, неудержимый. Вот так поворот. Дядюшка и Рацек навязали ему нерадивого оруженосца — чтобы приучить Яна к дисциплине. Чтобы достойным шляхтичем стал. А он вместо этого затащил оруженосца прямиком в свою постель. Ну, не совсем прямиком… Пришлось ходить окольными тропами с неожиданными развилками. Не будь идея настолько скверной, Ян, пожалуй, с радостью бы поделился с Ганушем всеми неприличными подробностями их с Индржихом ночи — просто чтобы увидеть, как лицо дяди зардеется под пышной бородой. Ян садится, застёгивает пуговицы и стряхивает с рукавов солому. Лёгкая улыбка играет на его губах, когда он выходит во двор Сухдола. Но она не длится долго. На крышу бани садится ворон. Чёрный, как смоль. Глаза-бусинки обводят взглядом измождённых солдат, которые тащат в башню ящики. Ворон оглядывает крепость, точно толстый вельможа — праздничный стол, выбирая, к какому блюду приступить первым. У Яна сводит живот. Взгляд взметается к стенам надвратной башни — теперь закрытым, чтобы сдерживать пражан во внешнем дворе. Ян должен увидеть… Должен убедиться. Но колени подкашиваются. С каждым вздохом незримая петля сдавливает горло всё туже. Пока он стоит здесь, обмякший, у дверей конюшни, — судьба остаётся подвешенной во времени, целой и невредимой. Каждый шаг к крепостным стенам может приблизить его к миру, в котором нет Индро. И если это случится — если худшее свершится — Яну останется лишь прыгнуть в ров и сдаться. Но тут оживает другая память. Голос — низкий, родной — звучит в его сознании: Я вернусь до того, как сойдёт. Обещаю. Ян прижимает руку к груди — будто прикрывает синяк от холода. Если себе — и даже Фортуне — он не верит, то Индро он верит безоговорочно. Потому что он всегда держит слово. Ян не может сейчас расклеиться. В конце концов, он пообещал сберечь Барбоса. Он находит в себе силы, выпрямляется и, переставляя дрожащие ноги, доходит до деревянной лестницы, ведущей на стену. На мгновение он прикрывает глаза, глубоко вдыхает — приторный запах гнили уже не такой сильный: вороны почти докончили свой пир — и делает шаг вперёд. Взгляд Яна скользит по виселице. Збынек. Ольдржих. Микулаш. Богуслав. Нет Индро. И Муля тоже нет. Из горла вырывается хриплый звук — не то смех, не то плач — колени подгибаются. Ян едва успевает зацепиться за частокол. Попадись они в руки пражанам — тех уже вздёрнули бы. Значит, у них получилось. Индро, должно быть, уже на полпути в Моравию. На свежем коне можно добраться туда за день. И ещё день — а то и два — уйдёт у Йоста на то, чтобы собрать войско, способное разбить врага. А если маркграф заупрямится… Что ж, Рацек и Гануш быстро вправят ему мозги. Тело Яна накрывает волна облегчения — головокружительное тепло пробивает ту броню, что голод и безысходность возвели вокруг его сердца. Глаза щиплет, грудь вздымается. Но в глубине души маленький, холодный голос шепчет: «Фортуна, эта хитрая кошка, играет с мышами, прежде чем прикончить их». Отсюда до Моравии может произойти всё, что угодно. И всё же — если надежда яд, то слаще её он не пробовал. — Надо было отправить их раньше. Ян вздрагивает от неожиданности. Жижка поднимается по лестнице — шаги гулко отдаются в деревянных ступенях. Ян торопливо выпрямляется и смахивает с глаз непрошеную влагу, пока капитан не заметил. — Думаешь, продержимся ещё пару дней? — хрипло спрашивает Ян. Жижка опирается на балюстраду, сплёвывает вниз. Взгляд его скользит во внешний двор, теперь кишащий пражанами. Далеко за стенами, в деревне вьётся дымок от очагов — запахи свежего хлеба и жареного мяса щиплют носы защитников, дразня и мучая. — Большинство, надеюсь, продержится, — роняет он безжизненным тоном. — Меня тревожит Писецкий. Всё-таки, возраст у пана уже не тот… — Что будет, если он погибнет? — Вот тогда и посмотрим, из какого теста сделаны люди Френцеля. Ян уже открывает рот, чтобы вступиться за гарнизон, как вдруг какое-то движение отвлекает его. Ян щурится, вглядываясь в горизонт. Этот… этот дом только что качнулся? Секунду… Это вовсе не дом. Больше похож на гигантский частокол или амбар… — Что это? — спрашивает Ян, указывая вдаль. Взгляд Жижки следует за его жестом — и атаман вдруг бледнеет. — Это требушет, парень, — ледяным тоном отвечает он.

***

Жижка действует без промедления. Башня — их последний рубеж, если внутренний двор падёт — должна быть готова. Люди Писецкого, надрываясь, тащат мебель, загораживая проход: огромный пиршественный стол среди прочих предметов становится баррикадой, чтобы сдерживать пражан. Жижка велит промочить всё водой — на случай, если враг попытается выкурить их. Воды совсем не осталось — но что с того? Дольше нескольких дней они всё равно не продержатся. Так какой смысл её беречь? Стулья, скамьи, двери — всё летит с петель и громоздится на лестничных площадках. У бойниц складывают камни, во двор тащат вёдра с песком — чтобы тушить пожары. Ян с горечью насчитывает шесть вёдер. Шесть шансов. Остатки припасов утаскивают внутрь. Ян возглавляет скупой отряд лучников на крепостных стенах, обстреливая пражан во внешнем дворе и не давая им приблизиться ко рву. Каждая стрела на счету. Даже здесь их почти не осталось. Ян спускает тетиву — одна стрела, вторая… Пражанин валится в грязь, зажимая горло. Но враг медлит. Солдаты сидят за самодельными частоколами и мантелетами. Выжидают. За виселицами Ян едва различает движение у требушета. Люди снуют туда-сюда, что-то крутят, проверяют, наверное, до хрипоты спорят о правильном угле наклона. Жижка сказал, что пройдут часы, прежде чем эта штука сделает первый выстрел, да и тогда нужно будет калибровать снаряд по весу и дальности. Может, это отсрочит их конец ещё на полдня, если повезёт. Но даже полдня может не хватить. Ян представляет, как Индро во весь опор гонит коня к Йосту, отказываясь от сна, привязывая себя к седлу — если понадобится. Он пытается изо всех сил в это поверить — но мысль слабо утешает. Йост — величина неизвестная. Даже если Рацек с Ганушем уговорят маркграфа — успеет ли он? Ян стискивает зубы, прилаживает стрелу к тетиве, пускает — и несущий лестницу пражинин валится наземь с пробитым бедром. А затем в воздухе раздаётся низкое, тягучее гудение. Треск. Стена содрогается под ногами. Из-под камней вылетает облако пыли, мелкие осколки с шорохом падают в ров. Предупредительный выстрел? Или первый гвоздь в крышку их гроба?.. Ян обводит своих лучников мрачным взглядом. Времени, возможно, даже меньше, чем он рассчитывал.

***

Внутренний двор гудит, как растревоженный улей. Люди Писецкого волокут раненых к башне. Катерина с Мусой, мокрые от крови и пота, пытаются штопать их, используя вместо бинтов какие-то грязные тряпки. Каждый шаг Яна отдаётся ломотой в костях, дыхание рвётся из груди с присвистом, гамбезон заскоруз от запёкшейся грязи. Ян помогает одному из солдат спустить раненого товарища по лестнице — ноги дрожат, но он заставляет их слушаться. Воздух пропитан железом и гарью, сквозь гулкую тишину со стороны ворот доносятся крики и лязг мечей. Дверь башни распахивается. Богута, пошатываясь, спускается по лестнице — на плече у него висит арбалет. — Отче! — хрипло окликает его Ян, передавая раненого из рук в руки. — Ты явился нас перед смертью благословить? — После битвы мы все помазаны будем, пан Ян, — криво ухмыляется Богута. — Бухлом! Ян уже тянется похлопать его по плечу, как вдруг… — Требушет! Удар! Надвратная башня взрывается градом из пыли, камней и щепок. Ян инстинктивно пригибается — сверху сыплется крошево, в ушах стоит невыносимый звон. Крики усиливаются. Гремят ручницы. Сапоги грохочут по мостовой. А следом — леденящий душу скрежет. Гремят цепи. Стонет дерево. О нет. Тяжкий гул… и подъёмный мост с грохотом падает вниз. — Курва, — выдыхает Ян. Со стороны башни появляется Сухой Чёрт и трусцой бежит к ним. — На западной стене ещё лестницы! — рявкает он на Яна. Затем, поворачивается к Богуте: — Удерживай решётку! Чтоб ни один болт не пропал даром! Ян обнажает меч — пражане наводняют мост, прикрываясь щитами. Их лезвия сияют в свете солнца. Богута хлопает его по плечу — с такой силой, что Яна шатает. Ободрение это или предупреждение — непонятно. Времени на раздумья нет. Ян бросается к западной лестнице. Каблуки сапог выбивают дробь. Грудь разрывается от нехватки воздуха. В глазах всё плывёт. Ещё рано. Мы не можем сейчас отступить. Наверху творится сущий ад. Защитники Сухдола рубят вражеских солдат, карабкающихся по лестницам. Древки копий вгрызаются в плечи, подкованные сапоги дробят вражеские пальцы. Ян врывается в гущу, вгоняет клинок в грудь пражанина и отправляет его в пустоту. Лязгает сталь. Кричат люди. Смрад крови, мочи и страха тяжёлой пеленой висит в воздухе. Пражане наступают с обеих сторон. Гарнизон обессилел и оголодал. С каждым выпадом меч в руке становится всё тяжелее. Всего на миг — Ян думает об Индро. Что будет, если он примчится и увидит их всех болтающимися на стенах башни — опоздав на час, а может, и меньше?.. Он стискивает зубы, наносит удар и сбрасывает очередного нападающего с частокола. Лестница с грохотом падает, увлекая за собой ещё троих пражан. Богута возникает рядом с арбалетом наготове: — Сверху огнём поливают! — кричит он. — Решётку ещё держат, но стена кишит солдатами! Ян кивает, хватает арбалет и дрожащими пальцами взводит механизм. Каждый мускул вопит от боли. Выстрел за выстрелом. Он вскидывает арбалет, нажимает… Плечо пронзает болью. — Курва! Я ранен! Ян отступает к каменной стене и в изумлении смотрит на торчащее из гамбезона древко стрелы. Совсем рядом с тем местом, где под ключицей расцвёл поцелуй Индро. В голове эхом отдаётся его клятва. Богута тут же оказывается рядом, твёрдой рукой отстраняя дрожащие пальцы Яна. — Не трогай рану! Просто успокойся. Ян хрипло смеётся сквозь боль. — Audentes fortuna, сука, iuvat, — бормочет он. — Господи. Мы же только хотели послание в Троски доставить. Самое большее, на что я рассчитывал — с девкам покувыркаться. Ну, ожидания его оправдались, пускай и в прямо противоположном виде, думает он, мысленно возвращаясь к тому, как они с Индро «прощались». — Человек предполагает, — мрачно произносит Богута и резко вытаскивает стрелу. Ян вскрикивает. Крови, по счастью, немного. Он сгибает и разгибает пальцы. Боль пронзает руку, но держать меч он ещё способен. — А Бог располагает, — подводит итог Богута и ставит Яна на ноги. — Я сейчас дома быть должен. Проповеди деревенским старухам про Иисуса читать, в корчме попивать. — Ты и в церкви так говорил? — усмехается Ян. — Да, — хмыкает в ответ Богута. — Сдаётся мне, за это меня и выгнали. Они вместе идут в атаку, сверкая клинками. Меч Богуты подсекает колено врагу. Ян со всего размаха бьёт навершием следующего нападающего в лицо. Вдвоём они пробиваются вдоль крепостной стены, удерживая каждую пядь, как вдруг… — Все в башню! Голос Жижки перекрывает шум битвы — он звучит громче лязга стали, громче предсмертных криков. Ян застывает. Волна ужаса накрывает его с головой. — Внутренний двор пал!

***

Все молчат. Никто не говорит ни слова. Ян стоит у двери, ведущей в гостевые покои, и смотрит на груду мебели, наваленную у входа — столы, стулья, шкафы, всё залито водой, чтобы не сгорело. Их последний рубеж. Последняя преграда между пражанами и оставшимися защитниками Сухдола. Чёртова стая рассредоточилась по комнате. Кубенка сидит на полу, скрестив ноги, и перетягивает тетиву на луке — глаза то и дело стреляют в сторону двери. Сухой Чёрт, этот невыносимый засранец, тихо посапывает, свернувшись у стены калачиком, словно бродяга, отсыпающийся после попойки. Богута сгорбился над своим длинным мечом и неторопливо протирает лезвие тряпицей. Взгляд его устремлён куда-то далеко — вероятно, мыслями он всецело на Косовом поле. Что же до Жижки… Тот мечется, как дикий зверь в клетке. При каждом развороте булава глухо бьёт в ладонь, челюсти стиснуты, в глазах пылает огонь. Ян не сомневается — случись пражанам вышибить дверь, Жижка ринется на них в одиночку, разрывая врагов одной лишь ненавистью, да вцепляясь в них зубами. Но враг не торопится. Сквозь толстые стены до них доносятся приглушённые крики и хохот. Пражане захватили весь Сухдол — и двор, и конюшни, и склады. А значит — и серебро. — Курва мать! — ревёт Жижка, со всей силы ударяя булавой о стену. Сухой Чёрт вздрагивает, просыпается, сверкает глазами, бормочет «чего расшумелись», — и тут же отворачивается обратно. — Один-единственный день, — рычит Жижка, взлохматив волосы. — Надо было всего на день раньше их послать… — Хватит, — голос Богуты тих, но режет как сталь. — Слезами ни делу, ни горю не поможешь. Думайте лучше, иначе к утру наши головы украсят пики. — Сраный пан Бергов, — ругается Жижка. Лицо его — мрачнее тучи. У Яна больше нет сил терпеть. Время потеряло счёт. Сколько прошло с тех пор, как рухнул подъёмный мост? Как давно они засели здесь? В этой душной комнате часы слились в единый, бесконечно томительный миг. Он разворачивается и тихо выходит. Наверху, из восточного крыла, доносятся приглушённые голоса — пан Писецкий и его домочадцы засели там с остатками гарнизона. Чёртова стая держит нижние этажи. Если пражане выломают двери, они зададут им жару, сражаясь за каждую ступеньку и каждую половицу — до самого конца. Ян добирается до своей комнаты и сразу идёт к узкому окну. Оно глубоко утоплено в толще стены — но, может быть, этого ему хватит. Он подаётся вперёд, чувствуя, как бешено стучит сердце. Снаружи солнце заливает поля золотистым маревом. Бледно-голубое небо в облаках — прекрасный день, будто насмешка, расцветает над кровью и разрухой, поселившихся в стенах крепости. Из деревни вьётся дым. Пражане во дворе неторопливо волокут трупы, складывают припасы, смеются… Ян замечает его. Рыцаря в сияющих доспехах, покидающего крепость со своим отрядом. Позади него скрипят телеги, доверху набитые краденым серебром. Герба не разобрать, но цвета говорят сами за себя. Пан Бергов. Ушёл. Богаче, чем когда-либо. Ему плевать, чем закончится осада — он уже строит новые планы. Неужели камергер так и не занёс Яна в список смертельных врагов? После всего, что случилось? Ян тихонько фыркает. Если он выживет, камергер ещё пожалеет, что не прикончил его. Ян уже собрался отойти от окна — проведать Писецкого или вернуться к Стае, — как вдруг взгляд его падает на кровать. Проходит секунда, и сердце пропускает удар. Даже сейчас — голодный, грязный, полуживой — он заливается краской при одном воспоминании, о том, что Индро был здесь. Две ночи назад. Тёплый, обнажённый, трепещущий в его объятиях. Словно это был горячечный сон. Ян прижимает ладонь к ключице, пальцы нащупывают под рубашкой едва заметный след. На смятых простынях ещё держится призрачный аромат календулы. Может, найти Богуту? Исповедаться, пока ещё есть время. Было бы забавно посмотреть, смогут ли его грехи пробить брешь в невозмутимости святого отца. И узнать, согласится ли он их отпустить. Но вдруг что-то начинает клокотать у Яна в груди. Не страх. Не чувство вины. Упрямство. К чёрту всё, думает Ян. Сколько предательства, жестокости и алчности он повидал, уехав из Ратае — сколько раз друзья убивали друзей, сколько мерзостей войны ему пришлось лицезреть — и после всего этого кто-то осмелится сказать, что он грешник? Челюсть сжимается. Лучше гореть в аду вместе с Индро, чем попасть в рай без него. Отойдя от окна, Ян решительным шагом направляется к двери, заваленной мебелью. Вдруг лестница сотрясается от топота. В комнату врывается солдат гарнизона, глаза вытаращены, дыхание сбито. — Господин! — выдыхает он. — Пан Писецкий велел передать — там войско! На холме, за деревней! Ян замирает. На миг в голове полная пустота. А затем он срывается с места. — Индро сумел! Он врывается в зал, не в силах отдышаться, — голос срывается на крик: — Люди Писецкого заметили армию — на холме! Если это не маркграф, то кто же ещё? На миг все замирают. А затем комната приходит в движение. Жижка скалится в волчьей усмешке. — Кубенка! — командует он. — Разведай, сколько пражан осталось во дворе. Как только Йост ударит, откроем дверь и перебьём их с тыла. Кубенка бегом взлетает по лестнице. — Ну слава Богу, — Сухой Чёрт зевает и садится на лежанке. — Я тут чуть от скуки не сдох. У Яна кружится голова — мир плывёт перед глазами. Это Индро. Ну конечно же, он справился. После Малешова, после Тросок — как можно было в нём сомневаться? Кубенка врывается в комнату, лицо лучится триумфом: — Дюжина, не больше! Остальные удрали с серебром. А этим бедолагам приказали нас голодом морить. — Дорого за это поплатятся, — скалится Жижка, хватаясь за край завала. — Подъём, господа! Людям маркграфа пригодятся наши мечи. Завал разбирают, кусок за куском. Ян сжимает эфес дрожащей рукой — снаружи всё громче звенит сталь, трещат ружейные выстрелы. Жижка ногой вышибает дверь… и внутрь врывается буря. С десяток пражан в отчаянии обороняются, прижавшись к стенам башни. А за ними на ветру реют стяги Липы, цвета маркграфа и даже герб Скалицы. Ян врезается в гущу боя, сверкая мечом. Клинок входит в шею пехотинцу, и лицо окатывает горячей кровью. Булава Жижки с тошнотворным хрустом вминает шлем внутрь черепа. Пражане вокруг спотыкаются и падают замертво. Двор заполняют рыцари Йоста, потрасая окровавленными мечами и оглашая всё вокруг боевым кличем. А затем… Время замирает. Ян оборачивается — через ворота во двор входит рыцарь в кровавых доспехах. Алые капли срываются с меча. Он поднимает забрало. Сам Ланселот разрыдался бы при виде такой картины. Если честно, Ян и сам готов разреветься. — Индро, — выдыхает он — и направляется к нему, простирая вперёд руки. Он спас их. В который раз.