С инопланетянами не шутят

Лев приходит в себя медленно, как всегда — сквозь густой, вязкий туман, который наркотики оставляют в голове. Первое, что он ощущает — это пульсация. Где-то глубоко внутри, внизу живота, ритмичная, назойливая, словно там бьется второе сердце. Второе — знакомое гудение, пронизывающее стены, кушетку, его собственные кости. Третье — поза. Он лежит на спине. Но не просто на спине. Его ноги подняты высоко, согнуты в коленях и зафиксированы где-то на уровне груди. Он не может их опустить, не может свести. Энергетические поля — бледно-голубые, пульсирующие — удерживают лодыжки и бедра в этом положении, максимально открывая его промежность взору. Если бы здесь были зеркала, Лев увидел бы себя со стороны — распятого, беззащитного, выставленного напоказ до последней складочки. Но зеркал нет. Есть только стены, пульсирующий потолок и механизм в изножье. Сорочка на нем все та же — тонкая, серая, едва прикрывающая грудь и живот. Все, что ниже — абсолютно обнажено. Лев чувствует прохладу воздуха на коже внутренней поверхности бедер, на ягодицах, на промежности. Чувствует, как его собственная влажность от предыдущих манипуляций уже высохла, оставив легкую стянутость. Он переводит взгляд вниз, насколько позволяет неподвижная шея, и видит механизм. Он изменился. Или это другой? В центре платформы, которая прежде удерживала клитор, теперь пустота. Но из основного корпуса выдвинулось нечто иное. Это щуп — тонкий, гибкий, полупрозрачный, с едва заметным свечением изнутри. Он длиннее предыдущего, и кончик его слегка утолщен, напоминая миниатюрный бутон. Щуп медленно покачивается в воздухе, словно принюхиваясь, и направлен прямо в центр его промежности, но чуть ниже того места, где раньше происходили манипуляции. Лев сглатывает. Во рту пересохло до состояния наждачной бумаги. — О-ох... — вырывается сиплый звук. — Опять... что опять... — шепчет он, обращаясь к безмолвному аппарату. — Чего вам надо? Я уже все отдал... молоко ваше... все... — голос срывается. Механизм не отвечает. Только гул становится чуть выше, чуть напряженнее. Щуп медленно, неумолимо приближается. Лев зажмуривается, но почти сразу открывает глаза — он не может не смотреть. Это его тело, его пытка, его контакт. Он должен видеть. Щуп касается. Не клитора на этот раз, а чуть ниже, там, где кожа образует мягкую впадину, а за ней — вход в уретру. Отверстие крошечное, почти незаметное среди складочек, предназначенное природой для совсем иных целей. Кончик щупа находит его сразу, словно ведомый идеальной системой наведения. Лев чувствует легкое, пробное давление — щуп примеряется, ищет угол. — Не надо... — выдыхает Лев. — Пожалуйста, не надо туда... это же... это писать... — он не находит слов. — Не надо, прошу... Но щуп не слушает. Он начинает давить. Ощущение — как будто в самое узкое, самое нежное место пытаются втиснуть нечто большее, чем оно может принять. Лев чувствует растяжение — медленное, неумолимое. Крошечное отверстие уретры начинает расширяться, поддаваясь давлению. Это не больно в прямом смысле — это хуже. Это дискомфорт, возведенный в абсолют. Ощущение чужеродного, вторгающегося туда, куда никогда ничего не вторгалось. Слизистая протестует, посылая в мозг сигналы тревоги. — А-а-а... о-о-о... — стонет Лев, закусывая губу. — Не надо... не лезьте туда... моя пися... моя писюля... — бормочет он, сбиваясь на детский лепет. — Там же не место... там узко... Щуп проникает внутрь. Сначала только кончик, тот самый утолщенный бутон. Лев чувствует, как он входит, раздвигая стенки нежного канала. Это невыносимо. Не больно — именно невыносимо дискомфортно. Ощущение наполнения там, где пустота — естественное состояние. Инородное тело, живое, теплое, пульсирующее, внутри самого интимного прохода. — Мамочки... — всхлипывает Лев. — Что вы делаете... моя пися... моя маленькая пися... туда же нельзя... о-о-ох... Щуп входит глубже. Теперь уже заметная часть его скрылась внутри уретры Льва. Лев смотрит вниз и видит это — тонкий, светящийся стержень, уходящий в его тело. Видит, как кожа вокруг отверстия натянута, как розовая слизистая обхватывает чужеродный предмет. Зрелище настолько сюрреалистичное, что на миг он даже перестает дышать. А потом щуп начинает двигаться. Вперед-назад. Медленно, методично, словно ощупывая внутреннюю поверхность изнутри. Каждое движение отдается во всем теле электрическим разрядом. Лев чувствует, как щуп скользит по стенкам уретры, как давит то в одну сторону, то в другую. Иногда он останавливается в какой-то точке и просто давит — ровно, непрерывно, несколько секунд. В эти моменты Льву кажется, что он сейчас закричит. Давление концентрируется в одной точке, растягивая, раздражая нервные окончания. — У-у-у... — мычит он, зажмуриваясь. — Не дави... не дави туда... о-о-ой... как плохо... как неприятно... — слова вырываются вместе со всхлипами. — Зачем вы там роетесь... там ничего нет... моя пися... моя бедная пися... Щуп смещается. Теперь он давит в другую точку, чуть глубже. Лев чувствует, как внутри что-то отзывается — спазм, непроизвольное сокращение мышц. Он пытается сдержаться, но тело предает его. Из уретры, сдавленной щупом, но все же вокруг него, вырывается несколько капель мочи. Теплая жидкость обжигает и без того раздраженные ткани, стекает по промежности вниз. — А-а-а! — вскрикивает Лев. — Я писался... я писался... — голос его дрожит от унижения. — Не надо... перестаньте... я не могу терпеть... мне очень хочется писать... а вы там... о-о-ой... Щуп не останавливается. Он продолжает свое исследование, двигаясь вперед-назад, давя в разные точки. Лев чувствует, как его тело начинает дрожать — мелкая, непрерывная дрожь от перенапряжения. Он дергается в ремнях, насколько позволяют фиксаторы, пытаясь отодвинуться, уползти от этого вторжения. Но ремни держат крепко. Каждое его движение лишь слегка натягивает энергетические поля, не давая ни миллиметра свободы. — Пустите... пустите меня... — хнычет Лев. — Я не могу больше... это слишком... слишком невыносимо... — слова перемежаются с прерывистым дыханием. — Моя пися... она там... внутри... вы там роетесь... о-о-ох... мамочка... Щуп толкается глубже. Лев чувствует, как он продвигается по уретре дальше, туда, где канал становится шире, но чувствительность не становится меньше. Наоборот — каждое движение теперь отдается где-то глубоко внутри таза, в районе мочевого пузыря. Ощущение, что его заполняют изнутри, что чужеродный предмет достиг таких глубин, о которых он даже не подозревал. — Глубоко... слишком глубоко... — бормочет Лев, глядя на щуп, уходящий в его тело. — Вы почти весь... почти весь во мне... о-о-ох... как это... как это возможно... Щуп начинает круговые движения. Он растирает стенки уретры изнутри, расширяя их, массируя. Это невыносимо. Это хуже всего, что было раньше. Ощущение, что его выворачивают наизнанку, но не снаружи, а изнутри. Каждое круговое движение отдается спазмом во всем низе живота. — Не крутите... не крутите... — умоляет Лев. — Пожалуйста, не крутите... я не могу... моя пися... она сейчас лопнет... о-о-ой... В этот момент он чувствует знакомое давление в кончике клитора. Тот самый зуд, та самая пульсация, которая предшествует выделению молока. Кончик клитора, все еще чувствительный после прошлых манипуляций, начинает невыносимо чесаться и болеть. Острая, щиплющая боль концентрируется в самой верхней точке маленького органа. — Ай... ай... — Лев морщится. — Клитор... кончик болит... о-о-ой... как щиплет... — он пытается тереться бедрами, но фиксаторы не дают. — Почему болит... почему... И тут из кончика клитора выжимается капля. Белая, молочная, густая. Она медленно выползает из крошечного отверстия и повисает на самом кончике. И в этот момент боль стихает. Ровно на секунду, пока капля формируется и отрывается, зуд и жжение отпускают. Лев выдыхает с облегчением. — О-ох... молоко... — шепчет он. — Опять молоко... — капля падает вниз, на половые губы, и из отверстия выходит следующая. Щуп в уретре продолжает свои движения, но теперь к дискомфорту вторжения добавляется пульсирующая боль в клиторе, которая то нарастает, то слегка отпускает, когда выходит очередная капля белой жидкости. Лев ловит эти моменты облегчения как глоток воздуха. — Давай... давай молочко... — бормочет он, обращаясь к своему телу. — Выходи... легче будет... о-о-ой... а внутри все равно плохо... моя пися... и там и там мучают... Капли молока падают чаще. Теперь они не просто капают, а тонкой струйкой стекают по клитору, смешиваясь с естественной смазкой и мочой, которая продолжает понемногу подтекать вокруг щупа. Промежность Льва мокрая, липкая, блестящая в мягком свете комнаты. И тут приходит новая волна позывов. Мочевой пузырь, раздраженный присутствием щупа, отчаянно сигнализирует о необходимости опорожнения. Лев чувствует, что еще немного — и он не сдержится. — Писать хочу... очень хочу писать... — хнычет он. — Отпустите... дайте пописать... нельзя же так... там щуп... а я хочу писать... о-о-ой... — он дергается в ремнях, пытаясь найти положение, которое облегчит давление, но тщетно. — Не могу терпеть... пожалуйста... дайте пописать... В отчаянии он пробует приподнять таз. Мышцы живота напрягаются, и ему удается слегка оторвать копчик от кушетки. Это движение немного меняет угол, и боль в кончике клитора на секунду становится чуть слабее. Но цена высока — щуп в уретре входит еще глубже. Лев чувствует, как он продвигается внутрь, достигая каких-то новых глубин, о существовании которых он не подозревал. — А-а-а! Глубже! — вскрикивает он. — Не надо глубже... я не то хотел... я не хотел глубже... о-о-ой... — таз падает обратно на кушетку, но щуп остается на новой глубине. — Теперь еще глубже... еще хуже... что же я наделал... Он лежит, тяжело дыша, чувствуя, как щуп заполняет его изнутри до самого предела. Каждое движение, каждое смещение этого чужеродного предмета отдается во всем теле. Боль в клиторе пульсирует в такт сердцебиению, и каждые несколько секунд из кончика выжимается новая капля молока, принося краткое, обманчивое облегчение. — Моя пися... — бормочет Лев без остановки. — Моя бедная пися... и там щуп... и тут болит... и молоко течет... и писать хочется... о-о-ох... зачем я пошел в это поле... зачем я хотел их увидеть... вот, увидел... теперь они во мне роются... Щуп снова начинает двигаться. Теперь он не просто скользит вперед-назад, а словно вкручивается, совершая вращательные движения при каждом толчке. Это ужасно. Это нестерпимо. Лев чувствует, как стенки уретры растягиваются, трутся, раздражаются до предела. Каждый микроскопический нерв внутри кричит. — Не крутите... не вкручивайте... — умоляет он, голос срывается на визгливые ноты. — Я не могу... не могу так... это ужасно... это невыносимо... о-о-ой... Он начинает дрожать. Мелкая дрожь переходит в крупную, мышцы сокращаются непроизвольно, но фиксаторы держат крепко. Лев дергается в ремнях, пытаясь отодвинуться, уползти, но каждое движение лишь меняет угол, и щуп внутри смещается, причиняя новый дискомфорт. Дыхание сбивается. Лев дышит часто, поверхностно, как собачка в жаркий день — короткие вдохи и выдохи со звуком. «Ха-ха-ха-ха» — вырывается из приоткрытого рта вместе со всхлипами. Он не кричит — крик требует сил, требует напряжения, а он уже вымотан до предела. Вместо крика из горла вырываются кряхтение, стоны, жалобное поскуливание. — У-у-у... м-м-м... ох-ох-ох... — мычит Лев в такт движениям щупа. — Глубже... не надо глубже... о-о-ой... там давит... там точка какая-то... а-а-а... Щуп находит новую точку внутри, давит на нее, и Льва простреливает электрическим разрядом. Ноги дергаются в фиксаторах, из глаз брызгают слезы. — Там! Не туда! — вскрикивает он. — Больно... нет, не больно... но ужасно... ужасно... моя пися... что вы там нашли... В ответ на это давление из кончика клитора вырывается целая струйка молока — больше, чем просто капли. Белая жидкость брызгает в воздух и оседает на животе Льва. Боль в клиторе на мгновение отпускает, и Лев выдыхает с облегчением, смешанным с новым унижением. — Молоко... опять молоко... — шепчет он, глядя на белую каплю на своем животе. — Хоть легче... хоть на секунду легче... а внутри все равно... о-о-ох... Щуп продолжает свое движение. Теперь он снова толкается вперед-назад, методично, неумолимо. Лев чувствует, как каждый миллиметр его уретры изучен, прощупан, растянут. Ощущение наполненности не проходит — он чувствует щуп постоянно, каждую секунду, каждое его микроскопическое движение. — Я чувствую... я все чувствую... — бормочет он. — Каждое движение... каждое... о-о-ой... как вы там... глубоко... моя пися... она вся занята... Позывы в туалет становятся нестерпимыми. Мочевой пузырь переполнен, раздражен, требует освобождения. Лев понимает, что еще немного — и он описается прямо на щуп, прямо на кушетку. Это добавляет к дискомфорту панический страх унижения. — Писать... сейчас писать буду... — хнычет он. — Отодвиньтесь... дайте пописать... не могу держать... о-о-ой... щуп мешает... я сейчас... Он тужится, пытаясь сдержаться, но это лишь усиливает давление на щуп внутри. Мышцы сжимаются вокруг чужеродного предмета, и Лев чувствует это каждым нервом. — Не сжимается... не могу не сжиматься... — стонет он. — О-о-ой... сейчас... сейчас... И в этот момент щуп совершает особенно глубокий толчок, достигая, кажется, самого мочевого пузыря. Льва простреливает спазмом, и он не выдерживает. Теплая моча вырывается наружу, омывая щуп, вытекая вокруг него по промежности, заливая кушетку. Это длится несколько секунд, и Лев чувствует, как вместе с мочой выходит напряжение, но на смену приходит жжение — моча раздражает и без того воспаленные ткани. — А-а-а... описался... — всхлипывает он. — Прямо на щуп... прямо на вас... о-о-ой... стыдно... но легче... чуть легче... Щуп на секунду замирает, словно давая телу справиться с мочеиспусканием. А затем продолжает. Теперь движения стали скользкими, моча служит смазкой, и это немного меняет ощущения — трение становится меньше, но ощущение инородности никуда не девается. Лев лежит, мокрый, липкий, дрожащий. Из кончика клитора продолжает сочиться молоко — медленно, капля за каплей. Боль там то затихает, то возвращается с новой силой. Щуп в уретре движется, и каждое движение отдается во всем теле. — Моя пися... — шепчет Лев, глядя в пульсирующий потолок. — Моя бедная пися... и тут щуп... и тут болит... и молоко течет... и мокро все... о-о-ох... — он замолкает на секунду, собираясь с мыслями. — Сколько можно... сколько вы будете... я уже устал... я больше не могу... Но щуп не останавливается. Он продолжает свое исследование, свое вторжение, свое невыносимое присутствие внутри самого интимного места Льва. А Лев продолжает лежать, раскрытый, беспомощный, и бормотать без остановки: — Мамочка... забери меня... я хочу домой... моя пися... она вся болит... и щекотно... и неприятно... о-о-ой... как же плохо... как же невыносимо... но я же сам хотел... сам пришел... теперь мучайтесь, Лев... терпите... о-о-ох... моя писюля... бедная... Гул в комнате не меняется. Время теряет значение. Есть только щуп внутри, боль в клиторе, капающее молоко и бесконечное, изматывающее бормотание Льва, который уже не знает, сколько прошло минут или часов, и будет ли этому конец вообще.