Чешуя против Шерсти

Утро в доме Андайн началось с Солнце уже поднялось, заливая комнаты тёплым светом, но никто не спешил вставать. Кошечки и собачки разошлись по домам ещё вчера, наказанные сидеть без прогулок. Перси, Сиссабель, Тату и Хлоп-хлоп спали в гостиной на раскладушках — Марта пустила их в пекарне, но сегодня они должны были прийти обратно. Альфис не спала. Она сидела за столом, перед ней лежал раскрытый блокнот, на экране ноутбука мерцали какие-то графики. Она что-то писала, стирала, писала снова. Кружка с чаем давно остыла. — А где Ондин? — спросил Азгор, спускаясь в гостиную. Альфис подняла голову. — Ушёл, — ответила она. — К порталу. У него есть незаконченные дела в Подземелье. — В Подземелье? — Азгор нахмурился. — Опять? — Он обещал вернуться к вечеру. — Окей, — кивнул Азгор и направился на кухню. Перси, который уже проснулся и делал вид, что спит, не выдержал. — А ПОЧЕМУ ЕМУ МОЖНО? — заорал он, вскакивая с раскладушки. — А НАМ НЕЛЬЗЯ?! Андайн, которая как раз зашла в комнату с чашкой кофе, посмотрела на него так, что Перси тут же сел обратно. — ПОТОМУ ЧТО ОН ЗНАЕТ ПОДЗЕМЕЛЬЕ, — рявкнула Андайн. — ОЧЕНЬ ХОРОШО ЗНАЕТ. У НЕГО ТАМ СВОИ ПЛАНЫ. И ЕМУ МОЖНО ТАМ БЫТЬ. ТЕМ БОЛЕЕ — ДУШИ ОН НЕ ТРОГАЕТ. — А почему? — спросил Тату, тоже проснувшийся. — Почему он их не трогает? Андайн вздохнула, поставила кружку на стол, села напротив. — Потому что они ему не нужны, — сказала она. — Он знает, для чего они. И души запрещено использовать монстрам, если это не исключительные случаи. — Какие исключительные? — спросила Хлоп-хлоп, поправляя очки. — Когда решается судьба всего Подземелья, — ответила Альфис. — Или когда... Она замолчала, посмотрела на свои записи. — Когда что? — спросила Сиссабель. — Когда монстр хочет понять, что такое быть человеком, — тихо сказала Альфис. — К тому же, — добавила она громче, — я поставила пароль на портал. Никто больше не войдёт без моего разрешения. — А Ондин знает пароль? — спросил Перси. — Ондин — мой ассистент, — ответила Альфис. — Конечно, знает. — Нечестно, — буркнул Тату. — Жизнь нечестна, — отрезала Андайн. — Завтракайте. И в пекарню. Марта ждёт. --- В это время в Подземелье было тихо. Ондин шёл по пустым коридорам Хотленда, мимо спящих механизмов и застывшей лавы. Свет от красных ламп падал на его доспехи, делая их почти чёрными. Копьё мерно покачивалось за спиной. Он дошёл до барьера. Белая комната, бесконечная, пустая. Колбы с душами стояли на своих местах: красная, синяя, зелёная, жёлтая, фиолетовая, голубая. И одна — пустая. Ондин подошёл к ней. Достал из-за пазухи седьмую — оранжевую. Она пульсировала слабым светом, как живое сердце. — Вот так, — сказал он тихо. — На своё место. Он положил душу в колбу. Она засветилась ярче, на секунду вспыхнула, и комната наполнилась оранжевым светом. Потом всё стихло. Душа успокоилась, замерла, как и другие. — Пора начать работу, — сказал Ондин. Он вынул оранжевую душу из колбы. Держал её в ладонях, чувствуя тепло, которое исходило от неё. Потом, не медля, вставил её в себя. Душа вошла в его грудь, как входит вода в песок. Ондин охнул, пошатнулся, схватился за край колбы. Всё тело горело, словно его бросили в лаву. Перед глазами мелькали картинки — чужие воспоминания, чужие чувства, чужая жизнь. Он не знал этого человека, не знал его имени, его лица. Но чувствовал его страх, его боль, его надежду. А потом всё прошло. Ондин выпрямился. Вдохнул. Выдохнул. Посмотрел на свои руки. Они были теми же — синими, сильными, с когтями. Но внутри что-то изменилось. Что-то новое, чужое, но не враждебное. — Теперь проверим, — сказал он. Он подошёл к манекену, который стоял в углу комнаты. Старый, потрёпанный, с нарисованной мишенью на груди. Ондин вытянул руку, сосредоточился. Душа внутри него откликнулась — и манекен окутался оранжевым светом. Ондин сделал шаг вперёд. Манекен отступил. — Так, — Ондин сделал ещё шаг. Манекен снова отступил. — Отталкивание. Сильное. На расстоянии. Он подошёл ближе, коснулся манекена рукой. Тот дёрнулся, будто его ударило током. — Реакция на прикосновение. Болезненная. Для противника. Он отступил, поднял руку. Манекен взлетел в воздух, замер, повис. Ондин опустил руку — манекен упал. — Контроль. Полный. На короткой дистанции. Он подошёл, поднял манекен, поставил на место. — Полезно, — сказал он. — Очень полезно. Он замер, прислушиваясь к себе. Душа пульсировала ровно, спокойно. Не сопротивлялась. Не пыталась вырваться. Будто ждала. — Спасибо, — сказал Ондин. — За доверие. Я не подведу. Он воткнул руку в грудь. Душа вышла легко, как выходит ключ из замка. Ондин положил её обратно в колбу, и комната снова засветилась оранжевым. Он достал блокнот, записал: «Свойства оранжевой души: · отталкивание на расстоянии; · реакция на прикосновение (болезненная для противника); · полный контроль на короткой дистанции». Он захлопнул блокнот, спрятал в рюкзак. Посмотрел на колбы. Шесть душ смотрели на него разноцветными огнями. Седьмая — оранжевая — светилась ярче всех. — До встречи, — сказал Ондин и пошёл к выходу. Он шёл по пустым коридорам Подземелья, и шаги его были тихими, но уверенными. Он знал, что сделал правильно. И знал, что когда-нибудь это пригодится. — Надо рассказать Альфис, — сказал он. — Потом. Когда всё закончится. Или когда только начнётся. Он вышел к порталу, набрал пароль. Синий свет залил комнату, и Ондин шагнул в него, оставляя Подземелье позади. Ненадолго. Всегда ненадолго. Он вернулся в дом, когда все уже сидели за столом. Монстры пили чай, обсуждали планы на день, делали вид, что ничего не случилось. Но Ондин знал: они ждали. Ждали его. Ждали новостей. Он сел на свободный стул, достал блокнот. Положил перед собой, открыл на нужной странице. — Я должен вам кое-что сказать, — начал он. — Это важно. И вы должны это знать. — Что случилось? — спросила Ториэль, отставляя чашку. — Вы же знаете Флауи? — спросил Ондин. — Этот сорняк? — Ториэль поморщилась. — Оно тварь. Без семьи, без корней. Родители этого цветка, наверное, ужасны. Мы ненавидим его. — Да, — кивнул Азгор. — Мы знаем. Ондин посмотрел на них. На Ториэль, которая всегда была доброй, всегда заботливой. На Азгора, который правил Подземельем с твёрдой рукой, но всегда мечтал о мире. На Андайн, которая сжала кулаки. На Альфис, которая замерла с чашкой в руках. На Санса и Папируса, которые перестали шутить. — Я скажу вам новость, от которой вы ахуете, — сказал Ондин. — Не выражайся, — машинально сказала Ториэль. — Извините, — Ондин помолчал. — У цветков нет родителей. Флауи — это Азриэль. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Что? — прошептала Ториэль. — Флауи — это Азриэль, — повторил Ондин. — Ваш сын. — Не может быть, — Азгор встал, опираясь на стол. — Азриэль погиб. Он рассыпался в прах. Мы сами видели. — Он рассыпался, но не исчез, — сказал Ондин. — Его прах попал на цветы, которые росли в замке. Те самые, жёлтые. Он возродился в них. Без памяти. Без души. Без всего, что делало его Азриэлем. — И ты знал? — голос Ториэль дрожал. — Ты знал и молчал? — Я не был уверен, — ответил Ондин. — Поэтому я взял остатки праха с тех цветов. И попросил Флауи... кое-как... дать мне свой листик. Я сделал анализы ДНК. И выяснилось, что это ваш сын. — ДНК? — переспросил Санс. — У цветка? — У Азриэля, — поправил Ондин. — У цветка, в котором он живёт. Это его тело. Его прах. Его сущность. Ториэль закрыла лицо руками. Азгор стоял, не в силах двинуться. — Почему ты не сказал раньше? — спросила Андайн. — Потому что не был уверен, — ответил Ондин. — Потому что боялся ошибиться. Потому что если бы я ошибся, это разбило бы им сердца. — А сейчас? — спросила Альфис. — Сейчас ты уверен? — Абсолютно, — Ондин положил блокнот на стол. — Все анализы здесь. Можете проверить. — Мы не учёные, — сказал Папирус. — Мы верим тебе. — Не надо верить, — ответил Ондин. — Надо знать. Поэтому я и сделал это. Ториэль подняла голову. Глаза её были красными, но она не плакала. — Он жив? — спросила она. — Наш сын жив? — Жив, — кивнул Ондин. — Но он не помнит. Не помнит вас. Не помнит себя. Он злой, потому что он один. Он страдает, потому что он заперт в теле цветка. Он делает ужасные вещи, потому что не знает, как ещё привлечь внимание. — Мы должны ему помочь, — сказал Азгор. — Мы и поможем, — ответил Ондин. — Но сначала надо, чтобы он узнал правду. Чтобы понял, кто он. Чтобы захотел стать собой. — Как? — спросила Ториэль. — Не знаю, — честно сказал Ондин. — Но мы что-нибудь придумаем. Андайн, которая всё это время молчала, вдруг встала и подошла к Ондину. — Так не вздумай учёным становиться, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Я тебя тренировала на стража. — Я и есть страж, — ответил Ондин. — Но страж должен знать правду. Иначе он не сможет защищать. — Умник, — фыркнула Андайн, но в голосе её не было злости. — Спасибо, — сказала Ториэль. — За то, что узнал. За то, что сказал. — Не за что, — ответил Ондин. — Это моя работа. — Твоя работа — копьём махать, — буркнула Андайн. — А я совмещаю, — усмехнулся Ондин. — Учись, — сказала она и подтолкнула его к двери. — А теперь иди в пекарню. Дети уже, наверное, всё тесто перепортили. — А вы? — А мы подумаем. Как сказать Азриэлю, что он Азриэль. — Удачи, — сказал Ондин и вышел. За его спиной Ториэль наконец заплакала. Азгор обнял её, и они стояли так, в окружении друзей, которые тоже плакали. Но это были слёзы надежды. Слёзы, которые смывают боль. И открывают путь к свету. — Ондин, — спросила Ториэль, когда он уже был в дверях. — Куда делась душа первого человека? Та, с которой всё началось? Душа Чары? Ондин остановился. Повернулся. — Это была душа седьмая, — сказал он. — Последняя. Та, которой не хватало. — И где она? — У Азриэля. Была. Когда он рассыпался... она исчезла. Растворилась. Или спряталась. Я не знаю. — И ты не пытался её найти? — спросил Азгор. — Зачем? — усмехнулся Ондин. — У тебя была одна человеческая душа. Душа Чары. С которой ты мог пересечь барьер. Взять её, выйти к людям, забрать шесть душ. Разве это так сложно? — Я король, — нахмурился Азгор. — Я самый умный. Я... — Самый умный? — перебил Ондин. — И что в итоге? Когда Чара умерла, душу взял не ты. Твой сын, Азриэль, поглотил её. Пересёк барьер. Пошёл в деревню. Положил тело Чары на цветы. А в итоге твоего сына забили какие-то людишки. И вы потеряли обоих детей. Зашибись, чё. Очень гениально. — Как ты смеешь? — Азгор встал. — А что смешного? — Ондин пожал плечами. — Если бы мне сказали это тогда, когда твой сын ещё не умер, я бы поглотил душу мёртвого человека. Пересёк барьер. Вернулся уже с шестью душами. И всё. Мы на свободе. — Когда это было? — тихо спросила Ториэль. — Давно, — ответил Ондин. — Но когда упал ещё один человек, ты решил хранить души в колбах. Ждать. Столетиями. У тебя есть душа. Этого хватило бы, чтобы пересечь барьер, добыть остальные. Но нет. Ты ждал, пока все упадут сами. И что в итоге? Седьмой человек не падает. — Довольно, — сказала Ториэль. Ондин замолчал. Посмотрел на неё, на Азгора, на всех, кто сидел за столом. — Я ухожу, — сказал он и вышел. — Че вы его не ругаете? — спросил Азгор. — Он же мне... — Он прав, — тихо сказала Альфис. — Что? — Азгор повернулся к ней. — По факту, он прав, — сказал Санс, вставая со стула. — Ты мог сделать это в любой момент. Но ты ждал. — Ждал чего? — спросил Азгор. — Ждал, пока всё само решится. Пока кто-то другой сделает за тебя. Пока судьба смилостивится. Судьба не смилостивилась. Пришлось ждать сотни лет. И ждать до сих пор. — Азгор, — начал Папирус, но Азгор поднял руку. — Я понял, — сказал он. — Я понял. Ондин тем временем шёл к порталу. — Я устал это ждать, — сказал он. — Хватит. Он вошёл в Подземелье. Пустые коридоры, спящие механизмы, тишина. Он дошёл до барьера. Колбы стояли на своих местах. Шесть душ. Седьмая — пустая. — Хватит ждать, — повторил Ондин. Он подошёл к колбам. Взял одну. Синюю. Поглотил её. Душа вошла в его грудь, как вода в песок. Тело содрогнулось. Ондин почувствовал, как меняется — не внешне, нет. Внутри. Сила, холод, контроль. Гравитация подчинилась ему. — Теперь, — сказал он и пересёк барьер. Свет ослепил его на секунду. А потом он оказался снаружи. В мире людей. В деревне, которая была рядом с горой Эботт. Он увидел человека. Мужчину, который шёл по тропинке, нёс корзину с яблоками. — Прости, — сказал Ондин. Удар. Мужчина упал. Душа его вышла из тела, светясь оранжевым. Ондин поймал её, не дал исчезнуть. — Седьмая, — сказал он. Он вернулся в Подземелье. Прошёл через барьер, положил оранжевую душу в пустую колбу. Потом вынул из себя синюю, вернул на место. Колбы засветились все семь. Красная, синяя, зелёная, жёлтая, фиолетовая, голубая, оранжевая. Они пульсировали в такт, как одно сердце. — Всё, — сказал Ондин. Он вышел из портала, вернулся в дом. Все смотрели на него. — Что значит — всё? — спросил Азгор. — Я собрал все души, — ответил Ондин. — Так быстро? — Азгор встал. — Как? — Не тупи, — сказал Ондин. — Я поглотил одну душу. Пересёк барьер. Забрал душу у человека. Седьмую. Положил в колбу. Вернул ту, что взял. Это просто. Ты даже этого сделать не смог. Он подошёл к столу, взял блокнот, записал что-то. — Теперь пора барьер разрушать, — сказал он. — Как? — спросила Ториэль. — Всеми семью, — ответил Ондин. — Вместе. — Но мы не знаем как, — сказал Азгор. — Зато я знаю, — Ондин закрыл блокнот. — Я всё узнал. Изучил. Записал. Пока вы ждали, я делал. — И давно ты всё это знал? — спросила Андайн. — Давно, — ответил Ондин. — Но вы не спрашивали. — Почему не сказал? — Потому что вы не были готовы. Потому что сами должны были догадаться. Потому что если бы я сказал, вы бы не поверили. Или поверили, но не поняли. Или поняли, но испугались. — А сейчас? — спросила Ториэль. — Сейчас вы готовы, — сказал Ондин. — Потому что у вас нет выбора. Он повернулся к выходу. — Завтра утром идём к барьеру. Все. Без исключений. — А ты? — спросил Санс. — А я буду готовить, — ответил Ондин. — Готовить вас к свободе. Он вышел. В доме было тихо. Только часы тикали, и где-то вдалеке пела птица. — Он прав, — сказал Санс. — Мы ждали слишком долго. — И он всё это время знал, — добавила Альфис. — И молчал, — кивнул Папирус. — Потому что мы не хотели знать, — сказала Андайн. — Потому что мы боялись. — А теперь? — спросил Азгор. — А теперь у нас нет выбора, — ответила Ториэль. — И это хорошо. Они сидели за столом и смотрели в окно. Завтра всё должно было измениться. Навсегда. Или не навсегда. Но они были готовы. Впервые за сотни лет. — Хреновый из тебя король, — сказал Санс, не глядя на Азгора. Азгор вздрогнул, будто его ударили. Он сидел за столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрел в одну точку. Ториэль молчала рядом. Андайн скрестила руки на груди и смотрела в окно. Альфис вертела в руках блокнот Ондина, который тот оставил на столе. Папирус стоял у стены, не зная, куда себя деть. — Почему Ондин это сделал за тебя? — спросил Санс, и голос его был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я не знал, — ответил Азгор. — Не знал? — переспросила Андайн, поворачиваясь. — Ты король. Ты должен знать. — Я думал, что нужно ждать. Что души соберутся сами. Что кто-то придёт и... — И что? — перебила Альфис. — И решит всё за тебя? Как Чара? Как Азриэль? Как Ондин? — Я... — Ты ждал, — сказала Ториэль тихо. — Ты всегда ждал. — А что мне было делать? — голос Азгора дрогнул. — Я король. Я должен заботиться о своих подданных. Я не мог рисковать. Не мог... — Не мог? — Андайн шагнула вперёд. — А мы могли? Мы могли ждать? Годами? Десятилетиями? Сотнями лет? Мы ждали, пока ты решишься. Ждали, пока ты сделаешь хоть что-то. А ты не сделал ничего. — Я сделал! Я создал стражу! Я... — Ты создал стражу, чтобы ловить детей, которые падают в Подземелье, — перебил Санс. — Чтобы запирать их. Чтобы ждать, пока они умрут. Или пока кто-то другой умрёт за них. — Я не хотел! — Но ты сделал, — сказала Ториэль. — Ты сделал это. А теперь наш сын — цветок, который ненавидит всех. А наш народ — заперт в горе, потому что ты боялся. Потому что ты ждал. — А Ондин не ждал, — добавила Альфис, открывая блокнот. — Он изучал. Он записывал. Он искал способы. Он нашёл. За то время, пока ты ждал. — И что мне теперь делать? — спросил Азгор. — Ничего, — ответил Санс. — Ондин уже всё сделал. Тебе осталось только пойти с нами к барьеру. И сказать спасибо. — Спасибо? — А что? — спросила Андайн. — Ты хотел быть героем? Слишком поздно. Герой уже есть. Он сейчас в пекарне. С тестом. — Он не герой, — тихо сказал Азгор. — Он просто... — Просто сделал то, что должен был сделать ты, — закончила Ториэль. — То, что должен был сделать король. Она встала, подошла к окну. За стеклом уже темнело. В городе зажигались огни. — Завтра мы разрушим барьер, — сказала она. — И выйдем наверх. В мир, который нас не ждал. И который мы не знаем. И это будет страшно. Но Ондин знает, что делать. Он всё узнал. Он всё записал. Он всё сделал. — А мы? — спросил Азгор. — А мы будем рядом, — ответила Ториэль. — И будем благодарны. За то, что кто-то сделал за нас то, что мы не смогли. — Хреновый из тебя король, — повторил Санс. — Но, может, ты будешь хорошим человеком. Когда мы выйдем наверх. Азгор опустил голову. Он не плакал — короли не плачут. Но на душе у него было тяжело. Тяжелее, чем за все эти годы. — Почему Ондин? — спросил он. — Почему не я? — Потому что он не ждал, — ответила Андайн. — Потому что он видел, что нужно делать. Потому что он не боялся ошибиться. Потому что он любит этот мир. Больше, чем мы. — И потому что он — это он, — добавила Альфис. — И он — это не ты. Они сидели в тишине, и каждый думал о своём. Азгор — о том, что мог сделать, но не сделал. Ториэль — о сыне, который стал цветком. Андайн — о брате, который оказался умнее всех. Санс — о том, что иногда лень — это просто лень. А не мудрость. — Завтра, — сказал Азгор. — Завтра мы всё исправим. — Не всё, — ответила Ториэль. — Но начнём. За окном зажглись звёзды. Они были далёкими, холодными, но их свет пробивался сквозь тьму. Как надежда. Как правда. Как Ондин, который в это время месил тесто в пекарне, улыбался и думал о том, что завтра всё изменится. Навсегда. Или не навсегда. Но это уже не важно. Главное, что они перестали ждать. И начали делать. Все пришли в Подземелье. Утро было тихим. Никто не спал. Никто не говорил. Они шли по пустым коридорам, мимо спящих механизмов и застывшей лавы. Шли молча. Каждый думал о своём. Азгор — о том, что мог сделать, но не сделал. Ториэль — о сыне, который стал цветком. Андайн — о брате, который оказался умнее всех. Санс — о том, что иногда лень — это просто лень. Папирус — о макаронах. Альфис — о том, что у неё в блокноте. Они дошли до барьера. Ондин стоял перед белой стеной, раскинув руки. Копьё его лежало на полу, ненужное. Доспехи были сняты. Он стоял в простой одежде, босиком, и смотрел на барьер, который отделял их от свободы сотни лет. — Ты готов? — спросила Андайн. — Готов, — ответил Ондин. Он взял семь душ. Красную, синюю, зелёную, жёлтую, фиолетовую, голубую, оранжевую. Они засветились в его руках, замерцали, запели. Он поглотил их. Тело его изменилось. Доспехи выросли сами собой, сияющие, белые, с золотыми узорами. Волосы его стали длиннее, засветились, как пламя. Глаза стали белыми, без зрачков, и в них отражались все семь цветов. Он поднял руки к барьеру. Свет ударил из его ладоней. Огромный, ослепительный, он заполнил всё пространство. Белая стена треснула, пошли паутиной, разлетелась. Яркая вспышка ослепила всех на секунду, и когда зрение вернулось... Барьера не было. Только пустота. Только небо. Настоящее, голубое, с облаками. И солнце, которое они не видели сотни лет. — Всё, — сказал Ондин, и голос его был обычным. Он стоял без доспехов, в простой одежде, босиком. Души исчезли. — А где души? — спросил Азгор. — Исчезли, — ответил Ондин. — Потому что барьер разрушен. Они больше не нужны. — Они... исчезли? — переспросила Ториэль. — Навсегда? — Навсегда, — кивнул Ондин. — Они сделали то, для чего были предназначены. Освободили нас. — А люди? — спросил Санс. — Которые были в колбах? Их души? — Они свободны, — ответил Ондин. — Они ушли туда, куда должны были уйти. В мир, где нет боли. Где нет ожидания. Где нет гор. — И наш сын? — спросил Азгор. — Азриэль? Ондин посмотрел на цветок, который рос у края обрыва. Жёлтый, одинокий, он качался на ветру. — Он тоже свободен, — сказал Ондин. — Если захочет. — А если нет? — Тогда будет расти здесь. Ждать. Пока кто-нибудь не придёт. И не скажет ему правду. Они вышли наверх. В мир, который их не ждал. В небо, которое было слишком большим. В свет, который слепил. — Пойдёмте попрощаемся, — сказала Ториэль. — С теми, кто ждал нас внизу. Они вернулись в город через портал. На площади уже шёл фестиваль. Гирлянды, музыка, смех. Будто ничего не случилось. Будто они не уходили. Будто барьер не пал. Дина стояла у сцены, раздавала детям воздушные шары. Увидела Андайн, подошла. — Будете праздновать? — спросила она. — Нет, — ответила Андайн. — Мы уходим. — Куда? — спросила Хлоп-хлоп, подбегая. — Домой, — сказала Андайн. — Барьер разрушен. Мы свободны. — Как разрушен? — спросил Мелкий, вылезая из-за спины Спайка. — У вас же шесть душ было, а не семь. Нам Сиссабель рассказывала. — Семь, — сказала Альфис, доставая блокнот. — Семь душ. Красная, синяя, зелёная, жёлтая, фиолетовая, голубая и оранжевая. — Откуда седьмая? — спросил Перси, подходя ближе. — Седьмая была у того человека, который жил у горы, — ответила Альфис. — Того, кто видел, как Азриэль нёс тело Чары. Того, кто бросил первый камень. — И что? — спросил Тату. — И он ждал, — сказала Альфис. — Ждал, когда кто-то придёт и заберёт его душу. Ждал, когда его смерть станет не напрасной. — И кто пришёл? — спросила Сиссабель, хотя уже знала ответ. — Ондин, — ответила Альфис. — Ондин пришёл. Он забрал душу. Он разрушил барьер. Он освободил нас. — А что стало с тем человеком? — спросил Рэй. — Он свободен, — ответила Андайн. — Как и мы. Они стояли на площади, и вокруг них шумел фестиваль. Люди танцевали, смеялись, не зная, что произошло. Не зная, что мир изменился. Не зная, что монстры вышли на свободу. — Мы будем скучать, — сказала Сиссабель. — А мы — нет, — ответила Андайн. — Потому что мы теперь всегда рядом. Наверху. На свету. Она посмотрела на небо. Солнце светило ярко, и оно не слепило. Оно грело. Оно было настоящим. — Пора, — сказал Азгор. — Пора, — кивнул Ондин. Они пошли к порталу. За ними тянулись монстры. Много. Все, кто был в городе, все, кто ждал, все, кто верил. — Прощайте, — сказала Андайн, оборачиваясь. — До свидания, — ответила Сиссабель. — До встречи, — добавил Тату. Андарйн улыбнулась. Впервые за долгое время. По-настоящему. И шагнула в свет. За ней — все остальные. В новый мир. В новую жизнь. В свободу.