"Все так, как и должно быть" [ПРОДОЛЖЕНИЕ]

В четверг с утра зарядил дождь — не весенний и робкий, как в прошлый раз, а нормальный, тяжёлый, с намерением. Вода барабанила по подоконнику и затекала под раму, и Ди обнаружил это только тогда, когда тетрадь на столе стала влажной по краю. Он закрыл окно. На уроке истории учительница рассказывала про промышленную революцию, и Ди слушал вполуха — не потому что неинтересно, а потому что в голове фоном шло что-то своё, такое же монотонное и непрерывное, как дождь за стеклом. Он записывал тезисы аккуратным почерком, левой рукой, — правая под партой лежала тихо, и напульсник за неделю превратился в привычку, как ключи в кармане. Лиф передала ему записку на листке в клеточку. Там было нарисовано существо с большими ушами и подписано «это ты». Ди перевернул листок и написал «не похоже, у меня нормальные уши» и вернул обратно. Через минуту пришёл ответ: «ты не видел себя сзади». Он почти засмеялся, но сдержался — учительница смотрела в его сторону. После школы он поехал через весь город на автобусе, с пересадкой, потому что трейлер стоял у чёрта на куличках, как всегда, и это занимало сорок минут плюс десять пешком. Дождь к этому времени чуть присмирел — не прекратился, просто устал. Ди шёл по мокрой дорожке вдоль забора, поддевая носком бота лужи, и не думал ни о чём конкретном. Это было редкое и приятное состояние — голова пустая, ноги идут сами, в ушах музыка, и впереди что-то, ради чего стоило тащиться через весь город. Трейлер стоял там же, где всегда. Свет горел. Ди постучал. — Открыто! — откликнулся Чес изнутри, и уже по этому единственному слову было слышно, что он в хорошем настроении. Такой голос у него бывал, когда он нашёл что-то интересное или когда выспался — редко, но бывал. Ди вошел, стряхивая капли с кожанки. Чес стоял у стола и разворачивал что-то в плотной бумаге, аккуратно, двумя руками, явно наслаждаясь процессом. Пластинка. Та самая, наверное. — О, дарова, — он кинул взгляд через плечо. — Намок? — Немного. — Там полотенце где-то, — неопределённый взмах рукой в сторону полки. — Не то, которое на полу. — Разберусь. Ди нашёл полотенце — чистое, даже сложенное, что было неожиданно, — вытер голову и устроился на краю дивана, наблюдая, как Чес разворачивает последний слой бумаги. Пластинка была старая — это было видно по цвету конверта, по шрифту названия. Чес держал её так, как держат вещи, которые долго искали, — двумя руками, с лёгкой торжественностью и смущением от собственной торжественности. — Покажи, — сказал Ди. Чес развернул к нему. Группа, которую Ди не знал — какие-то восьмидесятые, судя по обложке. Четыре силуэта на фоне чего-то расплывчато-городского. — Слушал их когда-нибудь? — Нет. — Поставлю потом. — Чес бережно убрал пластинку к остальным и, пошкрябав затылок, повернулся. — Ну, как пальцы? — Нормально. — Покажи. Ди протянул левую руку — не сразу сообразив, — и поймал на себе короткий взгляд Чеса, скользнувший по запястью и ушедший обратно к пальцам. Тихо. Без акцента. Мужчина осмотрел подушечки. — Мозоли держатся, хорошо. — Он сразу отпустил. — Давай гитару. Сегодня Чес учил его переходам — от одного аккорда к другому, плавно, без паузы. Это оказалось отдельной наукой, никак не связанной с умением брать аккорд вообще. Ди злился ровно столько, сколько требовалось, чтобы начало получаться, и ни секундой дольше. — Вот, — Чес показал медленно, потом ещё раз — быстрее. — Видишь, не рука двигается, локоть. Рука за ним. — Локоть? — Локоть ведёт. Попробуй. Ди попробовал. Получилось грязно, но уже с пониманием — в каком месте грязно и почему. — Ещё раз. Лучше. — Ещё. Совсем чуть-чуть хуже, чем предыдущий, но Чес удовлетворённо прищурился. — Вот так. Запомни ощущение. Они занимались долго — дольше обычного, незаметно. Дождь за окном то останавливался, то начинался снова. Где-то на третьем чайнике Ди поймал себя на том, что сидит расслабленно — не напряжённая спина, не закрытые плечи, — и это стало таким естественным, что он почти испугался, насколько. Почти. — Слушай, — сказал он, когда гитара уже лежала рядом и они просто сидели с чаем. — Ты тогда сказал, что знаешь, почему отец может говорить про талант. — Пауза. — Что имел в виду? Чес подул на чашку. — Ну, — он помолчал, подбирая. — Глэм — хороший музыкант. Всегда был. И для него это — серьёзно, понимаешь? Не просто хобби. — Это я знаю. — Для него это язык. — Чес посмотрел куда-то в угол. — Он, наверное, хотел с тобой на этом языке говорить. А ты не захотел учить. — Короткая пауза. — Это больно, чувак. Когда тебя не слышат на родном. Ди сжал чашку. — Он сам не слышит. — Знаю. — Нет, ты не знаешь, — тихо, но с нажимом. — Ты видишь его снаружи. Чес кивнул медленно. Не соглашаясь — просто принимая. — Ты прав, — сказал он. — Снаружи. Ты ближе. Это прозвучало без иронии. Ди посмотрел на него — и в мужчине не было никакого желания спорить или учить. Просто констатация. — Тогда не говори мне, каково ему, — сказал Ди. — Не буду. — Чес поставил чашку. — Но я скажу тебе одну вещь, ладно? Одну, и потом завязываю. Ди не ответил, что Чес расценил как разрешение. — Злиться — нормально. То, что ты злишься — это правильно. Не засовывай это обратно. Пальцы Ди тихо постучали по кружке. — Я не засовываю. Чес посмотрел на него — долго, с той самой манерой, которую Ди ненавидел. Когда смотрят и не уходят. — Ди. — Что. — Я видел людей, которые засовывают. — Он не продолжил, но взгляд не убрал, и в нём было что-то такое — тихое, устойчивое, — что у Ди перехватило горло совершенно без предупреждения. Он отвернулся к окну. За стеклом лужа отражала оранжевый уличный фонарь — колыхалась от ветра, дробила свет на мелкие куски и снова собирала. — Я в порядке, — сказал Ди. Стандартно. Механически. — Угу, — ответил Чес так же нейтрально. Но не убрал взгляд ещё несколько секунд. Потом встал, загремел чем-то на полке и поставил пластинку на проигрыватель. Игла коснулась пластинки с тихим шорохом, и комната наполнилась звуком — хриплым, живым, немного нечётким по краям, как бывает только у старых записей. — Ну вот, — сказал Чес, садясь обратно. — Слушай. Ди слушал. Музыка была из тех, где гитара говорит больше, чем слова — медленная, тёмная, с каким-то долгим выдохом внутри каждой фразы. Ди не понял бы её год назад. Сейчас — почти понимал. Слышал, где переход, где рука ведёт за локтем, где музыкант специально берёт немного мимо — чтобы было больнее и честнее. Чес сидел и смотрел в одну точку, и лицо у него было спокойным и немного далёким. Таким, когда человек не грустит — просто помнит. — Хорошая, — сказал Ди тихо. — Угу. — Ты её давно искал? — Лет пятнадцать. Ди повернул голову. — Пятнадцать лет одну пластинку? — Ну, — Чес чуть повёл плечом. — Она не просто пластинка. Он не объяснил, что именно. И Ди не спросил — потому что это было не нужно, и потому что музыка ещё играла, и в маленьком трейлере с оранжевым светом и дождём снаружи было такое особое молчание, в которое не хочется лезть словами. Когда пластинка закончилась, игла тихо шуршала в конце дорожки, и Чес не сразу встал её снять. Они сидели ещё немного — Ди с ногами на диване, Чес вполоборота к проигрывателю — и это было совершенно нормально. Потом Чес встал, снял иглу и, не оборачиваясь, сказал: — Есть хочешь? — Не откажусь. — У меня там что-то с рисом. Не уверен, что съедобно. — Посмотрим. Оказалось съедобно. Даже неплохо. Уже у двери Ди надевал куртку и думал о том, что сорок минут на автобусе поздно вечером — это, конечно, не проблема, но и удовольствия мало. Чес убирал тарелки. — Чес. — М. — Ты тогда сказал — ты видел людей, которые засовывают. — Он не смотрел на мужчину, застёгивая верхнюю пуговицу. — Это ты про себя тоже? Тишина. Потом звук поставленной тарелки. — Тоже, — сказал Чес. Ди кивнул, не поворачиваясь. — Ладно. — Ладно, — повторил Чес. На пороге уже, под мелким дождём, Ди обернулся: — В следующий раз поставишь ещё что-нибудь? Чес прислонился к косяку, скрестив руки. — Приходи — поставлю. Ди спустился по ступенькам. Мокрая трава холодно прошлась по щиколотке над ботинком, и он ускорился, засунув руки в карманы, и шёл быстро, не оглядываясь, и думал о том, что пятнадцать лет искать одну пластинку — это либо очень странно, либо очень понятно. И что, наверное, это одно и то же.