Золотой пояс

      Мужчины-эвенки могут выбрать себе невесту несколькими способами, и все они - разные. Первый - обмен невестами: семьи заранее договариваются между собой и меняются подросшими дочерьми для образования двойного брачного союза. Второй - при завоевании каких-либо земель воины берут себе невесту побеждённого народа и насильно уводят её жить в чум. Третий - "пробный брак": девушка уходит в чужой чум и в течение трёх лет выполняет обязанности преданной жены. Если семья остаётся ей довольна - организуют свадьбу.       Четвёртый способ - просто подойти к женщине и прикоснуться к её обнажённой груди

***

      Наверное, я не должен был жаловаться на Судьбу. Всё могло быть и хуже.       Но было - именно так.       Мало что припоминается мне с того дня, когда пришлось покинуть родную деревню. Я отчётливо помню обрывки событий, будто сюжеты в истёртых гравюрах: что-то видно хорошо, а что-то замазано многолетней грязью и сожжено навеки. Они врезались в память так, что их оттуда уже ничем не вытравишь. Возможно оно и к лучшему, а возможно - только мешает мириться со своей участью.       Я помню, как в одной сорочке выбежал на крыльцо нашего дома - без ботинок, босыми ногами прямо на просёлочную дорогу. Небо плакало небольшим дождём, который обещал разойтись в скором времени, и дорогу развезло; я по щиколотку утопал в грязи, но продолжал идти к калитке, потому что звуки, которые раздавались с улицы, пугали. Помню шум, крики, которые заставили меня выбежать; деревню охватил пожар, шапками пляшущий на покатых крышах избушек. В землю то там, то тут падали стрелы, горящие на наконечниках и шипящие при столкновении с землёй. Вокруг хаотично скакали кони, а на них были всадники, настоящие воины в шлемах и броне, да с тиснением, таким диковинным, что даже в книгах редко можно было встретить. Какая-то лошадь с безумным ржанием пронеслась в миллиметре от моей растрёпанной головы и я вскрикнул, отшатнувшись. Воины проносились мимо по лужам из грязи, подскакивали к нашим соседям и знакомым, к мужчинам и женщинам, безжалостно орудовали копьями, протыкая тела и оставляя их бездыханными. Страх сковал всё моё тело, заставляя остолбенеть, я беспомощно захватал воздух ртом и ощутил горячие душащие слёзы ужаса. Хорошо это было или нет, но меня в тот момент никто из врагов не заметил, и я чудом остался жив.       Истошный визг наших женщин до сих пор стоял в ушах. Откуда-то со спины закричала моя матушка: она появилась вовремя, как раз когда нас, беспомощно стоящих на просёлочной дороге, заметили несколько бесчинствующих всадников. Матушка схватила меня за плечи, прямо-таки впилась в них пальцами, и втянула меня назад в дом. Она плакала и уговаривала нас не двигаться. Но, по-моему, уговоры её не сработали; все переполошились в один миг, и совсем скоро мы услышали, как ломятся в дверь. Этот стук отзывался в стуке моего сердца, настолько явно я его помню.       А потом что-то случилось, всё смешалось, и меня вытолкнули в загон к свиньям через чёрный ход. Голос матери был последним, что я слышал в этой деревне; она билась в истерике, вырываясь из чужих рук, и кричала: "Беги, со всех ног беги, Серёженька!..". А потом кто-то затянул её обратно в дом.       И я побежал.       Сначала спотыкался. Ноги вязли в деревенской грязи, затем грязь сменилась на влажную почву, чернозём, а следом прибавились камни, сучья и кустарники малины. Я добежал до лесной чащобы и сразу же углубился в лес. Грудь очень болела; была поздняя весна, и прохладный утренний воздух мешал дышать. Я сбивал ноги в кровь и старался давить на грудину руками, чтобы было не так больно, но это не помогало. Сырая кора деревьев скользила под пальцами: я хватался за неё, чтобы оттолкнуться и пробежать ещё дальше, вперёд, хотя бы на несколько аршинов. Глаза почти ничего не видели из-за холода и слёз. Несколько раз я настолько переставал ориентироваться в пространстве, что влетал в какие-то кусты, и шипастые ветки больно хлестали меня по лицу. Рыдания сковывали горло, сжимали его тисками; было невозможно дышать. Дрожа и прижимаясь к высокой сосне, я остановился, чтобы перевести дух, и тут на меня сверху надели холщовый мешок.       Дальше помню гнетущую темноту. Не знаю, терял ли я сознание, но открыл глаза уже лёжа на коне: меня перекинули через его круп и согнули пополам. В таком положении мы и скакали. На спине лежала чья-то тяжёлая рука, придерживая, чтобы я не свалился вниз; лошадь двигалась быстро, словно за нами тоже была погоня. Я с трудом успевал хватать ртом воздух: мешок был перевязан на шее верёвкой и грубо натирал мне кожу       Сколько мы так проехали - одному Богу известно. По ощущениям не слишком долго, но достаточно для того, чтобы истерзанные ступни и запястья мои окоченели, голова закружилась, а живот заболел от постоянных толчков снизу вверх. Лошадь фырчала, втаптывая копыта во влажную после дождика землю, а всадник ехал молча, словно призрак.       С каждой маленькой встряской становилось всё невыносимее. Кровь продолжала приливать к голове, и я подумал уже, что дольше поездки не вытерплю и на лошади же и окочурюсь, но тут всадник куда-то резко свернул, рука его сильнее вдавила меня в лошадиную спину, и мы наконец остановились.       Меня сняли с крупа животного и без особых церемоний швырнули вниз. Голые колени увязли в земле, и я на удивление спокойно подумал, что полупрозрачная сорочка, наверное, ужасно перепачкалась - надо бы попросить матушку её отстирать. А потом подумал: как же она её отстирает, если матушки у меня теперь нет, семьи тоже, а дом объят огнём и стоит неизвестно где, и горло моё опять стиснули слезливые спазмы.       Руки и ноги горели от холода. Сзади вдруг потянули, верёвка впилась в шею, и я со странным блаженством подумал: вот он каков, мой конец. Скоропостижный, жутковатый и недостойный молодого невинного юноши из безымянной деревеньки на Дальнем востоке. Раньше я, забавляясь с отцовским клинком на лугу, думал, что умру как-нибудь величественно. К примеру, кто-то подсыпет мне яд в изысканный кубок с золотым тиснением или, может, натравит неверную свиту. Или любимая заколет в спальне кинжалом, вонзив его прямо в сердце... Мыслей о тихом похищении и утяжке посреди леса и в помине не возникало. Но верёвка на шее вдруг ослабла, мешок свободно потянули вверх, и я вновь судорожно захватал ртом воздух. Оказалось, его всего лишь развязывали.       Тусклый свет полоснул по векам. Я сощурился, всхлипывая и вертя головой по сторонам. Жалко, наверное, выглядел, но в тот момент, скованный паническим страхом, я об этом совсем не думал. Детали по бокам поля зрения начали приобретать чёткие очертания, сияние с краёв исчезло. Я сидел на аккуратно вырубленной поляне, гладкой и чёрной, как и вся земля в округе. Вдали ровным полукругом стояли чу́мы*, рядком огибая весь пролесок.       И только сейчас глаза мои наконец заметили самую главную деталь: эвенки. Настоящие эвенки, их было много, они точками бродили между деревьями и чумами, и, кажется, вели свою обычную жизнь. Где-то шёл дымок от костров и только что приготовленной пищи, резвились дети, женщины разделывали ножиками дичь, и общий дух Жизни охватывал это стойбище своим животворящим крылом.       Я знал, кто это, потому что в детстве много про них читал. Да что там в детстве: у меня почти всю мою сознательную жизнь были книги только про эвенков, про их быт и особенности. Коренного жителя этого народа и его повадки я мог бы описать по памяти в три ночи, разбуди только. Это что же получалось, никакие они не мирные? Кровожадные убийцы, напавшие на мою семью и схватившие меня в плен?       - Что же это... - начал я с дрожащим гневом и тут же осёкся; стоящий сзади воин ударил меня по голове и начал ругаться на своём языке.       - Симурга!* - вдруг грозно приказал ему кто-то.       Тогда я наконец прекратил озираться, посмотрел вперёд и увидел Главного Шамана       Одежда эвенков - первый ключ, который помогает разгадать, к какому из слоёв общины принадлежит человек. У всех обязательно должны быть унты, парка, ободок на голову - они зовут его дэрбэки - и нагрудник, но шаманы отличаются. Одежда их более узкого кроя и наряднее; расшита бисером, сушёными цветами и разноцветными нитками вместо обычных, блёклых. А в дэрбэки закреплены перья, чтобы подчеркнуть величественность этих людей.       В таком обличье передо мной и стоял шаман.       На шум с краёв пастбища начали стекаться любопытные эвенкийки. Поселение вдруг умолкло, каждый житель обратил на разворачивающуюся сцену внимание. Солдат позади меня присел рядом на одно колено и покорно склонил голову; я же тряхнул своей, рыжей, и попросил, не надеясь на то, что поймут: - Отпустите меня!..       Шаман неспеша приблизился. Потянул вниз руку, обвязанную кожаными шнурками, опустил и залез под сорочку. Я вскрикнул, дёрнулся испуганно, но вставший с колен воин вцепился руками мне в плечи, не давая двинуться, и шаман прикоснулся ладонью к быстро вздымающейся груди. Он поднял голову и что-то сказал воину, перекинулся с ним несколькими фразами, что-то выясняя. Нахмурился. Затем убрал руку из- под моей сорочки, отошёл на пару шагов и произнёс на чистом русском без акцента: - Красив. Будешь жить со мной.       На их языке это означало венчание.       Я вытаращился на него. Оледеневшие ноги словно приросли к земле.       Я ничего не понимал.       По их обычаям жениться можно было на девушках, на женщинах, в конце концов на знакомых из рода, с которым у вас тёплые отношения. Девушка могла годами жить у семьи, пока те не решат, что довольны её работой, она должна была заслужить у них право быть в семейном чуме, но что происходило сейчас? Я же читал об этом, читал о многих способах принять подвенечный наряд у алтаря. Он принял меня за девушку? Нет, он же сказал "красив". Ошибка в русской речи? И быть не могло, он даже без акцента говорит. Как же тогда...       Тут стало по-настоящему страшно.       - Отпустите! - Опять заверещал я, но шаман уже не слышал: развернулся и пошёл к своему чуму.       А меня взяли под мышки, брыкающегося, с перебитыми ногами и отчаянно голосящего, и поволокли вслед за ним.