Золотой пояс

- Серёжа, не мучай мать, ложись спать.       Женщина поправила простынь на детской кровати и подоткнула одеяло под худенькое тельце; Серёжа её совсем не слышал, лёжа на спине с книгой. Он зачитывался литературой, которая сейчас интересовала гораздо больше, нежели романы или детективы. Большая свечка на прикроватной тумбочке под этим углом идеально отбрасывала свет на страницы, и он захныкал недовольно, когда матушка попыталась отнять у него книгу. - Постой, я дочитаю! - Что там такого интересного? - Недовольно сказала женщина. Подтолкнула его в бок, легла рядом, помогая держать увесистый томик. - Женитьба у эвенков? - Да! Представляешь, эвенки договаривались о женитьбе между родами, как только их дети появлялись на свет. Но не всегда: были и случаи, когда женщин другого народа могли привести в чум. А наряды у невест какие красивые... Хочу быть невестой эвенка! - Ох, Серёжа, невестой тебе точно быть не надо... - покачала женщина головой. Серёжа посмотрел на неё с обидой, и она сказала примирительно: - Будь лучше женихом.

***

- Отпустите, отпустите меня! – Я забился в руках воина, дёрнулся куда-то вбок и поджал ноги, чтобы помешать ему донести меня до чума, но все старания были бесполезны: руки его держали мои плечи крепко, словно клещами – уголёшки, и он только выше поднял меня над землёй, чтобы брыкающиеся ноги не мешали тащить дальше.       Грубая оленья кожа, наслоенная на составленные конусом прутья чума, больно ударила по плечу. Меня наконец опустили на землю. Шаман чего-то ждал, сложив руки на груди. Придирчиво осматривал, скользил глазами по моему телу – взгляд его был равнодушен и спокоен. В глубине зрачков притаился непонятный блеск. Я даже не смотрясь в зеркало знал, кого он видит. Напуганную невесту. Всю грязную, в оборванной сорочке - только что сбежавшую из своей родной деревни, которая стёрта с лица земли их стараниями. Больше всего я хотел знать, о чём он сейчас думает.       Шаман хрипло крикнул: - Овкат элми ичидэм*.       И, словно отмерев, я рванулся к нему. - Я вам не нужен, отпустите! Я же сбегу, слышишь меня?       Видимо, шамана наконец тронуло моё поведение. Он закатил глаза, а потом оторвал мои руки от меха на своём плаще, вцепился в запястья пальцами и вдавил меня в деревянную стенку чума. Я заверещал пуще прежнего, начал умолять его отпустить меня, и тут он поднес к моему горлу нож. Невесть откуда взявшееся костяное лезвие упёрлось в кожу, а руки его даже не дрогнули. Я захватал ртом воздух, и он сразу отошёл на несколько шагов. Голос его был ровным и низким: - Если отпущу, умрёшь в лесу. Выбирай сейчас: смерть или свадьба.       Его немногословного красноречия хватило для того, чтобы я наконец замолчал.       В чум вбежали две эвенкийки среднего возраста. Шаман отошёл назад, чтобы не мешать, а они тут же обступили меня, радостно щебеча что-то на своём языке. Вслед за ними вошёл мужчина с огромным тазом воды, и поставил его на середину чума. Шаман молчаливо оглядел новоиспеченную комнату невесты, а когда с меня начали стягивать лохмотья бывшей сорочки, развернулся и куда-то вышел. Видимо, решил блюсти все обычаи вплоть до мелочей.       Тёплые руки окружили меня, заскользили по лопаткам и талии. Ненавязчиво надавили на спину, подталкивая к центру, подвели к тазу и заставили сесть в горячую воду. Пар приятно заструился по коже, спину чем-то натёрли… Влажные волосы тоже намылили, полили из ковшика. Я замер, обняв колени руками, мокрые прядки легли на лицо и частично закрыли от внешнего мира.       Вдруг накатили воспоминания. В детстве я всегда завешивался волосами, если меня что-то тревожило или заставляло грустить. Матушка знала об этой моей привычке и, когда видела, что я грустил, позволяла оставаться наедине с самим собой. Или садилась рядом и молча обнимала за плечики, если чувствовала нужным приласкать… Она строго-настрого запрещала мне отрезать волосы и говорила, что это – моя гордость. Что они очень красивые, что я потом буду жалеть, если обкорнаю их. Мол, вырасту, превращусь в юношу, и тогда уже решу, что с ними делать. А сейчас она лучше знает. И волосы благодаря её покровительству выросли длинными, здоровыми, до самого пояса. Не густыми, но и не жидкими, в самый раз. А дальше я уже и сам не противился их красоте, привык, научился ценить их и вообще всячески с длиной забавлялся. Недавно даже начал пытаться плести косы. Матушка со мной часами возилась, смеялась так мягко, когда у меня не получалось и прядки запутывались вокруг пальцев узлами… Удалось ли ей выжить, или она погибла вместе с остальными?       Сейчас мне как никогда хотелось отсечь свои волосы.       Женщины продолжали хлопотать возле тазика, поливая меня ковшом раз за разом. Рук с колен я так и не убрал, вцепился намертво. Только застыв в одном положении и завесившись волосами можно было спокойно пережить творившуюся вокруг вакханалию. Как только я почувствовал, что хотят залезть пониже - молча протянул руки, отбил настойчивые касания. Они поняли, не стали надоедать. Мы совсем не переговаривались, да и говорить о чём-то было бесполезно: никто друг друга не понимал. А жаловаться и винить их в том, что они делают, я тоже не мог - у них есть задание подготовить меня к свадьбе, и они послушно его выполняют. Вода в тазу посерела. Как только я увидел, что вся грязь смыта и женщины потянулись за полотенцами, к горлу подкатил тошнотворный ком. Как хотелось сейчас просто выскочить из этого места, убежать в лес и спастись любым способом... Но шаман был прав: как только я там окажусь, то стану беззащитным настолько, что умру от голода или окажусь растерзанным каким-нибудь зверем.       Наверное, именно она – неумолимая, страстная жажда жизни - вынудила меня тогда заткнуться и выбрать свадьбу вместо смерти.       Происходящее всё ещё казалось странным кошмаром. Я находился за десяток вёрст* от родного дома, объятого пламенем, перепуганный, изголодавшийся и без гроша в кармане. Да и без самого́кармана – у меня не было даже одежды. Мою семью, вероятнее всего, убили воители-захватчики, а я попал к ним в плен и меня шантажом сводят с их предводителем. И светлое будущее для меня отныне из-за этой свадьбы недоступно – даже у эвенков свято чтятся обещания, данные у алтаря, и нарушить эти клятвы для них будет сродни убийству.       Я не знал, что делать.       Хорошенько вымыв моё тело, женщины вытерли его большим грубым полотенцем изо льна, расчесали костяным гребнем волосы, и, пока одна сушила мне их тканью, другая подавала новую праздничную одежду. В ней, конечно же, было гораздо больше элементов, чем в обычном костюме, и надевать их требовалось в определённой хитрой последовательности: сначала сорочку, шитую бисером и побеленными нитками, затем меховые рукава и небольшую жилетку, воротник и тканую цветастую повязку – один из главных свадебных атрибутов женщин, как было написано в книге про эвенков, которую я читал в своём доме. Видимо, одеяние зависело не от пола, а от принадлежности тому или иному классу. В общем, разодели меня как самую что ни на есть эвенкийскую невесту. К тому моменту, когда шаман вошёл в чум, я стоял умытый, причёсанный и при полном параде. Заметив его, женщины торопливо поклонились и отошли, встав по обе стороны от меня. Руки их замелькали жестами, показывая плоды своих трудов, они торопливо что-то проговорили и вышли прочь. Шаман удовлетворённо кивнул и подошёл ко мне ближе. Я чудом уговорил себя стоять на ногах крепко и не покачиваться как умалишённый. Шаман протянул руку и прикоснулся к ободку из моих волос, который косичкой оплетал по кругу голову. Я всё ещё всхлипывал, лицо моё, наверное, было красным, и я старался изо всех сил испепелить его взглядом, а он, словно не замечая моей тихой суровости, оторвал руку от распущенных прядей и протянул её мне: - Пошли.       С колотящимся сердцем я подал ему свою ладонь; он взял её и повёл меня из чума.       За час с небольшим деревня преобразилась почти до неузнаваемости. Чумы украсили разноцветными лентами, посередине полянки накрыли большой узкий стол длиной от одного чума до другого. На белоснежной скатерти выставили самые разные блюда: запеченное в углях мясо, лагман и овощи, - и кучу плашек с непонятным бурым напитком… Люди ликовали, бегали вокруг и приносили все новые яства, к одному из жилищ рыбак тащил свой улов в неводе. Дети радостно кружились в танце неподалёку, и от весёлых тоненьких голосков мне почему-то было ещё больнее. Всё это было - ради меня. Поразительно, подумал я тогда, они ведь даже меня не знают, но так хотят устроить это странное венчание.       Народ устремился за нами, молодым мужчиной и юношей, что переплели руки в священном таинстве. Шаман подвел меня к самому дальнему чуму, завёл за него, и я увидел свободный бескрайний луг. По правую сторону красовался уже знакомый лес, а вдалеке за полверсты виднелся обрыв. Речка, догадался я. Это протекал Амур, стремительный и быстрый, бурлящий сильными гребнями. Эвенки звали его Чёрной Рекой, и не спроста: он считался страшным и непредсказуемым. Переплыть просто так его было нельзя, требовалась сноровка и тщательная подготовка. Сколько жизней он погубил своими глубокими ледяными водоворотами и внезапными воронками, можно было только гадать. Однако грозного шума Амура не было слышно. Наверное, здесь мелководье. Я читал, что эвенки и якуты часто селятся возле мелкотекущих частей рек, чтобы в случае войн, раздоров или нашествий суметь быстро и без потерь перебраться на другой берег и остаться в живых.       Недалеко от обрыва паслись олени, подгоняемые пастухом и собачонкой. Она бегала вокруг них, торопливо собирала животных в стадо, и до нас доносились тихие отголоски её лая. Солнце светило уже низко, успев прогреть лучиками сырую землю. Роса ласково обтирала свежестью мои ноги, обутые в кожаные удобные сандалии. Предстояло пережить ещё несколько часов в этой узковатой одежде. Сразу за чумом на фоне этого прекрасного беззлобного пейзажа обнаружился алтарь. Он состоял из двух толстых деревянных столбов, между которыми на уровне груди была прикреплена плоская широкая досточка. На ней стояли свечи из оленьего жира, лежали фенечки и белая лента, собранная в аккуратную гармошку. Шаман подвёл меня к нему, и эвенки обступили нас со всех сторон, радостно ликуя и шумя. Какая-то пожилая женщина, одетая в длинное платье и воротник с бисером, подошла к нам. В руках она держала дымящиеся лучинки и пучок трав. Неспеша пройдя к алтарю, женщина зажгла свечи и положила на досточку тра́вы. - Тэрудя лигири дюнмэнди улдэгэ ми**, - сказала она и достала маленький костяной ножик.       Нужно было протянуть руки, чтобы она рассекла их. Я замешкался, начал было глазеть по сторонам в поисках кратчайшего пути в лес, но тяжёлый взгляд шамана заставил опомниться. Меня поймают, как бы я ни пытался сбежать, а если и не поймают - точно умру в лесной чащобе. И всё равно стоит попробовать сбежать отсюда. Но точно не сейчас, а, может быть, на следующий день... Пока я витал в своих мыслях, продумывая варианты побега, костяное лезвие быстро царапнуло по нашим рукам острым уголком. Шаман дёрнулся, видимо от неожиданности: травница делала всё быстро, но умудрялась сохранять торжественное томление. Рука мужчины была большой, гораздо больше моей, и я ясно прочувствовал это, когда моя ладонь оказалась сцеплена с его. Между ними стало влажно от смешавшейся крови. Путь назад испарялся стремительно, подобно полёту коршуна.       Внезапно ударило в голову, стало нехорошо. Я пошатнулся, но шаман придёржал меня другой рукой под лопатки, прошептав что-то травнице. Наверное, просил побыстрее закончить. Интересно стало, должны ли мы поцеловаться, ибо я уже успел ясно почувствовать на себе, что не все законы, описываемые в околонаучных книгах, были близки к правде.       Женщина подошла к алтарю, взяла белую ленточку и положила нам на руки. Её сухие пальцы приятно скользили по коже, когда она оборачивала ладони тканью. Вниз потекли капельки смешавшейся крови, гладь окрасилась в красный - и все загалдели пуще прежнего. Под шум эвенкийских голосов мы подняли руки вверх, и лента затрепыхалась под дуновением утреннего ветерка.       Никакого поцелуя после этого ритуала всё же не последовало, чему я, конечно же, был несказанно рад. Это давало надежду на то, что брачной ночи не будет, ведь об обратном и думать было нелепо, так что на душе стало гораздо спокойнее. Хотя бы потому что я категорически не понимал, как могут мужчины возлежать друг с другом, и был уверен, что до такого не дойдёт.       После клятв у алтаря свадебная процессия была быстро перемещена на главную поляну, в круг из чумов. Я плохо помню, что было дальше, но, кажется, меня посадили во главе стола вместе с новоявленным женихом и начали торжественную трапезу. Праздник продлился вплоть до вечера; от меня больше ничего не требовали, поэтому я просто сидел за столом, считая прошедшие часы по теням предметов. Никуда отходить было нельзя, разве что в туалет за ближайшее дерево. Остальное время требовалось быть рядом с шаманом, за столом. Я даже не притрагивался к еде, хотя желудок сводило судорогой. Не мог по-другому. Как-то в детстве меня напугала корова на просёлочной дороге, так я весь день ни крошки в рот не брал. Тут, конечно, никто не пугал, но предчувствие того, что должно было произойти дальше, заставляло чувство голода исчезнуть, и я подозревал, что надолго.       Как только солнце село и начало холодать - эвенки разожгли огромный круговой костёр, дым от которого вился жарким чёрным столбом, поднимаясь к самым звёздам, и я не выдержал: встал из-за стола и подсел на землю к остальным, чтобы немного погреться. Иногда ко мне подходили люди, чтобы крепко обнять со спины или сбоку и поздравить на чужом языке. Шаман сидел рядом, поначалу общался с мужчинами-охотниками, затем встал и куда-то ушёл. Происходящее всё ещё напоминало дурной сон. Очень хотелось проснуться на своей родной вотчине, но я даже не знал, в каком направлении смотреть, чтобы представить, как она ожидает меня за плотными рядами деревьев, вместе с моей живой и невредимой семьёй. Кажется, до неё можно было добраться держа путь либо через лес, либо по речке в противоположную сторону, прочь от стойбища. Но сейчас я уже не мог двинуться дальше чумов и оленей, дальше этой навязанной мне культуры, которая схватила меня цепко своим когтями, подобно коршуну, и отказывалась отпускать. Тёплая рука вдруг легла на плечо, несильно сжала и я вздрогнул, выныривая из своих мыслей. - Все расходятся, - тихо сказал мне шаман. - Нам пора.       Я принял протянутую руку и позволил отвести себя в новое жилище.       О чем я думал в тот момент? Что-то о том, как сейчас меня наконец оставят в покое, дадут переодеться во что-то более удобное и позволят спокойно лечь и уснуть. Ну или мечтал о том, как пролежу часы без сна до следующего утра, а потом возьму со стола оставшуюся еду, если её не уберут, и сбегу через ограду прямиком в лес... Но меня не оставили одного, как только мы оказались внутри. Это было логично, ведь чум не принадлежал мне изначально, однако теперь я мог официально здесь жить.       Шаман накинул на вход прикреплённую сверху оленью шкуру, и чум погрузился в уютный полумрак. Я оглянулся и заметил большие свечи возле дальней стенки, поставленные рядком для того, чтобы давать хоть какие-то крупицы света. Огоньки от них освещали брачное ложе: шкуру оленя и тонкие простыни по бокам, сбитые к краю. Возле импровизированного изголовья лежала новая аккуратно сложенная сорочка.       Что-то было не так. Атмосфера не становилась спокойнее, несмотря на то, что время было уже позднее. Я отлично чувствовал такие вещи. Шаман неторопливо раздевался и не отводил от меня взгляда. Глаза его странно блестели в образовавшейся полутьме. Сняв с себя пояса, жилетки, рукава и ленты с перьями, он принялся расплетать две тоненькие косички по бокам у висков, и всё это время не отводил от меня выжидающего взгляда. Я застыл, так же глядя на него... И только сейчас понял, чего он ожидал.       Брачная ночь всё-таки должна была состояться. - Нет, - прошептал я и сам удивился, как сильно дрожит голос. - Нет, пожалуйста.       Колени вмиг ослабели. Стало страшно. Шаман медленно подошёл ко мне, словно опасаясь того что я сбегу, протянул руки, развязал шнуровку на плечах, стянул нарукавники и жилеточку. Затем присел вниз и взялся за платье, потянул его вверх и поднял мои безвольные руки, стягивая ткань через голову. Сказал тихо: - Так надо.       Я не посмел ему возразить. У меня совсем не было власти, ни капельки. А ноги приросли к земле от страха, словно свинцовые. Я не мог даже сбежать. Да и куда, на ночь глядя и в таком состоянии? А если начать кричать и вырываться, то ничего бы добьюсь: возьмут силой. Или на крик сбегутся другие, и неизвестно что могло бы после этого произойти. Возле горла всё ещё чувствовался фантомный нож. Я вспомнил, как он предложил мне выбрать между свадьбой и смертью, и тихо забормотал, пока чужие руки оглаживали мою голую грудь, а нос уткнулся в шею и вёл по ней, втягивая запах: - Но как же мы... Это невозможно, я не хочу, пожалуйста...       - Расслабься, - шаман мягко погладил меня по голове, и это было последнее, что он сказал перед тем как увлечь нас вниз.       О том, что было дальше, я предпочёл бы вообще никогда не вспоминать.       К сожалению или к счастью, наша память хранит только то, что решает сама. Сознание никак не может на неё воздействовать, и это мешает, потому что существуют такие моменты, которые хотелось бы похоронить навсегда. Подгрести, смешать с золой и выбросить куда-нибудь в мутные воды реки Забвения. Моя бренная жизнь исключением не стала: война, побег из дома и смерть родителей, пленение и надругательство. Я судорожно думал только о том, как же потом стереть себе память, в то время как ощущал всё это.       На ложе из шкуры оленя было очень жарко, тесно и достаточно больно. Мне пришлось лечь на спину, задрав ноги; шерсть животного царапала кожу. Возможно, на ней было бы удобно, если я жил бы здесь с самого рождения, но ни на чём жёстче перины на гусином пуху я отродясь не спал. Его руки были, казалось, повсюду; он сжимал сначала запястья, держал их пригвождёнными к "постели", чтобы я никуда не мог двинуться, а затем, когда понял, что я не собираюсь убегать, отпустил их и взялся за талию. Ему так было удобнее толкаться. И оглаживал, оглаживал бёдра и плечи круговыми движениями, словно успокаивая. При этом в глазах его не было, конечно, ни капли сочувствия. Может быть, он понимал, что делает мне больно и что я на самом деле брачной ночи не хотел. Но разве может эвенк нарушать свои святые законы, да ещё и свадебные? Моего мнения тут никто не спрашивал с самого начала. Руки я в итоге раскинул по бокам, в стороны. Они позволяли упираться в пол и было не так больно. Хотя и это не помогло полностью избежать этого ужасного ощущения внутри, которое поселилось внизу и вверху - во всех местах одновременно. Я всхлипывал, мотал головой из стороны в сторону и жмурился изо всех сил, чтобы ничего не видеть, а его руки были везде, его руки подрагивали, и его... он был внутри. Помню, он под конец потянулся к моему красному лицу и вытер большим пальцем мокрую дорожку до уха. Рука его подрагивала. Второй он впился мне куда-то в ногу, пониже бедренной косточки, и всё двигался, подавался навстречу и натягивал на себя до самого конца. Он прошептал что-то, но я не услышал. Только всхлипывал и шмыгал носом, пытаясь не расклеиться окончательно.       Терпи, говорил я себе. Умолял самого себя не плакать, но по щекам от горечи и боли катились слёзы, падали вниз от уголков глаз и неприятно щекотали уши. Должно быть, я выглядел очень жалко - сломленный, несчастный и всхлипывающий, с зарёванным лицом, лежащий под мужчиной, который брал меня и присваивал себе - на всю оставшуюся жизнь.       Жёсткая оленья шерсть продолжала раздражать кожу спины.       Когда всё закончилось, я торопливо сел у изголовья, схватил новую ночнушку, нацепив её на себя как попало, закутался в шубку, лежащую неподалёку, и отполз к стенке чума, пытаясь успокоиться. Шаман быстро переоделся, вышел ненадолго, и в эти несколько минут я позволил себе всхлипывать в накатившей истерике, зажав рот ладонью. Внутри всё болело и жглось. Размер у него был достаточно большой, судя по ощущениям. Я не мог сказать наверняка, поскольку на момент соития старался вообще ни о чем не думать, а уж трогать и сверять величины - тем более. Я, конечно, содомией никогда не занимался, но в процессе ощущалось отвратительно. Оставалось только надеяться, что он не нанёс внутри никакие повреждения. Можно было обвинить его, сказать, что он совратил меня, хоть это было и совсем не так. Он исполнил свой долг, ничего от меня не требуя кроме одного - чтобы я лежал тихо и не пытался сбежать. Но его это не оправдывало. Ничто не могло оправдать такое. Да, я был пленником, с которым можно было сделать что угодно, хоть заживо сварить, да, свои законы они блюдут свято. Но он видел, как неприятно мне было, слышал, как я просил остановиться. Мы сегодня обвенчались. Я вёл себя покорно, как кролик. А вечером меня заставили совершить грязное дело и заняться мужеложством... Неужели человечность и сколько- нибудь сносное отношение у них стои́т ниже священных ритуалов?       Очень хотелось к матушке.       Вернувшись, шаман нашёл меня там же, где и оставлял - завёрнутым в толстый кокон, облокотившимся на стенку чума и плачущим по своей нелёгкой судьбе. Неторопливо подошёл ближе, лёг на шкуру и накрылся простынёй. Вперился в меня взглядом. Хрипло спросил: - Может, ляжешь?       Я не отвечал. - Как хочешь, - равнодушно сказал он и повернулся спиной ко мне, лицом к выходу.       Не знаю, сколько времени прошло. Я не мог уснуть, пока мужчина недалеко от меня тихо и равномерно дышал. Спал крепким сном. Голоса и шум за пределами жилища давно смолкли, сквозь маленькую щель у прикрытого шкурой входа ко мне тянулся дымок угасшего костра. Боль постепенно стихала, глаза слипались вопреки моему возбужденному состоянию, но я не мог позволить себе уснуть. Кажется, я теперь вообще ничего не мог себе позволить. Вся жизнь пошла наперекосяк с того момента, как на мой дом напали треклятые эвенки, и с тех пор становилось только хуже. Ощущалось так отвратительно и безнадёжно, словно я был на самом дне Амура, вода накрывала с головой и течение несло меня куда-то ещё глубже и ниже, прямиком в ледяную пропасть. А выбраться невозможно, потому что течение неизменно и неподвластно человеческим силам. Как бы я ни барахтался - всё было бесполезно.       Но стоило сделать последний рывок.       Самое худшее я уже пережил. Нужно было выбираться отсюда.       Я аккуратно окликнул спящего шамана и, убедившись, что он действительно крепко уснул, сбросил с себя меховую накидку. Оставшись в одной сорочке, поднялся на ноги и пошатнулся: неприятные ощущения усилились, но ходить я мог. Сандалии получилось натянуть, пусть и с большим трудом. Ничего кроме накидки я с собой не взял. Планировал бежать обратно по памяти, вспоминая завороты, которые делала лошадь, когда меня везли сюда с мешком на голове.       Не знаю, о чем думал, когда перелезал через деревянную ограду и бежал к лесу. Голову занимало лишь отчаяние и мысли о случившемся. Почему-то казалось, что если я сейчас не стану мириться с судьбой и сделаю последний рывок, то смогу вернуть себе всё: родителей, дом, друзей и собственную честь. Эти мысли обнадёживали, подпитывали энергией и давали маленькую надежду на то, что всё будет как прежде.       Надежду вернуться в прошлое и жить старой жизнью.       Деревья поглотили меня, темень сгустилась по бокам. Кустарники расступились и скрыли одинокого путника, обещая хранить страшный секрет. Небо начало светлеть, сучья наконец стали различимы. Теперь я меньше спотыкался, иногда переходил на скорый бег, сворачивал то направо, то налево. Лес казался бесконечным, и нигде не было видно ни поля, ни карьера, чтобы можно было хотя бы попытаться сориентироваться. Через какое-то время начало казаться, что я блуждаю по кругу. В голове помутилось, и стало трудно глотать; в изнеможении я добрёл до какого-то грязного земляного ручейка, грохнулся на колени и припал к нему губами.       Что произошло дальше я понять не успел: смог только поднять голову и услышать треск сучьев совсем рядом с собой - и тут глаза закрылись против моей воли и я повалился вперёд головой, теряя сознание.