Золотой пояс

      Шаманизм - это разновидность этнокультурного феномена, принадлежащего народам Сибири, Дальнего востока и Севера. Он является самой древней формой религиозной практики.       Через шаманизм прошли почти все народы на территории современной России. В настоящее время он встречается у таких этносов, как якуты, буряты, монголы и эвенки. Слово "шаман" пришло к нам в XVII веке из тунгусо-монгольского языка ("саммана" - человек странного поведения). Помимо проведения обрядов шаман также является знахарем, колдуном, ясновидящим; его также зачастую назначают главой клана, как самого возвышенного и мудрого среди народа.       Мировоззрение народов-последователей шаманизма - вера в духов.       В обязанности шамана входит: проведение подвенечных обрядов, доставление душ умерших в загробный мир, заговоры на хорошую охоту и богатый урожай, лечение (заговаривание) вместе с бабками-повитухами серьезных ранений эвенков и эвенкиек с помощью природных сил, влияние на погоду, благословление новорожденных детей и активирование талисманов защиты для них, освящение только что приготовленного мяса (особенно медвежье).

***

      Я очнулся от беспокойного сна и сразу вынырнул в реальность, потому что уши уловили собачий лай снаружи. Кто-то громко пытался успокоить животных и щёлкал хлыстом по земле. Голова болела так, словно в затылок вбивали гвозди молотком: ровно, уверенно и издевательски-медленно. С правой стороны постельного ложа, совсем недалеко, мелодично звучал женский глубокий голос. Глаза открывать совсем не хотелось: я уже знал, что увижу перед собой вытянутый острый потолок кожаного чума и висящие на стенах пучки соломы, которыми затыкали все неугодные щели. Но всё же пришлось поднять отяжелевшие веки и, повернув голову вбок, я увидел уже знакомых мне эвенков.       Первый сидел ближе ко мне, и при одном лишь взгляде на него неприятно заныла поясница и задрожали ноги. Шаман сидел на пеньке, широко разведя колени, и внимал словам наклонившейся к нему пожилой женщине. Она была одета по их традиционным обычаям, в цветастую юбку, украшенную ягодами и бисером, но от остальных эвенкиек её отличали распущенные неухоженные волосы. Травница, догадался я. Он зачем-то позвал знахарку. Женщина говорила ему что-то на языке, который я не смог выучить в детстве из-за нехватки усидчивости, а мужчина внимательно слушал её и кивал, не вставляя ни одной реплики. Он был в простой рубахе, без ряженого сарафана и повязки на лбу, распущенные волосы прямыми локонами стекали по спине до самой поясницы. Я продолжал смотреть на них, находя в этих ровных лоснящихся прядях что-то успокаивающее, пока наконец голос женщины не стих и они меня не заметили. - Элкэтчэ-ми орочён*, - строго наказала шаману хозяйка и вышла из чума, оставив нас наедине.       Казалось, кто-то невидимый вцепился мне в горло жёсткой рукой и сдавил его: с трудом делая вдох, я перевернулся на бок и закашлялся. Озноб сковал всё тело неприятными мурашками, под высокой температурой задёргались мышцы. Шаман молча смотрел, как меня колотит, а затем встал и подошёл к столу, где стояла алюминиевая кружка с дымящимся напитком. Взяв её рукой за края, чтобы не разлить, он опустился на колени подле меня и протянул отвар: - Выпей. - Нет, - я замотал головой. Не хватало ещё, чтобы меня отравили какой-то непонятной бурдой, когда я вот- вот потеряю сознание из-за жара и судорог по всему телу! – Не буду я это пить.       Наверное, я выглядел жалко. Шаман посмотрел на меня грозным взглядом, но когда он заговорил вновь – тон его был таким же ровным и как будто бы равнодушным: - Это снимет жар и боль. Ты совсем жить не хочешь? Пей, я сказал. - Зачем тебе это нужно? – Взвился я и тут же закашлялся в новом приступе. Шаман сидел неподвижно, пальцы его по-прежнему держали протянутую кружку чая. – Сделал меня своим наложником, а сейчас вы́ходишь и будешь продолжать делать это… Да я лучше умру!       Шаман от удивления опустил руку. Лицо его быстро помрачнело. Он сказал металлическим голосом, выцеживая каждое слово: - Я больше не трону тебя, лишь хочу, чтобы ты поправился. Ты сам себе на уме, убегаешь не понятно куда, а мне потом отлавливать тебя и лечить. Твой дом теперь здесь, и ты должен слушаться меня, иначе умрёшь. Пей отвар, быстро.       Его тон звучал чересчур ровно для человека, который был зол. Что-то подсказывало мне, что сейчас лучше с ним не спорить. Я сел, стыдливо прикрываясь вязаным пледом, и взял кружку дрожащими пальцами.       Напиток обжёг горло, проник внутрь приятным теплом. На языке почти не было вкуса, только что-то слабое, травяное, с приятным запахом. Пока я старался выпить всё до конца и закашливался после каждого глотка, шаман продолжил монотонно говорить: - Я взял тебя в свой чум, потому что тебе больше некуда идти. Делай что хочешь, только никуда больше не убегай. Это всё, чего я прошу. Ты меня понял?       Я кивнул. Мне уже было всё равно. Перед глазами моими совсем недавно сгорел родной дом, я потерял всю семью, побывал в подвенечном наряде у алтаря другого народа и разделил брачное ложе с другим мужчиной. Что ещё могло быть хуже произошедшего?       Разум постепенно отказывался соображать, опять проваливаясь в полудрёму. Я с трудом осилил весь отвар, протянул шаману пустую кружку и лёг, без всяких мыслей поворачиваясь к нему спиной. Мне уже было всё равно на то, что он соберётся делать, соберётся ли вообще – или выполнит обещание и теперь не будет ко мне лезть… Я понимал только то, что очень хочу спать.       К моему лёгкому удивлению, шаман спокойно встал, поставил кружку на стол и вышел из чума – и я тут же провалился в беспокойный, полный всякого бреда сон.

***

      В следующий раз я проснулся, когда солнце было в зените и прогревало землю своими жаркими лучами. В голове было пусто, как если бы меня ничему никогда не учили, но тело чувствовало себя отдохнувшим. Проведя рукой по лбу, я обнаружил, что он сухой и едва тёплый.       На столе стояла кружка с отваром, шамана рядом не было.       Превозмогая слабость, я поднялся на дрожащих ногах и тут только заметил, что одежда не прилипала к коже грязными комьями. На плечах висела чистая белая сорочка из хлопка, она свободно струилась по ногам и была немного ниже колен; спутанные волосы были чистыми и аккуратно причёсанными. Значит, меня вытёрли и переодели.       Я не хотел думать, кто занимался такой работой, но вряд ли это был шаман. Это немного успокаивало. Интересно, сколько времени сознание было отключено. Я выпил оставленное мне снадобье, медленно прошёл до выхода, остановился на пороге и сощурился от яркого света, волной бьющего по глазам.       Всю деревню заливало яркое июльское солнце. Утренний туман, сковывающий землю белой ватой, рассеялся и ушёл через халугу* в тёмный ельник, оставив после себя росу на редкой траве. Из лесу возвращался одинокий пастух; он едва был виден и вёл за собой небольшое стадо оленей вместе с лайкой.       А перед взглядом, на поляне, кипела жизнь поселения. Женщины в лёгких сарафанах и накидках из рыбьей кожи сновали туда-сюда, держа в руках то тазики с бельём, то вёдра с водой. Возле моих ног, огибая чум по кругу, пробежали резвящиеся ребятишки – все в платьицах и штанишках, беззаботно смеющиеся. Дома эвенков были построены вокруг халуги единым плотным кольцом, выглядели одинаково и их было немного – я насчитал одиннадцать штук.       Атмосфера радости и счастья совсем не хотела селиться внутри изведённого болезнью тела. Я грустно вздохнул, смотря на бурлящую вокруг жизнь, и попытался не думать ни о чём, пока солнышко светило мне прямо в лицо и согревало кожу, побледневшую ещё сильнее от долгого пребывания в тени. Я понятия не имел, какой сегодня день, сколько времени и что нужно делать дальше; родную деревню сожгли до углей, а я вдобавок угодил в плен к народу, который это сделал. Попытаться убежать означало нарушить обещание: даже если и получится поначалу, то долго на своих двоих держаться я не смогу. Сейчас впору было предаться тяжёлым мыслям и впасть в отчаяние. Этих чувств в последнее время было настолько много внутри, что они уже начали отравлять кровь – поэтому я, привыкший к постоянной тревоге, сейчас был относительно спокоен.       Нет, не так.       Мне просто хотелось, чтобы всё закончилось.       Внезапно из чума напротив нашего, но подальше, вышла внушительная фигура и направилась прямо ко мне. Прищурившись, я смог разглядеть шамана – весь в своём рабочем одеянии, на лбу цветастая повязка с перьями, в руке огромный бубен, а с пояса свисают обереги, помогающие при проведении обрядов. Я развернулся на пятках, прошёл обратно в чум и сел на постель.       Зайдя вслед за мной, шаман прошёл к столу, положил на него громыхающий бубен и повернулся ко мне. - Тебе лучше?       Я кивнул. Отвёл глаза, смотря на колени, почесал шею сзади и вновь поднял взгляд. - Мне нужно к родителям. - Они мертвы, - невозмутимо ответил шаман. – В той деревне никого не осталось, мы проверили. В душе у меня что-то оборвалось. - То есть они правда… - просипел я и остановился, вновь опуская голову. Шаман стоял и смотрел на то, как я в одиночку, сгорбленный в жалкой позе, пытаюсь справиться с накатывающими заново эмоциями. – Мне нужно увидеть матушку. Нужно увидеть…       Я не хотел плакать, но сквозь дыхание прорвался громкий всхлип. Чувства опять захватывали тело, и ничего было нельзя с этим поделать. Шаман присел на корточки напротив меня, и я поднял на него красные глаза. Теперь во взгляде его читалось сожаление. Он сказал тихим голосом: - Теперь только после смерти. И вышел, оставив меня одного.

***

      Вечер наступил быстро. Проплакав час или около того, я вновь лёг на своё место и накрылся простынёй. Волосы вновь спутались, и ворот нежно-белой сорочки стал весь влажным от слёз; я вытирал глаза руками, а руки вытирал о него.       Мне не хотелось жить.       Один раз в чум зашли две женщины и принесли еду на деревянной досточке: на тарелках лежала зажаренная рыба и картошка со свежими овощами. Рыба действительно была очень вкусной, добытой из недр здешней природы, и после ужина стало немного полегче.       Шаман вернулся, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом. Войдя в чум, он бегло оглядел постель, скользнув по мне равнодушным взглядом, а затем взялся за пуговицы на своём одеянии и принялся неспеша раздеваться: сначала с широких плеч исчезла длинная накидка, подбитая мехом, затем - кожаные наручи, пояс с небольшим чехлом для ножа, нагрудник и белая рубашка на завязках. Несколько минут спустя он остался в одних лишь лёгких белых штанах, которые были похожи на бумажные - настолько ткань на них была непослушной и несгибаемой.       Я молча следил за его неспешными движениями, потом – за тем, как он подходит к постели и опускается вниз… Инстинкты сработали быстрее разума, и я шарахнулся от него, отползая к дальней стенке чума. Мужчина замер, смотря на меня нечитаемым взглядом. Всё его тело на мгновение напряглось, ровно как и моё, а затем он просто повернулся ко мне спиной и лёг на свою сторону, отодвинувшись максимально далеко. Простыня осталась лежать у моих ног, сбитая в большие комья.       Точно. Он обещал, что не тронет меня, точно так же как я обещал ему не убегать. Честный, однако. Дыхание быстро восстановилось, и я смог взять себя в руки: пододвинулся ближе, ещё немного ближе. Лёг к нему лицом, на самый краешек оленьей шкуры, накрылся до подбородка и закрыл глаза. Между телами остался примерно метр расстояния, и пришлось держать это в голове, чтобы спокойно заснуть.

***

      Длинная осока захлестала по ногам, смачивая их ещё не сошедшей росой; маленький мальчик бежал ко двору, стараясь успеть до того как ливень обрушится на их деревню из тяжёлых металлических туч. Пару раз споткнулся на грядках, увязая ножками в рыхлой земле, добежал до изгороди и перелез через неё, запыхавшись. - Мама!       Капли зашлёпали по крыльцу как раз когда он вбежал в дом, отфыркиваясь и отводя длинные жидкие волосы от лица. Матушка встретила его, выходя из спальни в дневной сорочке. Ужин уже был на столе, дощатые полы подметены и промыты, поэтому она сидела у себя в комнате, подготавливаясь ко сну. - Как хорошо, что успел, - улыбнулась она, обнимая своё чадо, а спустя мгновение её взгляд вдруг сделался серьёзным и она запричитала, отходя от ребёнка: – Это что ещё такое? Грязный весь по уши, растрепал причёску опять… Где резинка?       За приоткрытой дверью захлестал ливень, завыл ветер в форточках. Мальчик развёл руками, смотря на неё хитрыми голубыми глазами. - Эх, Серёжа, - женщина подтолкнула его в детскую, – давай-ка я тебя заплету, и пойдёшь помоешь ноги. - Книгу, хочу книгу! Почитай мне! - Книгу? – Растерялась женщина.       Мальчик вырвался из её рук, подбежал к тумбочке и взял увесистую книгу про эвенков. – Вот прицепился ты к этим книгам… Это всего лишь словарь, там нет сказок. - Значит, поучи меня словам! Я уже большой, всё запомню.       Мальчик протянул ей книгу и забрался на кровать, свесив с чистой постели перепачканные ноги. Женщина схватилась за сердце. - Зачем тебе эвенкийские… Не вздумай забираться с ногами на постель! Рассказываю три слова, и бежишь мыть ноги, понял меня? - Да!       За окном завыл летний штормовой ветер, в стекло забились ветки молодого клёна, посаженного у самой стены. Женщина пересела к лампадке на тумбочке возле изголовья, чтобы лучше видеть буквы, открыла старую книгу на середине, проводя пальцами по тонким прописным страницам, а Серёжа улёгся на бочок, положив растрёпанную голову ей на колени и схватившись одной рукой за юбку. - Надеюсь, они тебе никогда не пригодятся. Ну что же, слушай: намордник – дэрэптун…

***

      Прошло еще два дня.       Все это время я старался свыкнуться с мыслью, что моя старая жизнь больше никогда ко мне не вернётся, что теперь моё место – здесь, в шаманском чуме среди другого народа и его обычаев, в самом сердце чужого стойбища. Постепенно голова моя начала искать и положительные стороны проживания среди эвенков; первое, что я заметил сразу же - это их мирная бесконфликтная натура. В моей голове не укладывалось, что воины этого же самого народа сожгли мою деревню, не оставив никому кроме меня ни единого шанса выжить. Однако то, что происходило в их быту, было похоже на повседневную жизнь любого дружелюбного малочисленного народа на Дальнем востоке: женщины здесь заправляли почти всем хозяйством, а мужчины были ответственны за охоту и рыбалку и помогали своей семье в тяжёлых домашних обязанностях. Никаких жестокостей, смертных казней, набегов на чужие поселения и подобного агрессивного поведения.       Я начал прогуливаться вдоль халуги, постепенно свыкаясь с моим новым окружением. Поначалу на меня все пялились и даже не думали отводить взгляды; хоть это и было неприятно, я их понимал. Для них я выглядел как пришелец с другой планеты, эдакая диковинная птица в просторной клетке. Волосы рыжие, кожа блёклая и стан совсем не мужественный, а из одежды – только простая белая сорочка да пояс без украшений, не стягивающий талию слишком сильно. Невеста шамана. Какие-то женщины, смотря на меня, негодующе цокали головами и перешёптывались между собой, как только я проходил мимо их чумов; я очень хотел бы знать, о чём они в тот момент говорили. Наверное, о чём-то вроде: «откормить бы парня, а то кожа да кости…» Они склоняли головы подруга к подруге, сплетничая, их длинные бисерные серьги, прикреплённые к налобным повязкам возле ушей, соприкасались между собой, и я старался быстрее пройти мимо них, слившись с каким-нибудь попавшимся по дороге кустом жимолости.       Сделав почти полный круг вдоль деревянных балок, из которых было построено ограждение, я начинал идти вдоль резкого спуска: трава здесь была примята чужими ногами, которые день за днём спускались и поднимались по косогору к речке, и загон исчезал, открывая доступ вниз. Спуск занимал, по ощущениям, несколько напряжённых минут; если земля была мокрая, можно было легко поскользнуться и проехаться по режущей траве на пятой точке, испачкавшись с головы до ног. Но пока что я лишь спотыкался, с трудом удерживаясь на ногах. Внизу меня ждала каменистая местность – берег, устланный большими булыжниками разной расцветки, дети, резвящиеся друг с другом, и женщины с корзинами, полными грязного белья, которые трудились над речкой.       Великий Амур я до этого видел только на картинках. Хоть мы и жили в часе езды от речки, только отец уезжал туда на рыбалку – и то ему ничего не удавалось поймать. Матушка в детстве говорила мне, что эта река очень непредсказуемая, с крутыми извилистыми поворотами, холодная и непредвиденно глубокая – «ступи один шаг, и под тобой будут острые камни, ступи второй – и уйдёшь под воду». Ныне же я видел перед собой другую картину. Амур, возле которого жили эвенки, был мелководным, богатым на рыбу и кристально чистым. Поток был живым и бурлил, пенясь, у берега, пока жители этой местности использовали речку в своих целях.       Как только я вставал возле берега, отойдя на большое расстояние от трудящихся женщин, меня тут же облепляли дети – кружились вокруг, водя хороводы за ручку, галдели, запинаясь о длинные подолы своих платьев. Я был словно обрядовое пугало в середине их неровного круга, а они были маленькими, совсем невинными и такими забавными, что я невольно улыбался, глядя на их игры - Акин, акин, эвиде-ми бу!**       К стыду моему, я совсем не понимал, что они говорят. Было даже немного обидно: в детстве мне удалось выучить приличное количество слов из словаря, но я благополучно их забыл, потому что ни с кем не практиковался. Поэтому ребята играли возле меня между собой, пока женщины пытались отозвать их к себе, а я мог только улыбаться и протягивать руки, касаясь их макушек, словно диких щенков.       Шаман уходил рано утром, как только в деревне начинали щебетать первые соловьи. Я не видел его весь день вплоть до позднего вечера, а когда он возвращался – то раздевался до пояса, снимая всю свою амуницию, наскоро поглощал оставленный ему на столе ужин и ложился на супружеское ложе. Он свято чтил установленные границы. Между нами по-прежнему был метр пустоты.       Несмотря на то, что меня полностью устраивало его прохладное молчание, желание начать учить эвенкийский никуда не делось, и через два дня я попробовал с ним заговорить: - Эй. Как тебя зовут?       Как только я обратился к нему, он весь напрягся, словно ожидая какого-то подвоха. Затем сказал, не разворачиваясь: - Почему спрашиваешь?       Голос его был глуховатым, но насыщенным. За два дня тишины от него вполне можно было отвыкнуть. Я не удержался и съязвил: - Ну, ты ведь мой муж. А я даже твоего имени не знаю.       Он никак не отреагировал на моё ехидное замечание. Я чувствовал себя максимально неловко, но спустя несколько минут молчания всё же решил попробовать ещё раз: - Хочу выучить ваш язык. - На что тебе это? – Он резко повернулся ко мне, и я вздрогнул. В меня впился тяжёлый чёрный взгляд, и это окончательно заставило меня смутиться и съёжиться, словно бы я просил о невыполнимой услуге, на которую не имел права. Поэтому я замямлил, запинаясь на каждом слове и более не смотря ему в глаза: - Теперь я здесь живу, и было бы неплохо уметь разговаривать с твоим народом. Я как-то пытался выучить по книге, но всё забыл, и сейчас… - Сядь.       Я как по команде поднялся вверх. Шаман не спеша сел следом, развернувшись ко мне. Взгляд его смягчился: наверное понял, что я не шучу и не пытаюсь над ним издеваться. Я накинул на плечи простыню, укутавшись в неё как в большой уютный кокон. - Ты быстро выучишь его без учебника, если будешь видеть перед собой то, о чем говоришь. Дэрэ       Он обвёл раскрытой ладонью свою голову. Я нахмурился, пытаясь понять, что он имеет в виду. - Голова? Лицо? - Да. Нюрикте, - он провёл рукой вдоль своей длинной шевелюры. Пряди ровным водопадом падали на его голую грудь. - …Волосы, - я посмотрел ему в глаза, и он удовлетворённо кивнул. - Дэрэ. Нюрикте.       Мы сидели друг напротив друга, изучая предметы дома и все самые простые слова, которые помогали описывать быт эвенков. Я запомнил даже построения предложений и смог сам составить несколько простых фраз, раз за разом отрабатывая одни и те же конструкции. И каждый раз, когда у меня что-то получалось, он удовлетворённо кивал, а взгляд его теплел, и это было заметно даже в сумерках. В глубокой темноте, которая плащом накрыла всю деревню, я почти не видел его лица, но хорошо слышал тихий голос, который направлял мои мысли по нужному пути вслед за рукой. И чувствовал тайное удовлетворение от того, что быстро схватываю всё на лету.       Мы уснули под утро, как только я три раза подряд ошибся в одном слове. Ночь уже отступила, и всё вокруг начало медленно приобретать утренние краски под первыми лучами рассветного солнца. Я зевнул, опираясь руками на шкуру впереди себя, склонил голову, чуть потряхивая волосами, и шаман наконец улёгся ко мне лицом, скомандовав: - Хватит на сегодня. Ложись. - Хорошо, - я лёг на бок, вслепую нашарив край простыни, и натянул её на себя до подбородка. – Но я так и не узнал твоего имени… - Олег, - сказал шаман, и это было последнее, что успел ухватить мой разум, прежде чем отключиться.

***

      Я понятия не имел, сколько в итоге пролежал без сознания, но проснулся, когда шаман ещё был рядом. Его лицо с ровными острыми чертами было совсем близко, крылья большого носа с горбинкой слегка двигались, показывая, что мужчина всё ещё в объятиях сна, и одна прядка волос тонкой линией пересекала всё лицо. Сначала я закрыл глаза, намереваясь вновь заснуть, но потом что-то заставило меня распахнуть их, в тревоге смотря на спящего мужчину.       Он был слишком близко.       Я набрал в лёгкие полную грудь воздуха и закричал.