Золотой пояс

      Шаман мгновенно распахнул глаза и вскочил, глядя по сторонам. Посмотрел на приоткрытую завесу чума, ожидая услышать оттуда крики о надвигающейся опасности, но в стойбище всё было спокойно. Только тогда он медленно повернул голову ко мне.       Я отполз от него ещё дальше, к самой стенке, и заверещал: - Пожалуйста, прости! Я не специально, просто ты был так близко, и мне стало страшно, я не мог…       Шаман поднялся со шкуры. Взгляд его был уже спокойным, но нечитаемым: невозможно было понять, что у него в мыслях. С минуту он слушал мои запинающиеся объяснения, стоя возле постели, а затем молча развернулся и пошёл к сундуку, стоящему возле входа. - А к-куда ты пойдёшь? – Решил осторожно спросить я, как только он закончил с переодеванием.       Одежда на нём была не обрядовая, а повседневная: простая рубашка, пояс с кортиками, лобная лента и жилет из плотной грубой ткани. - На охоту, - бросил он, выходя из чума.

***

      Он не появлялся в стойбище до самого вечера. Вина за случившееся утром всё ещё висела на моей душе тяжёлым грузом; я понимал, что ничего страшного не случилось, в конце концов, мне даже было не за что оправдываться, никто ни в чём меня не обвинял… Но лицо шамана, когда он смотрел на меня, пока я объяснял своё поведение, выражало смешанные эмоции. Что-то среднее между раздражением и жалостью. До недавнего времени я и не подозревал, что главным врагом моим станет собственная голова: хотелось взять и по щелчку стереть все разрушающие мысли. Чтобы отвлечься и не чувствовать себя ещё хуже, я решил пройтись к речке и посидеть на её берегу до вечера – мне казалось, что после этого был бы шанс благополучно забыть инцидент.       Лицо обнял прохладный воздух. Сегодня на склоне было облачно, плечи подрагивали от пролетающих хищными птицами порывов ветра, но даже несмотря на это я вовсю глядел по сторонам, стараясь обращать внимание на каждый куст, встречающийся на пути, на вальяжно шагающих перепёлок в дикой мураве, на пробегающих мимо ребят с деревянными резными игрушками в руках.       За Амуром, там, где заканчивалось мелководье, раскинула свои просторы степь, а вдали виднелись скалистые горы. Над пустынным местом по ту сторону реки, где почти ничего не росло, точками кружили ястребы и соколы; высматривали редких хомяков и бурундуков, которые наверняка давно уж попрятались по своим норам с полными запасами сухой соломы. У нашего же берега кипела жизнь в полном объёме: вместо той пустынной каменистой местности на склоне эвенков был ковёр из утоптанного зелёного бархата, возле речки сидели на корточках женщины, а их дети радостно вскрикивали, играя друг с другом в догонялки и путаясь у взрослых под ногами. - Гирку-ми!* - Крикнула мне одна из них, молодая эвенкийка. Она была смуглой и круглолицой, с длинными чёрными волосами. С лобной ленты свисали длинные бисерные серёжки. Женщина сидела на плоском камне, стирая белые одежды в холодной воде. Свободное платье облегало её большой живот, и она отфыркивалась от усердия, вытирая пот со лба; возле неё лежала почти полная корзинка грязного белья, а силы, кажется, уже были на исходе. Я не понял, о чём она меня попросила, но подошёл ближе, завороженный её красотой. - Он си гэрби?* – Раздельно сказала девушка.       Эту фразу я знал хорошо: мы с шаманом выучили прошлой ночью немного шаблонных предложений, чтобы можно было начинать общаться с людьми. - Меня… Минэ эрин Сергей*. - Сэргэй? - Сергей. - Серг… Сергей, - девушка улыбнулась, и я улыбнулся ей в ответ, присев рядом: - Би некэдэ… бэлэ-ми*. - Е, е! – Согласно закивала девушка.       Кажется, она обрадовалась, что мы понимаем друг друга. На колени мне тут же выгрузили целый тазик грязных женских и мужских платьев; я охнул от неожиданности, но быстро взялся за ткань, провёл по ней руками. На каких-то одеждах были вручную вышитые узоры волн и ломаных линий; нитки, которые когда-то были яркими, поблёкли после долгой носки. Я взял первое платье, окунул его в реку и чуть не подскочил от того, насколько холодной была вода: кости быстро начало ломить. - А как зовут тебя? – Спросил я. Спохватился, замычал, вспоминая фразу: - Он си гэрби? - Намай, - ответила девушка и заулыбалась. Она сидела, наклонившись к речке так, чтобы не задевать свой живот, и руки её при этом не прекращали отстирывать пятна с одежды.       Внезапно из-за соседних камней кто-то прыгнул и схватился за её юбку. Я вскочил на ноги, испугавшись за Намай, но это оказались всего лишь две девочки в таких же платьицах и повязках с бисером. - Ма кунакар*, - Кивнула на них женщина, и принялась что-то строго им объяснять.       Стирать одежду на руках в холодной реке оказалось гораздо сложнее, чем я мог себе представить. Уже через несколько минут все мышцы свело от ледяной воды, а я только закончил с первой тряпкой... Тем не менее я промаялся полдня, помогая отстирывать бельё, а вокруг нас бегали её девочки, используя наши спины и юбки как укрытия, чтобы удобнее было прятаться.       Вскоре солнце сжалилось над нами и наконец начало показывать свои тёплые лучи из-за пушистых тучек. Воздух быстро потеплел, я перестал ёжиться, и стирать под проясняющимся голубым небом стало гораздо легче. Постепенно к нам начали подходить другие женщины: кто-то общался с Намай, кто-то пытался говорить со мной, но их речь звучала быстро и скомкано – совсем не так, как у шамана. Тот проговаривал все слоги, не съедал буквы и говорил чётко по правилам. Я, как мог, на ломаном эвенкийском объяснял новым знакомым, что плохо понимаю их язык, но даже несмотря на это женщины не оставляли попыток поговорить, сами обучали новым словам, указывая на природу вокруг себя: трава – орокто, камни – хисэ, облака – туксувэ... Кажется, я им понравился, и они наконец ко мне привыкли. Как и я к ним, в принципе.       Ближе к вечеру, когда я наконец разобрался с бельём и теперь грелся на камнях, возясь с хохочущими детьми возле речки, сверху со склона послышались крики. Вряд ли это была тревога, потому что никто из женщин не обратил на звуки внимания, но я хотел посмотреть на происходящее, поэтому кивнул Намай, прощаясь с ней, и начал вскарабкиваться обратно на пригорок.       Мужчины отводили в сторону брёвна, из которых состояла халуга, на манер ворот: во двор заезжали всадники с оружием на плечах, а женщины суетились, отгоняя собак и выбегая к ним из чумов с пустыми корзинами.       Один из троих охотников, тот, что впереди,сидел на необычном животном: белый рогатый олень сверкал большими светлыми глазами и тряс головой, словно бы не соглашался со своим всадником. Подойдя немного ближе, я приоткрыл рот от удивления: это был шаман.       Его внушительная фигура верхом на благородном животном выглядела очень грозно: за спиной у него висел лук, волосы были заплетены в одну длинную косу, чтобы не мешать охоте, и перекинуты через плечо, а на крупе оленя, сзади, лежала связанная и обмотанная тряпицами дичь. Кажется, он был в хорошем расположении духа: с лёгкой улыбкой кивнул подбежавшим охранникам, на ходу соскочил с оленя и помог женщинам перетащить всю дичь в корзины.       Толпа, окружившая охотников, возликовала. Праздничными криками они благодарили богов за то, что охотникам удалось добыть немного пропитания, и отдавали честь самим кормильцам. Теряясь в толпе, я вместе со всеми продолжал смотреть на их предводителя до тех пор, пока он наконец не обернулся к нам.       И тогда взгляд его сразу остановился на мне.       Всё ещё было непонятно, что он хотел сказать, ведь чёрные глубокие глаза оставались нечитаемыми. Я смутился, развернулся и быстро пошёл обратно в чум. Наступал вечер, и скоро должны были принести ужин.       Шаман зашёл в свой дом спустя несколько минут. Я уже сидел на кровати, разувшись, и молча продолжал смотреть на него. Мне опять хотелось извиняться не понять за что, но предпочтительнее было просто молчать – как и всегда до этого. Не успел мужчина снять с себя жилетку, как его окликнули женские голоса. Он напрягся, выходя из чума и выслушивая торопливые просьбы, а потом возвратился к столу и принялся торопливо переодеваться в шаманский наряд.       Что-то случилось и требовалась его помощь. - Можно мне с тобой? – Спросил я, когда он закончил надевать дэрбэки с перьями. - Нет, - отрезал шаман и вышел во двор.       Вдали раздавались чьи-то истошные крики. Гадать, что же случилось, было невыносимо. Повинуясь голосу любопытства, я всё же наскоро надел сандалии и вышел наружу. Все звуки раздавались из чума слева, недалеко от нашего – он был ближе всего к лесной чаще. Эвенкийки несли туда тазики с водой, от которых шёл пар, и одна из них несколько раз повторила имя, которое я слышал буквально несколько часов назад у речки: «Намай, Намай!».       В голове внезапно стало пусто. Я понял, что происходит, и сломя голову побежал к чуму.

***

      Когда эвенкийка ожидает ребёнка, незадолго до окончания срока беременности чум подготавливают для прибытия малыша в этот мир: среди всей утвари освобождают место для люльки, которую эвенкийские мастерицы плетут вручную, а все острые предметы убираются с глаз долой, и женщине строго-настрого запрещают ими пользоваться. Также в доме развязываются все узелки - даже те, которые на одежде: это делается для того, чтобы злые духи не смогли в них схорониться и не нанесли вред новорождённому ребёнку.       Помимо запрета брать в руки острые предметы, беременным эвенкийкам также запрещено есть медвежье мясо и рыбьи головы, сидеть на медвежьей шкуре, сидеть у открытого входа в чум по ночам и приближаться к дымокурам слишком близко.       Во время родов обязательно присутствует шаман – он делает заговор, поёт ритуальную песню и дарит молодой семье обереги для малыша, чтобы он рос сильным и здоровым.

***

      Шаман, по-видимому, уже был внутри. Вряд ли эвенки пустят человека не из их племени к чужому ложе, особенно когда там рожает женщина… И всё же у меня сердце разрывалось от звуков, которые я слышал. Так хотелось помочь чем-то, да хотя бы ту же воду принести – но все суетились, толкая меня плечами и занимаясь своими делами. Какой-то проходимец им сейчас только помешает. И всё же под конец, когда от нервов у меня начала кружиться голова, а внутри всё стихло, надо мной сжалились. Из чума вышла, деловито оглядываясь по сторонам, одна женщина, с которой я пытался разговаривать накануне у речки: её звали Отыкен. Она увидела меня и всплеснула руками. - Эда илитча? Дюлэски!* – Проворчала она, взяла меня за плечи и затащила внутрь.       Я попытался вяло отпихнуть её, заблеял что-то несогласно – но было уже поздно, чьи-то руки толкнули вперёд, и мрак чужого жилища поглотил меня с головой. В нос ударил запах свежей крови, лечебных трав и кипятка. Послышались взволнованные голоса. Я оказался в небольшом круге из женщин, которые помогали процессу, убирали грязные полотенца и периодически что-то выкрикивали, а в середине, на ложе из шкуре оленя, лежала уставшая Намай. Её ноги были сведены вместе и накрыты кровавой простынёй. Возле них сидел шаман и что-то тихо говорил.       Он был повёрнут ко мне спиной, поэтому я попытался тихонько обойти людей по кругу, чтобы увидеть, что он делает, и вскоре моему взгляду предстала интересная картина: он держал ребёнка на руках вместе с Намай, читая над ним обрядовую молитву так тихо и быстро, что его едва можно было услышать. Затем он отдал дитя матери и взял свой бубен, укладывая его на колени. Зазвучали негромкие ритмичные удары, следом шаман начал петь, и всё быстро потеряло свои очертания. Суета вокруг прекратилась, лишние возгласы смолкли. Я смотрел вместе с остальными в одну точку, на середину чума, где сидели двое, и один пел красивую неспешную песню, а сердце моё замирало от красоты и простоты мелодии, от того, как чётко звучали все слова. Хоть я их и не понимал, но догадывался, что это что-то важное; однако больше всего меня увлекал голос шамана, уверенный и добрый. Он звучал как предвестник хороших событий. Намай подхватила его песню своим, звучным высоким голосом: он прерывался из-за дыхания, которое она ещё не успела восстановить, но женщина всё равно пела до конца. А мы так и стояли, замерев, пока их голоса не прервались и шаман не поднялся с колен.       Эвенки обступили их двоих, зашумели воодушевлённо, а я вышел из жилища и направился в своё, потирая глаза. Они почему-то слезились.       Теперь я сомневался, правда ли мне нужно было присутствовать на обряде. На душе было хорошо и плохо одновременно. Из головы не выходил образ шамана, который смотрел на только что появившееся на свет дитя, как на самого хорошего ребёнка в мире, его мягкий мелодичный голос повторялся в мыслях.       В голову опять прокрались воспоминания, которые я хотел бы забыть. Даже не верилось, что этот человек так грубо владел мной на супружеском ложе, мучил до криков и созвездий перед глазами. Я потом его ещё и шарахался, и даже сейчас не мог спать рядом без тревожных мыслей, которые вытягивают из меня всё душевное здоровье.       Подходя к чуму, я наконец догадался, почему был в таком смятении: теперь я не понимал, какая личность шамана – настоящая.       Недавно прошедший обряд подействовал как хорошее снотворное. Я быстро переодел рубаху, лёг на постель и уже начал проваливаться в сон, когда пришёл шаман. Стук тяжёлого пояса о деревянный стол заставил меня открыть глаза и вскочить, садясь на постели. - Почему ослушался? – Строго спросил шаман вместо приветствия.       Я смутился и опустил глаза в пол. Интересно, в какой момент он заметил, что я тоже в чуме? Вроде бы всё время на ребёнка смотрел... - Просто рядом стоял. А потом меня Отыкен внутрь затащила, и… - Отыкен? – Шаман подошёл ко мне, на ходу развязывая тесёмки рубашки, - Ты уже познакомился с ними? - Сегодня ходил к речке, помогал Намай стирать бельё. И всё благодаря твоему уроку, - я неловко провёл рукой по голове. Пальцы запутались в жёстких волосах, и я поморщился: надо бы завтра вымыть и расчесать, а то хожу как пугало огородное. – Извини, что ослушался. - Нет. Это ты меня извини, - вдруг тихо сказал шаман.       Я посмотрел ему в глаза и вдруг вспомнил его имя: перед тем, как мы уснули, он сказал, что его зовут Олег. Русское имя у эвенка, очень странно…       Я молчал, не зная, что сказать, а Олег тем временем не спеша разделся и принялся за свою косу. Руки его быстро перебирали пряди, отточенными движениями расплетая волосы: - Я обещал соблюдать дистанцию, но лёг слишком близко. Это моя вина. - Вовсе нет, вовсе… ну, в самом деле! - я всплеснул руками, чувствуя себя капризной принцессой. – Я верю тебе, честное слово. Ты можешь не ложиться так далеко. Просто то, что случилось… Мне нужно время. - Прости, - опять сказал Олег. Кажется, до него только сейчас начало доходить, что он сделал и как это может на меня влиять в настоящем времени. Он сел рядом на постель, протянул ко мне руку, не зная, как ещё выразить свои чувства, но быстро одёрнул, вспомнив, что прикосновения под запретом. Я благодарно кивнул ему в ответ. - Поучишь меня эвенкийскому? – Спросил, особо ни на что не надеясь. Но Олег согласно кивнул: - Е-е, таги.