отражение истины

      Киллиан замечает это еще до того, как они входят в зал.              Скэриэл и Готье идут чуть впереди, и ветер с террасы играет с волосами полукровки, путает черные пряди с белыми. Готье что-то говорит — жестикулирует, улыбается той своей открытой улыбкой, от которой у Киллиана всегда немного сводит скулы, — а Скэриэл слушает, склонив голову к плечу и ловя каждое слово младшего принца.              Они не касаются друг друга. Пока не касаются.              Киллиан сжимает в пальцах бокал с водой — алкоголь сегодня под запретом, отец настоял: «Вы должны быть безупречны», — и смотрит, как они идут по залу, освещенному сотнями светильников и вспышками камер. Такая помпезность кажется ему раздражающей, и он не может дождаться окончания вечера.              Прием в честь подписания какого-то там соглашения является раздражающей формальностью. Прогрессивный жест отца: пригласить полукровку, приятеля его детей, на столь важное мероприятие, и показать прессе, что Октавия идет в ногу со временем, что принцы не гнушаются обществом людей вне зависимости от уровня их материи и происхождения.              Смешно. Если бы отец действительно не разочаровался с годами в своих идеалах, он бы занялся чем-то посерьезнее, чем таскал по мероприятиям «благонадежных» полукровок из семей своих приятелей или устраивал благотворительные вечера на пару с матерью. Хотя, Готье такое по душе — он всегда отличался особой эмпатией и мягкостью, мама совсем разбаловала его на пару с совершенно блажной Паулиной.              Киллиану плевать на политический подтекст. Его волнует только то, как Скэриэл держится — словно родился здесь, а не за существующей тогда еще границей между Центром и Запретными землями, словно имеет право находиться среди чистокровных, которые косятся на него с плохо скрываемым презрением.              Их сажают за один стол — тоже отцовская идея, а Готье только и рад тому, не может отлипнуть от Хитклифа ни на секунду, пока тот, сидя напротив Киллиана, улыбается сладко, продолжая внимать его рассказам.              Скэриэл играет с ними обоими. Киллиан понимает это через десять минут, когда замечает, как нога полукровки под столом касается его щиколотки — случайно, нарочно ли, он никогда не может понять, — и как тот при этом смотрит прямо на Готье, внимательно слушая, что тот говорит. Киллиан прислушивается тоже.              — Ты должен увидеть эту выставку, — Готье увлечен, щеки раскраснелись от смущения и удовольствия. — Там есть один художник, он работает со светом так, что уже сейчас можно причислить его работы к высокому искусству…              — Сходим вместе? — Скэриэл подпирает щеку рукой, это выглядит чертовски неуместным на мероприятии такого уровня, но так по-скэровски естественно, что никто и внимания не обращает. — Почти свидание.              Он смеется, а Киллиан давится водой.              Готье смеется тоже, не замечая подтекста, не видя, как Скэриэл смотрит на него. Он вообще много чего не замечает, его брат. Не замечает, как Скэриэл склоняется к нему, когда говорит. Не замечает, как его пальцы оглаживают край бокала — те самые пальцы, которые всего два дня назад плотным кольцом сжимали член Киллиана, зажав того в душевой после тренировки по фехтованию и нашептывая на ухо какие-то невообразимо грязные вещи.              — Для почти свидания тебе придется спрашивать позволение у моего отца. Ты готов? — спрашивает Готье, и в глазах его только искреннее любопытство.              Скэриэл улыбается шепчет ему заговорщицки:              — Ты стоишь любых усилий, мой принц.              Эти их шуточки! Они смеются, толкаются локтями, ведут себя отвратительно и неуместно. Киллиан резко встает из-за стола.              — Пойду подышу, — бросает он в ответ на вопросительный взгляд Готье. — Душно.              Выходя, он ловит напряженный взгляд Паскаля, который словно кричит ему: «Держи себя в руках, Парис».              Он выходит на террасу, впивается пальцами в мраморные перила и считает до ста. Внизу, в саду, гуляют пары, смеются, пьют шампанское, и Киллиану хочется сбросить кого-нибудь с лестницы. Неважно кого, но желательно — наглого полукровку.              Скэриэл находит его через десять минут.              — Ты так убежал, — говорит он, останавливаясь в дверях. В свете луны его волосы серебрятся из-за светлых прядей. — Готье волнуется.              — Пусть волнуется.              Скэриэл усмехается, делает шаг вперед, еще один. Между ними остается всего ничего — протяни руку и коснешься. Киллиан не протягивает. Он полагает, что в отличие от Готье умеет держать себя в руках и вести себя с достоинством.              — Ревнуешь? — голос Скэриэла тих, почти ласков. — К собственному брату?              — Я не ревную. Просто вы ведете себя…              — Как?              Все достоинство улетучивается за секунду, когда Скэриэл выдыхает это ему прямо на ухо. Киллиан разворачивается к нему резко, вжимает в ледяной мрамор перил, перехватывает запястья, не давая пошевелиться. Скэриэл даже не пытается вырваться — только смотрит с этим своим вечным вызовом в глазах.              — Я вижу, как ты вьешься возле него, — шепчет Киллиан ему в губы. — И думаешь, что можешь себе позволить играть с ним и со мной. Ты ошибаешься, Хитклиф.              — Я ничего не думаю, — Скэриэл дышит часто, но голос его не дрожит. — Твой брат — хороший человек. Он нравится мне, я нравлюсь ему, как бы тебя это ни раздражало.              — Он не для тебя.              — А ты — для меня?              Вопрос повисает между ними, неудобный и такой же отвратительный, как и вся ситуация. Киллиан молчит слишком долго, и Скэриэл усмехается, выскальзывает из захвата, поправляет пиджак и направляется обратно в зал.              — После приема, — бросает Киллиан ему в спину, — я буду тебя ждать.              Скэриэл оборачивается на пороге.              — Всегда к вашим услугам, мой принц.       

      𓅪

             Прием тянется бесконечно.              Киллиан улыбается, жмет руки нужным людям, кратко беседует с отцом, позирует для камер. Готье рядом, счастливый, расслабленный, и Киллиан ловит себя на мысли, что завидует этой его способности — не заботиться ни о чем.              Скэриэл держится безупречно. Он разговаривает с гостями, которые к нему подходят, отвечает на вопросы с той особой полуулыбкой, которая делает его одновременно и дружелюбно открытым, и загадочным. Кто-то из чистокровных демонстративно отворачивается, когда он проходит мимо, но Скэриэл даже бровью не ведет.              Киллиан замечает, как Готье то и дело ищет полукровку взглядом в толпе. Как подходит, когда выпадает любая свободная минута, как касается локтя, что-то спрашивает. И Скэриэл каждый раз поворачивается к нему с этим особым вниманием, словно Готье — единственный человек в зале.              К моменту объявления об окончании приема Киллиан готов убивать.              Он дожидается, когда будет приемлемо покинуть зал, кивает отцу, желает спокойной ночи Готье, который уже клюет носом, утомленный впечатлениями и множеством светских разговоров, и направляется к себе.              Скэриэл приходит через полчаса, когда Киллиан уже и не рассчитывает, что тот явится — брат его, раздражающе холодный компаньон Паскаля, взял в последнее время в привычку уводить Скэриэла у Киллиана из-под носа, словно догадываясь, чем они занимаются, оставаясь наедине.              Он не стучит, просто входит, прикрывает дверь и прислоняется к ней спиной.              — Ты звал, Килли.              Знает, как бесит его это обращение, подходящее больше девчонке или какой-нибудь комнатной пташке, и все равно проверяет его терпение, ломится сквозь границы тараном.              Киллиан стоит у окна, не оборачивается. В комнате темно, только луна заливает пол бледным светом.              — Ты сегодня много с ним разговаривал.              — Мы за одним столом сидели. Ты тоже там был, между прочим, мог поддержать беседу.              Киллиан оборачивается рывком, и Скэриэл видя его лицо, складывает руки на груди, словно пытается отгородится от его раздражения.              — Подойди.              Скэриэл медлит, но все же подходит. Останавливается в шаге, и Киллиан сокращает это расстояние сам — хватает за грудки, тащит к ростовому зеркалу в углу комнаты и разворачивает лицом к нему.              — Смотри.              Скэриэл смотрит. В отражении — они оба, темные силуэты на фоне мрачной комнаты. Киллиан прижимается сзади, стискивает его плечи. Скэриэл — с этим его вечным вызовом в глазах, с усмешкой, которую не может стереть даже грубая хватка.              — Любуешься? — голос его все еще легок и насмешлив, когда он освобождается из рук принца и поворачивается к нему. — Я, конечно, понимаю, вид впечатляющий, но надеюсь ты хотя бы разденешь меня сначала, а то костюм…              Киллиан затыкает его жестким поцелуем, кусает за нижнюю губу, пока не чувствует вкус крови, и только потом отстраняется, давая Скэриэлу вдохнуть.              — Еще одно слово, и я раздену тебя, а после — вышвырну в коридор голым.              Скэриэл демонстративно слизывает кровь и улыбается.              — Не вышвырнешь. Ты слишком меня хочешь.              Киллиан снова разворачивает его к зеркалу, и их взгляды встречаются на его поверхности. Киллиану хочется разбить либо эту проклятую гладь, либо лицо полукровки, чтобы стереть его самоуверенную улыбку.              Вместо этого он опускает руки на его бедра. Скэриэл выдыхает сквозь зубы, но не отводит взгляда от зеркала — смотрит, как Киллиан возится с его ремнем, как стягивает брюки и белье ниже, оставляя одновременно почти полностью одетым, но абсолютно открытым.              — Красиво, — выдыхает Киллиан ему в ухо, разглядывая их отражение. Скэриэл вздрагивает от его дыхания, от того, как пальцы оглаживают бедра, сжимают ягодицы, раздвигают. — Лучше любых выставочных картин. Вот и вся твоя суть, какой костюм на тебя не натяни: в любой момент готов, чтобы тебя трахнули, как последнюю шлюху.              — Вроде принц, а жаргон прямиком из неблагополучных районов, — тянет Скэриэл. — Кто тебя такому научил, Килли?              — Ты не в том положении, чтобы язвить, Скэри, — Киллиан передразнивает его тон, не удержавшись.              Скэриэл хочет огрызнуться, но Киллиан в этот момент давит пальцами на его вход, и слова застревают у Скэриэла где-то в горле.              — Молчишь? — Киллиан улыбается в отражении — холодно, опасно. — Уже лучше. Вспомнил, где твое место?              Он отходит на минуту и возвращается с флаконом смазки, льет жидкость на пальцы, не жалея.              — Холодная, — выдыхает Скэриэл, когда Киллиан касается его.              — Потерпишь.              Киллиан вводит сразу два пальца и двигает рукой, не давая привыкнуть. Скэриэл упирается ладонями в резную раму зеркала, а лбом в поверхность. Киллиан растягивает его слишком быстро, грубовато, и Скэриэл кусает губы, чтобы не шуметь.              — Хочешь, чтобы я позвал его? — Киллиан склоняется ближе, шепчет ему это притворно ласково. — Чтобы он посмотрел, как его любимый полукровка стонет подо мной?              — Пошел ты, — выдыхает Скэриэл, но голос срывается, когда пальцы находят чувствительное место.              — Грубость тебя не украшает, Хитклиф, — насмешливо тянет Киллиан. — Я бы предпочел, чтобы ты говорил со мной уважительно.              Он убирает пальцы, возится с собственными брюками, ничуть не заботясь о том, что запачкает их, и приставляет к растянутому входу член. Входит он медленно, словно давая время почувствовать каждый миллиметр, и Скэриэл жмурится, дышит часто, то ли от возбуждения, то ли от дискомфорта.              — Открой глаза, — приказывает Киллиан. — Я сказал — смотри.              Скэриэл открывает глаза с поразительной покорностью и вскидывает голову.              В отражении они — единое целое. Киллиан сзади, вжимает его в зеркальную гладь, двигается медленно, толкаясь глубоко, и лицо Скэриэла — раскрасневшееся, с блестящими глазами — не оставляет сомнений в том, что ему это нравится. Как бы он ни отрицал, как бы ни огрызался.              — Видишь себя? — Киллиан ускоряется, вбивается жестче, и их отражения подрагивают в такт. — Видишь, какой ты? Ты мой.              — Не твой, — выдыхает Скэриэл, но это звучит неубедительно даже для него самого. — Я не принадлежу никому из вас, ты, прид…              — Мой, — Киллиан сжимает его член, вынуждая подавиться оскорблением, и Скэриэл выгибается, пытаясь поймать ритм, толкнуться в его руку, но Киллиан не дает — сжимает у основания, останавливается. — Не так быстро. Ты сегодня плохо себя вел.              — Киллиан…              — Уже не «Килли»? И даже не «придурок»? — он двигается внутри него мучительно медленно, не давая получить желанную разрядку. — Ты флиртовал с моим братом. Ты позволял ему себя касаться. Ты смотрел на него так, словно он — все, что тебе нужно.              — Все же ревнуешь, — выдыхает Скэриэл, и это не вопрос. — Ты такой жалкий.              — А ты — или дурак, или безумец.              Киллиан выходит почти полностью и толкается снова — резко, глубоко, заставляя Скэриэла вскрикнуть и вжаться лицом в холодную поверхность. Пар от дыхания остается на зеркале, затуманивает отражение, и Киллиан давит ладонью на затылок Скэриэла, прижимая его к зеркалу щекой.              Скэриэл дышит тяжело. Стекло еще больше затягивается влажной дымкой, скрывая их, размывая границы, и Киллиан пользуется этим — берет его жестче, быстрее, пока Скэриэл не начинает стонать в голос, сжимаясь на нем и толкаясь бедрами назад, сам насаживаясь на член Киллиана.              В такие моменты Киллиан понимает, почему он, почему именно Скэриэл Хитклиф, а не одна из фрейлин Паулины или патрицианок дома Марсен. Почему Киллиан никак не отстанет от него, мешая проводить время с Готье и спокойно учиться, почему, увидев однажды темную макушку в лектории, он не прошел мимо, а сел рядом, пристал к полукровке, а потом окончательно пропал, слушая, как тот цитирует Шекспира, Верлена и каких-то древних философов.              Он утыкается лбом в затылок Скэриэла, чувствуя легкий аромат ментола от его волос и мечтая о том, чтобы тот никогда не имел возможности сбежать из его рук. Чтобы он не захотел бежать.              Он разжимает пальцы на плоти Скэриэла и накрывает своей рукой его пальцы, которые тут же тянутся вниз. Скэриэл кончает почти сразу с хриплым, сдавленным звуком, пачкая зеркало и собственные пальцы, и Киллиан следует за ним, замирая на секунду, прежде чем выйти.              Мысль о том, что он впервые не использовал защиту, колет разум на мгновение, а после улетучивается — Киллиан уверен в нем: как бы Скэриэл ни вертелся перед другими, спал он только с Киллианом, в этом сомнений быть не могло. Что до остального… Если он будет хорошо себя вести, Киллиан вполне может позволить ему воспользоваться своей ванной. Может даже, они наведаются туда вместе, и ночь продолжится в не менее приятном ключе…              Киллиан отступает на шаг, поправляет свои брюки. Скэриэл все еще стоит у зеркала, упираясь в него руками, пытаясь отдышаться и скрыть дрожь во всем теле. На поверхности зеркала — мутные разводы и влага от его дыхания.              — А теперь, — говорит Киллиан с любопытством энтомолога, что прикалывает жука к поверхности булавкой. — Слижи это.              Скэриэл замирает.              Поворачивает голову, смотрит на него через плечо. В глазах — неверие, гнев, что-то еще не читаемое. Киллиан откровенно наслаждается зрелищем.              — Что?              — Ты слышал.              Киллиан скрещивает руки на груди, отступает еще на шаг, рассматривая его — растрепанного, раскрасневшегося, с блестящими от смазки бедрами, стоящего у этого чертова зеркала.              — Прибери за собой.              — Интересные у тебя фетиши, — Скэриэл давит нервный смешок.              Он знает: Киллиан может издеваться или проверять его, а может приказывать всерьез. Он был для Скэриэла по-своему загадкой, и ставить его в тупик для Киллиана было самым большим удовольствием.              — Возможно, — Киллиан улыбается, и в улыбке этой нет тепла. — Но ты все равно это сделаешь.              Скэриэл выпрямляется рывком, спешно подтягивая брюки, о чем непременно пожалеет — Киллиан не даст ему свою одежду, придется Скэриэлу остаться у него на ночь, пока его собственная наспех выстиранная одежда не высохнет.              — Я тебе не пес.              — Нет? — Киллиан не двигается с места, смотрит на него, как на пытающуюся сбежать из-под стекла букашку. — А кто же ты тогда? Интрижка моего брата, которая трахается со мной при первой возможности? Кто ты, Хитклиф? Назови себя.              Скэриэл хочет ударить его, но Киллиан сильнее и ловче, он перехватывает его запястье, выкручивает, заставляя развернуться, и толкает обратно к зеркалу, пригибает ниже. Вжимает лицом в то самое место, что покрыто белесыми потеками.              — Ты будешь это вылизывать, — шипит он в самое ухо, — или я вытру это твоим же лицом и выставлю тебя за дверь. Пройдешь по всему дворцу в таком виде, вот будет неловко, если…              Стук в дверь обрывает фразу на полуслове.              — Киллиан? — голос Готье из-за двери звучит мягко, сонно — судя по всему, он уже был в постели, но что-то его подняло.              Киллиан застывает, Скэриэл застывает в его руках тоже. В зеркале их глаза встречаются — расширенные, полные ужаса, который они оба пытаются скрыть.              — Киллиан, ты спишь? — Готье стучит снова, чуть громче. — Можно войти? Я хотел поговорить.              Киллиан все еще прижимает Скэриэла к зеркалу, все еще держит его за волосы, и они оба понимают, в каком положении находятся.              — Ты же запер дверь? — едва слышно уточнят Киллиан, уже зная ответ.              Скэриэл мотает головой, как только Киллиан отпускает его голову и позволяет отстраниться. В глазах его — дикая смесь паники и неуместного веселья. Губы кривятся в усмешке, которую он не может сдержать.              — Скажи ему, чтобы ушел, — шепчет он одними губами.              Киллиан зажимает ему рот ладонью и сам замирает, глядя на дверь. В комнате — ни звука, только два сердца колотятся в едином бешеном темпе. Секунды тянутся, как предсмертная агония, отделяя их от грани, за которой все рухнет.              Киллиан принимает решение за секунду.              — Спрячься, — шипит он, отпуская Скэриэла и толкая его в сторону тяжелой портьеры, закрывающей окно. — Там. И не дыши даже.              Скэриэл не спорит — впервые, кажется, за все время их знакомства. Он ныряет за плотную ткань, прижимаясь к холодному стеклу балконной двери.              Киллиан на ходу одергивает рубашку, запускает пальцы в волосы, поправляя их. Подходит к двери, медлит еще секунду и открывает.              Готье вваливается внутрь, едва не падая на него.              — Ты так молчал. Я уже думал, с тобой что-то случилось!              — Спал, — Киллиан говорит ровно, пряча раздражение. — Что-то случилось?              Готье выдыхает, проводит рукой по лицу. Он действительно взволнован — Киллиан видит это по дрожащим пальцам, по тому, как брат отводит глаза.              — Прости. Я просто… Нам нужно обсудить кое-что, — он запинается. — Про Скэриэла. Мы можем поговорить сейчас? Я не могу уснуть.              — Иди спать. Хитклиф — последнее, что я хочу обсуждать посреди ночи, — хмуро говорит Киллиан.              Готье кивает, но не уходит. Стоит на пороге, и Киллиан понимает — просто так он не уйдет. Будет стоять здесь, пока Киллиан не сдастся, не поговорит с ним. Младший был тихим и спокойным, но из тех, о ком говорят «себе на уме». Если он придумал себе, что разговор должен всенепременно состояться сейчас, его не остановит никто, даже если лично явится отец и издаст запрет на любые обсуждения.              — Готье, — Киллиан смягчает голос, кладет руку брату на плечо, разворачивает обратно к коридору. — Иди к себе. Я приду через полчаса.              Готье поднимает на него удивленные глаза, словно не ожидал, что брат так легко сдастся.              — Правда?              — Правда, — Киллиан выдавливает улыбку, ту самую, которую оттачивал годами для прессы и официальных мероприятий. — Если тебя так сильно что-то тревожит, мы обсудим.              Готье улыбается тепло. Киллиану становится тошно от того, как легко обмануть того, кто тебе доверяет.              — Хорошо, — Готье уже шагает в коридор, но на пороге оборачивается. — Только обязательно приходи. Обещаешь?              — Обещаю.              Киллиан закрывает дверь, щелкает замком и прислоняется к ней лбом. Секунду стоит так, позволяя себе выдохнуть, потом поворачивается к портьере.              — Выходи.              — Какой же ты лицемер, Килли, — усмехается Скэриэл, но усмешка выходит натянутой.              — А сам? — Киллиан смотрит на него. Он чувствует усталость и — вопреки всему — желание, которое никуда не делось. — Иди сюда.              Скэриэл подходит настороженно, не понимая, чего ждать. Очередной грубости? Приказа? Игры во власть?              Киллиан тянет его за руку, прижимает к себе и целует.              Скэриэл замирает на секунду — удивленно, недоверчиво, — а потом отвечает. Расслабляется в его руках, прижимается ближе, и это так непохоже на их обычную борьбу, что у Киллиана на миг замирает сердце.              — Что за порыв? — шепчет Скэриэл ему в губы, когда они отрываются друг от друга. — Уж не влюбился ли ты в меня часом? Если скажешь, что я лишил тебя чести и должен взять в мужья — я не согласен, так и знай!              — Заткнись, — беззлобно отвечает Киллиан.              Скэриэл усмехается, но покорно замолкает. Трется носом о его щеку, и от этого жеста — слишком интимного, слишком нежного для них — у Киллиана внутри все переворачивается. Он красив, словно дьявол, адское чудовище, посланное Киллиану из самых глубин пекла в наказание за гордыню.              — Киллиан, — голос Скэриэла непривычно тих для него. — Можно я останусь?              — Да, — Киллиан смотрит на него и отвечает совершенно бездумно.              Скэриэл выдыхает — с облегчением? с удивлением? — и утыкается лбом ему в плечо.              — И ванной можно воспользоваться?              Киллиан смеется тихо.              — Да.              Скэриэл поднимает голову, смотрит на него пристально, потом тянется и касается губ Киллиана коротко, словно воришка крадя последний поцелуй.              — Я буду ждать, — шепчет он ему в губы и, развернувшись, идет в ванную, на ходу стягивая с себя пиджак и рубашку.              Киллиан смотрит ему вслед. На пол падает одежда, мелькает голая спина, отросшие волосы рассыпаются по плечам.              За закрытой дверью шумит вода. Киллиан стоит посреди комнаты и ненавидит себя.              Ненавидит за то, что сказал «да». Ненавидит за то, что внутри все искрит от одного этого слова. Ненавидит за то, что знает — сейчас он пойдет к Готье, а потом вернется сюда, к чудовищу прямо в зубы. Уж верить в его порядочность и какие-то светлые чувства он не намерен.              И Скэриэл будет здесь. Будет спать в его кровати — может, в без спроса взятой футболке Киллиана, с влажными после душа волосами, пахнущий его гелем для душа. Будет теплый, расслабленный, самый чужой и самый свой одновременно.              Киллиан ляжет рядом, обнимет, позволит себе эту слабость — хотя бы на одну ночь.              Он знает, что не сможет отпустить его. Знает, что пока Скэриэл здесь, Готье в безопасности от него. И Скэриэл тоже в безопасности — от гнева Киллиана и от свободы, ведь делиться им или отпускать Киллиан не намерен.