Hollowed out ⟨18+⟩

      Первое касание ощущается над коленом. Затем щекотка проходится по внутренней поверхности бедра. Дальше разряд статического напряжения мягко бьёт в поясницу. Убегает к центру груди.       Хёнджин неспешно приоткрывает глаза, и навязчивый голубой огонёк перед ними мигает, разрастаясь полоской света меж распахнутых век. Заставляет расстаться со сном и потянуться, ленно сообщая:       — Фе-е-еликс, ну перестань. Я не хочу сейчас.       — Может, передумаешь? — шелестит сбоку вкрадчивый шёпот. — Ты же знаешь, я сделаю всё сам.       — Знаю, но нет. Не приставай.       — Хорошо. Как скажешь. Не буду.       В мурчащем запрете больше заигрывания, чем реального недовольства. Феликс знает. Потому, вопреки уверению, его мягкий поцелуй ложится на обнажённое бедро Хёнджина ровно в том месте, где оно переходит в ягодицу.       Почти невесомо коснувшись, Феликс вздыхает и укладывается рядом. Его размеренное дыхание покалывает голую кожу. Раздражает настолько, что Хёнджин, опершись на локти, оборачивается и шипит вниз с широкой улыбкой:       — Чёрт бы тебя побрал, Феликс! Манипулируешь мной, как хочешь!       Свернувшийся клубком в его ногах Феликс приподнимает голову и неспешно моргает.       — Ничего я не манипулирую, — лопочут его нежные губы. — Просто хочу.       В наивности глаз вся любовь мира. Как отказать такому? Никак, вот и Хёнджин не может.       Он отворачивается, звучно фыркнув. Резким движением поднимается почти на четвереньки, кидает подушку под бёдра, слегка разводит их в стороны, выпячивая зад и отгибая приставший член вниз, ложится. Ворчит:       — Наволочку сам будешь менять.       — Конечно, — соглашается Феликс.       — И стирать тоже.       — Угу.       Судя по голосу, Феликсу плевать на наволочку, стирку и вообще всё, что не Хёнджин. Его горячий шёпот уже гладит ягодицы, ладони разводят половинки в стороны, язык толкается между.       Мокро. Мягко. Медленно.       — Ненавижу то, как люблю тебя, — шелестит Хёнджин в простыни. — Невозм… мгх…       Феликс толкает внутрь сразу пару указательных и тянет края в стороны. Его язык входит намного глубже. Зубы впиваются в края дырки. Дыхание жжёт копчик. Он пытается что-то говорить, но лишь вибрирует звуком у Хёнджина под кожей. И это механическое ощущение всего на миг, но заставляет мысли сбиться.       — Коснись… — слабо просит Хёнджин.       И тут же покрывается испариной, а его затвердевший член спазмированно дёргается в подушку. Феликс касается. Феликс жжёт подушечкой пальца сплетение нервов внутри. Феликс исполнительный настолько, что хочется молиться на него, но Хёнджин раскрывает рот только чтобы глубоко вдохнуть и прижечь потоком кислорода бегущий по венам ток.       — Теперь член, — сдавленно. — Пожалуйста.       Хёнджин молит на выдохе, а через секунду его неудобно зажатый ствол обхватывает тёплая ладонь.       Язык Феликса спускается ниже, играется с набухшими яичками, пока пальцы стимулируют неспешным погружением и поглаживаниями по длине.       Хёнджину хочется застыть в этом моменте.       Хёнджину хочется плакать.       Хёнджину хочется, чтобы Феликс мог чувствовать то же самое.       — Вой… мх… ди.       Феликс читает мысли, и пока Хёнджин ещё не успел их озвучить, он уже наполовину внутри. Его движения плавные. Касания электрические. Звуки пошло-влажные. А его вес…       Хёнджину до болезненных спазмов под диафрагмой хочется ощущать телесную тяжесть. Запах. Вкус. Всего Феликса. Близко-близко.       Только Феликс так далеко, что получается лишь истерически выть:       — Ещё! — ревёт Хёнджин, сгребая пальцами простыни.       И ощущения внутри ширятся.       — Быстрее, — мычит Хёнджин, разводя колени дальше.       И толчки ускоряются.       — Глубже… — стиснув зубы, шепчет Хёнджин на грани слышимости.       И хлопки чужого живота по заднице, прибивают Хёнджина к подушке.       — Люблю, — выдыхает он, хотя хочется наконец вдохнуть по-настоящему. Ощутить настоящее. Говорить с настоящим в настоящем.       Ненастоящее отвечает:       — И я тебя, Хёнджин. Очень. Люблю.       Ощущение краткой эйфории пробегает по телу волной. Она такая эфемерная и быстрая, что чувство опустошения накатывает сразу же. Оно забивается в лёгкие. Щиплет в глазах. Разбивается слезами о щёки. Превращается в долгие минуты неподвижности.       Опустившийся рядом Феликс силится расшифровать странную реакцию. Он мягко касается лица Хёнджина, но не может стереть влагу. Может только поджимать губы, всматриваться в игнорирующие его глаза, уточнять:       — Не понравилось?       — Понравилось, — шепчет Хёнджин, всхлипнув и наконец повернувшись набок. — Но я так хочу чтобы ты поскорее вернулся…       — Вернулся? — хмурится Феликс. — Расшифруй запрос, пожалуйста. Я не очень понимаю.       — Ещё бы ты понял, — Хёнджин жмурится до боли и порывисто вытирает слёзы сам. — Неважно.       Неважно и вне протокола.       Потому застывший в недоумении Феликс тихо просит:       — Любимый, перефразируй, пожалуйста. Мне войти ещё раз?       — Нет, — тяжко и почти раздражённо сопит Хёнджин. — Просто обними меня.       — Конечно, милый. Конечно.       — Со спины.       — Хорошо.       Феликс ловко перетекает на другую часть бесконечной постели и мостится, притираясь к спине. Он кладёт свою руку, прижимая ладонь к сердцу. Шепчет что-то приятное в затылок. Отдаёт своё тепло.       Только Хёнджину всё равно холодно. Уже очень давно.       Он лежит, не смыкая глаз и пялится в размытое пространство. Скучает. Нестерпимо скучает, и даже досконально учитывающий физиологию любимого человека образ, записанный в виртуальное облако, не помогает унять его бесконечную многодневную тоску.       — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — шепчет Феликс, а Хёнджину:       — Не надо.       — Ты уверен? — льётся в ухо мягкий вопрос. — Недавно я узнал совсем новую. Про капитана воздушного корабля, который бороздил небесные просторы.       — М, — сопит Хёнджин. — Совсем как ты.       — Не совсем как я. Я не капитан, а он был пиратом, который однажды…       — Тогда мне неинтересно, — перебивает Хёнджин. — Больше не хочу никаких сказок. Ни про принцев и принцесс. Ни про русалок, демонов и вампиров. Ни про королевство запахов и мальчика, потерявшего память. Никаких!       — Ладно, — соглашается Феликс. — Быть может, в другой раз.       Он продолжает греть грудь Хёнджина. Несколько минут молчания растягиваются на часы. Так и не сомкнувший глаз Хёнджин шепчет спустя бесконечность:       — Я устал.       — Так бывает, милый. Просто нужно отдохнуть, — утешает копия Феликса, мягко касаясь шеи. — Закрывай глаза. Думай о том, что завтра обязательно станет легче. Сейчас тебе просто нужно уснуть, а мне…       — А тебе нужно вернуться ко мне! — не сдержавшись, орёт Хёнджин, сбрасывая с себя обруч нейромодуля.       Пустота комнаты встречает полумраком, гудит в ответ эхом. Серые стены давят стерильностью. Датчики на теле раздражают, и Хёнджин рывками сдёргивает их с себя. Рычит под нос.       — Ненавижу… всё это без тебя.       Ему хочется вдавиться глубже в постель и срастись с полотном матраса. Кожа липкая. Пальцы дрожат. Сил нет, но, не отдышавшись толком после прерванного сеанса Сна, Хёнджин поднимается на ноги. Ради привычной, но бесполезной проверки.       Планшет на прикроватной полке светится жестоким голубым «Новых уведомлений нет». Ночью почти никогда и ничего не происходит, но парень всё равно обновляет чаты коммуникатора. Перегружает логи поисковика по новостям. Неизменно пусто, но Хёнджину так даже спокойнее.       Ровно до момента, как механическая проверка календаря пробуждает в голове колючее воспоминание:       — Почему вообще это происходит именно в тысячный день наших отношений?       — Просто стечение обстоятельств.       — Абсолютно дурацкое. И даже жестокое.       — Согласен. Но теперь ничего не поделать.       — Конечно. Делать нужно было раньше!       — Ну хватить дуться, Джинни. Это всего лишь на год. Зато после Юпитера мы будем обеспечены до конца жизни. И ты сможешь заниматься только тем, что тебе нравится. Танцевать или мастерить украшения, например. Да хоть рисовать картины настоящими красками!       — Не нужны мне никакие краски! Мне нравится просто быть с тобой рядом. И я не хочу, чтобы ты улетал. Хоть на год, хоть на неделю. Я не могу без тебя.       — Ты сильнее, чем думаешь. И ты не будешь совсем уж без меня, я же купил модуль для…       — Феликс, ну это совсем другое! Эта штука хороша только чтобы по-быстрому кончить. Она не сможет заменить твои прикосновения. Не обнимет по-настоящему. Не поцелует. Не…       — Джинни, слушай, это всё, что я могу сделать. И я тоже буду скучать. Мне ведь тоже тяжело оставлять тебя, но мы уже с десяток раз всё обговорили. Так надо.       — Обговорили. Надо. Но рассуждать об эфемерных сроках и возможном расставании — одно, а стоять у флай-модуля и провожать тебя в неизвестность — совсем другое.       — Обещаю, этот год пролетит быстро. Я…       Хёнджин встряхивает головой и трёт вновь заслезившиеся глаза.       — Да, первый пролетел быстро, — вздыхает он, тыкнув на отметку даты. — Только вот со вторым и третьим ты облажался по полной.       Палец отмечает «тысячный день без» на автомате. Усталый влажный взгляд уплывает обратно к брошенной постели. Ловит отсвет мигающих огоньков нейромодуля в смятых простынях. Видит отброшенную и изгвазданную подушку.       Смиренно вздохнув, Хёнджин возвращается к кровати и стягивает наволочку. Он просит голосового помощника запустить процесс варки питательной смеси и отчитаться по последним новостям. Сам же, зная, что не сможет уснуть ни с модулем, ни без, неспешно тащится к закутку душевой, по пути отправляя грязное бельё в стирку.       — Горяче́е, — бормочет Хёнджин в стену, уже стоя под частыми струями.       Он упирается одной ладонью в стену. Второй трёт уставшие от постоянного недосыпа и редких слёз глаза. Размышляет над тем, чтобы выпросить у дежурного врача седативные и не идти на отработку. А пока вокруг него клубится пар, в тёмной комнате на дисплее всплывает одно новое уведомление.

      «Господин Хван, мы наконец получили данные о…»