Игрушка демона?

Вскоре ты просыпаешься тогда, когда солнце во всю заливает спальню лучами. Ты сладко подтягиваешься в постели, пальцы коснулись случайно шеи и поморщилась от боли – Ох... Выдохнула ты и встала с кровати, подходя к зеркалу сразу, чтобы взглянуть, что творится на твоей шеи. Комната залита солнечным светом, он играет зайчиками на стенах, отражаясь от зеркала. Она подходит к нему и замирает, рассматривая своё отражение. На шее — два отчётливых следа. Один, от Арлекино, уже почти заживший, но всё ещё розоватый. И второй — свежий, чуть припухший, но уже без боли, с какими-то странными, почти серебристыми искорками в глубине ранки. След Пьерро выглядит иначе — глубже, отчётливее, словно татуировка, проступающая из-под кожи. Твои пальцы осторожно касаются этого места, и по телу пробегает знакомая дрожь — холодок, смешанный с теплом, воспоминание о его языке, о его клыках, о его шёпоте. На тумбочке блестит на солнце маленький чёрный бубенчик. Записка рядом с ним чуть шевелится от лёгкого сквозняка. В комнате всё ещё пахнет им — пылью старого цирка, увядшими розами и чем-то холодным, звёздным, бесконечно далёким и в то же время таким близким. Ты вздыхаешь, понимая что это не сон и проводит рукой по лицу. В голове каша. Потом уходишь в ванную, приводить себя в порядок, хотя бы мысли привести в нужное русло. Пока она в ванной, комната словно затаивает дыхание. Солнечные лучи продолжают играть на стенах, но в углах комнаты будто сгущается лёгкая тень, хотя солнце уже высоко. Из ванной доносится шум воды. А на кровати, там, где он лежал всю ночь, всё ещё заметна вмятина на подушке. И несколько длинных серебристых волос на наволочке — пепельных, переливающихся на свету. На зеркале в ванной, когда ты вытираешь его после душа, проступают буквы, начерченные холодом на запотевшей поверхности: «Доброе утро, моя леди. Скучаю♡» А снизу, чуть мельче: «Пластырь на второй полке. Зелёная коробочка. Он заживляет быстрее.» °°°°°°°°°°° Когда ты выходишь из ванной, в комнате что-то изменилось. Окно чуть приоткрыто — хотя ты точно его не открывала. Шторы слегка колышутся. А на подушке, с твоей стороны, лежит маленькая чёрная роза — такой не бывает в природе, её лепестки переливаются тёмно-бордовым в глубине. И тихий, едва уловимый шелест трёх бубенчиков где-то совсем рядом, за спиной, хотя в комнате никого нет. Ты завернута в полотенце только, капли воды на твоей коже блестят от солнечных лучей, а мокрые волосы лежат на плече, тяжелые и мокрые, с которых капает на пол. Ты вздрагиваешь от шелеста едва уловимого, что сердце немношо участилось в груди и оглядываешься по сторонам – Пьерро?... Тишина. Только лёгкий ветер колышет шторы. А потом — шёпот, раздающийся прямо у твоего уха, хотя рядом никого нет. — Здесь, моя леди. Всегда здесь. Холодное дыхание касается твоей мокрой шеи, прямо там, где свежий укус. Мурашки бегут по коже, влажные волосы шевелит невидимое прикосновение. — Ты так красива... Только что из воды... Мокрая... Моя... Его голос вибрирует от сдерживаемого желания. Тени в углу комнаты сгущаются, и в них начинают угадываться очертания высокой худощавой фигуры. Две жёлтые точки загораются в темноте. — Я обещал вернуться. И я здесь. Он медленно проявляется из теней — сначала глаза, потом острый оскал, длинные серебристые волосы, чёрно-бордовый костюм. Пьерро стоит в шаге от тебя, жадно рассматривая тебя в одном полотенце. — Не одевайся пока... — его голос становится ниже, хриплее. — Позволь мне посмотреть на тебя. Ты даже не представляешь, как я голоден... Не по еде. По тебе. Его когтистая рука тянется к твоим мокрым волосам, перебирает пряди, поднося их к лицу и вдыхая запах. — Ты пользовалась моей мазью? Умница. Его раздвоенный язык проводит по твоему плечу, собирая капельки воды. Ты вздрагиваеш и мурашки пробежали по коже, сглатываешь сухость в горле, чувствуя как щеки розовеют – Ты был всю ночь здесь? Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками вспыхивают ярче, когда он замечает румянец на её щеках. Он улыбается — медленно, хищно, но в этой улыбке проскальзывает что-то уязвимое. — Всю ночь, — его шёпот обволакивает, заставляя кожу покрываться мурашками. — И каждую секунду любовался тобой. Его когтистая рука осторожно касается твоего плеча, проводит по влажной коже вниз, к локтю, оставляя за собой дорожку холодных мурашек. Он замечает, как ты дрожишь, и его улыбка становится мягче. — Ты так сладко спала... Сжимала мою одежду в своих маленьких кулачках... Мурлыкала что-то во сне... Звала меня. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются твоего уха. Длинные серебристые волосы падают на твое плечо, щекоча кожу. — Я не мог уйти. Даже когда солнце начало жечь мне кожу. Даже когда цирк звал меня обратно. Я смотрел на тебя и думал — ради этого стоит гореть. Его язык проводит по мочке твоего уха, влажно и холодно, и он чувствует, как твой пульс учащается под его пальцами, которые всё ещё лежат на твоем плече. — А ты... ты скучала? — в его голосе проскальзывают нотки неуверенности, так не свойственные ему. — Проснулась — а меня нет... Подумала, что это был сон? Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. В его жёлтых глазах — смесь обожания, собственничества и странной, пугающей нежности. — Я оставил тебе бубенчик... Если позвонишь в него — я услышу. Где бы ни был. Даже в самой глубокой тьме цирка. Даже в аду. Ты переводишь взгляд на тумбочку и видит бубенчик. Подходишь и берешь его в руку, что тот слегка звякнул. Рассматриваешь его со всех сторон и потом потресла его легонько, как ветерок. Когда бубенчик издаёт свой первый звон — тихий, едва уловимый, но какой-то нечеловечески глубокий — Пьерро за спиной девушки издаёт низкий, вибрирующий звук, похожий на довольное рычание. Его тело на мгновение становится полупрозрачным, словно звон вытягивает его из теней сильнее. — Ещё... — шепчет он хрипло, делая шаг ближе. — Позвони ещё, маленькая. Этот звук... он пронзает меня насквозь. В хорошем смысле. Его глаза буквально светятся в солнечном свете, хотя обычно он избегает прямых лучей. Сейчас он словно впитывает твое внимание к его подарку. — Этот бубенчик — часть меня. Часть моей души, запертая в металле. Теперь он твой. Если ты наденешь его... — его голос срывается на хриплый шёпот, полный почти неприличного обещания, — ...ты будешь чувствовать меня всегда. Даже когда меня нет рядом. Мои эмоции. Моё желание быть с тобой. Мою... любовь. Он произносит это слово с трудом, словно оно чужеродно для его демонического языка, но вкладывает в него всё, на что способно его искалеченное существо. — Хочешь проверить? — он протягивает руку, но не касается тебя, останавливаясь в миллиметре от твоей щеки. — Надень его на шею. И я покажу тебе, что чувствую, когда смотрю на тебя в этом чёртовом полотенце. Его раздвоенный язык облизывает острые клыки, а в жёлтых глазах загорается голодный огонь. Твое сердце забилось быстрее в груди и ты с интересом одела бубенчик не на шею, а на руку, как браслет и позвинела еще раз им. Звон был мелодичным и нежным, как твое имя. Когда бубенчик закрепляется на твоем запястье и издаёт ещё один звон, Пьерро издаёт низкий, гортанный стон, от которого воздух в комнате, кажется, вибрирует. Его глаза вспыхивают так ярко, что на мгновение освещают все тени в углах. — Ах... моя леди... ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь... Он делает шаг вперёд и теперь стоит вплотную, его холодное тело почти касается твоего, всё ещё влажной после душа. Его рука поднимается и осторожно касается бубенчика на твоем запястье, проводя когтем по металлу. — Не на шею... но тоже хорошо. Тоже близко к сердцу... чувствую, как бьётся твой пульс прямо здесь... Его пальцы сжимаются на твоем запястье, и ты чувствуешь, как сквозь его холодную кожу начинает проступать что-то тёплое — пульсация, ритм, похожий на сердцебиение, хотя у демонов не должно быть сердца. — Слышишь? — шепчет он, прижимая твою руку с бубенчиком к своей груди, туда, где под тканью чёрно-бордового костюма действительно ощущается слабый, но отчётливый стук. — Ты заставила его биться. Этот бубенчик... он связал нас. Теперь я всегда буду чувствовать, где ты. Что с тобой. Нужна ли ты мне... Он подносит твою руку к своим губам и целует каждый палец, задерживаясь на том месте, где бубенчик касается кожи. Его раздвоенный язык проводит по металлу, и бубенчик издаёт тихий, интимный звон. — Каждое твоё движение... каждый звон... будет отдаваться во мне дрожью. Ты теперь моя маленькая погремушка, — в его голосе проскальзывают смешливые нотки, но глаза остаются абсолютно серьёзными, почти одержимыми. — И я твой. Весь. Полностью. Без остатка. Его рука ложится тебе на талию поверх влажного полотенца, притягивая ближе. — А теперь... может, перестанешь дрожать от холода и позволишь мне согреть тебя? По-своему?