Свет и тьма

--- Джон сидел на кухне, глядя на пустой стул напротив. Стакан с кровью стыл в руке. Он уже три дня не спал — не потому, что не мог, а потому, что боялся. В пустой квартире ему снились кошмары. В пустой квартире он слышал голос Егора, который говорил: «Иди домой. Я приду позже». И не приходил. Он встал. Надел куртку. Вышел на улицу. Не думая, куда идет, просто двинулся вперед, надеясь, что холодный ветер прочистит голову. Но ноги сами понесли его знакомым маршрутом. Мимо магазина, где они с Егором покупали кровь. Мимо парка, где они сидели на скамейке после тяжелых дел. Мимо перекрестка, за которым начинался район Лили. Джон остановился. Посмотрел на окна ее дома. Там горел свет. Он знал, что сейчас около восьми, Лукас уже поел, наверное, смотрит мультики или рисует своих динозавров. Лили, возможно, пьет чай на кухне. Одна. Как всегда. Он должен был уйти. Он знал, что должен уйти. Но ноги не слушались. Он стоял под фонарем, глядя на знакомые окна, и чувствовал, как внутри что-то тяжелое поднимается из груди к горлу. — Дядя Джон? Голос был тонким, детским. Джон обернулся. Лукас стоял в пяти шагах, в пижаме с динозаврами, без куртки, с растрепанными волосами. В руках он держал какую-то игрушку — кажется, пластикового тираннозавра. Смотрел на Джона широко раскрытыми глазами. — Лукас? — Джон оглянулся, ища взглядом Лили. — Ты один? Где мама? — Мама на кухне, — мальчик сделал шаг вперед. — Я выглянул в окно и увидел тебя. Ты стоял под фонарем. Дядя Егор сказал, что ты уехал. Ты вернулся? Джон не знал, что сказать. Он смотрел на Лукаса — на его светлые волосы, на веснушки, на доверчивые глаза, и чувствовал, как горло сжимается от того, что он никогда не сможет быть для этого мальчика тем, кем хотел. — Да, — сказал он. — Я вернулся. Ненадолго. — Ты зайдешь? — Лукас потянул его за рукав. — Мама будет рада. Она говорила, что ты пропал. Я скучал. Джон хотел сказать «нет». Хотел отступить в темноту, раствориться в ночи, как делал это последние полгода. Но рука мальчика была теплой, доверчивой, и он не смог оттолкнуть ее. — Хорошо, — сказал он. — Зайду. На минуту. Лукас радостно потянул его к подъезду. Джон шел, чувствуя, как сердце бьется чаще — не от голода, от страха. Он не был готов. Не был готов к ее глазам. Не был готов к вопросам. Лили открыла дверь на второй звонок. Она была в домашнем свитере, с мокрыми волосами — видимо, только что мыла голову. Увидев Джона, замерла. — Джон? — голос ее дрогнул. — Ты… — Я проходил мимо, — быстро сказал он. — Лукас увидел меня из окна. Я зашел на минуту. Передать привет. Лили смотрела на него. В ее глазах было что-то, чего Джон не мог разобрать — удивление, тревога, может быть, облегчение. — Проходи, — сказала она, отступая в сторону. — Ты же не на минуту. Садись. Я чай поставлю. — Не стоит, я… — Садись, — повторила она тверже. Джон вошел. Квартира пахла знакомо — ванилью, стиральным порошком, детскими игрушками. Он садился на этот диван сотни раз. Пил чай на этой кухне. Играл с Лукасом в этом ковре. Но сейчас все казалось чужим, будто он смотрел на чужую жизнь через стекло. Лукас тут же принес свои рисунки. Динозавры, космос, пожарная машина — та самая, красная, которую Джон подарил ему на день рождения. Мальчик рассказывал, перебивая сам себя, показывал, объяснял. Джон кивал, улыбался, но чувствовал, как улыбка становится все более неестественной. Лили вышла с чаем. Поставила чашку перед Джоном. Села напротив. — Ты не пьешь, — сказала она, глядя на нетронутую чашку. — Я… — Джон запнулся. — Я недавно пил. Она посмотрела на него внимательнее. На бледную кожу. На запавшие глаза. На руки, которые он прятал под столом, чтобы она не увидела следы от серебряных прутьев клетки. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она прямо. — Что случилось? Егор сказал, что вы вместе уехали по делам. А потом он пропал. Не отвечает на звонки. Я волновалась. Джон молчал. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что Егор заперт в особняке Лэмбтона. Что сам он провел три дня в серебряной клетке. Что он теперь пьет кровь и спит в шкафу, потому что боится сорваться и убить кого-нибудь во сне. — Дела, — сказал он. — Сложные дела. — Джон, — голос Лили стал тише. — Посмотри на меня. Он поднял глаза. Она смотрела на него с выражением, которое он видел только раз — когда муж ушел из семьи, оставив ее с грудным ребенком. Взгляд человека, который понимает, что ему лгут, но не знает, как спросить правду. — Ты изменился, — сказала она. — Я не видела тебя полгода. Ты похудел. У тебя… — она запнулась, — у тебя странные глаза. Что происходит? — Ничего, — Джон встал. — Мне пора. — Нет, — Лили тоже встала. — Ты пришел не просто так. Я вижу. Садись. — Мам, — Лукас дернул ее за рукав. — Дядя Джон только пришел. Не прогоняй его. — Я не прогоняю, — Лили не сводила глаз с Джона. — Я хочу понять. Джон стоял, чувствуя, как стены сжимаются. Он должен был уйти. Должен был раствориться в ночи, как делал это все это время. Но он устал. Устал быть одному. Устал врать. Устал притворяться, что все хорошо. — Я не могу рассказать тебе правду, — сказал он. — Не сейчас. Не всю. Это… это опасно. Для тебя. Для Лукаса. — Опасно? — Лили побледнела. — Что значит опасно? — Это значит, — Джон говорил медленно, подбирая слова, — что я не тот, кем был раньше. И Егор… Егор заплатил цену, чтобы я остался жив. И теперь он там, где я не могу его забрать. Где никто не может его забрать. Лили смотрела на него. В ее глазах был страх. Не перед ним — за него. За Егора. — Что случилось с моим братом? — спросила она, и голос ее дрогнул. — Джон, что случилось? — Он в безопасности, — сказал Джон. — Насколько это вообще возможно. Он с нашим… с Лэмбтоном. С дядей. — С дядей Генри? — Лили нахмурилась. — Но они же… Егор всегда говорил, что не хочет иметь с ним дела. Что он… — Он сделал выбор, — перебил Джон. — Чтобы спасти меня. Он отдал себя, чтобы меня отпустили. В комнате повисла тишина. Лукас перестал играть, смотрел то на мать, то на Джона, чувствуя, что происходит что-то важное и страшное. — Ты не пьешь чай, — вдруг сказала Лили. Она смотрела на чашку, стоящую перед Джоном. — Ты вообще ничего не пьешь. И не ешь. Я никогда не видела, чтобы ты ел. Джон замер. — Лили… — Ты прячешь руки, — продолжала она, не повышая голоса. — Когда я смотрела на них, ты убрал их под стол. Что у тебя с руками? — Ничего. — Покажи. — Лили, не надо. — Покажи, Джон. Он медленно вытащил руки из-под стола. На запястьях все еще были видны следы от серебряных прутьев — красные полосы, которые не заживали так быстро, как обычные раны. Лили смотрела на них, и лицо ее становилось все белее. — Что это? — спросила она шепотом. — Клетка, — сказал Джон. — Меня держали в клетке. Из серебра. Три дня. — Кто? — Люди Лэмбтона. Лили закрыла лицо руками. Лукас подошел к ней, обнял за ногу, испуганно глядя на Джона. — Мам, ты чего? — спросил мальчик. — Мам? — Лукас, иди в свою комнату, — сказала Лили, не убирая рук. — Иди, пожалуйста. Мне нужно поговорить с дядей Джоном. — Но я хочу… — Лукас, иди! Мальчик вздрогнул от ее голоса. Посмотрел на Джона — тот кивнул. Лукас нехотя поплелся в свою комнату, оборачиваясь на каждом шагу. Дверь закрылась. Лили опустила руки. На глазах ее были слезы. — Объясни мне, — сказала она. — Объясни, что происходит. Почему тебя держали в клетке? Почему мой брат отдал себя, чтобы тебя отпустили? Что ты такое, Джон? Он смотрел на нее и понимал, что дальше врать бесполезно. Она видела слишком много. Слишком много вопросов накопилось за эти месяцы. Слишком много странностей. — Ты не поверишь, — сказал он. — Попробуй. Джон глубоко вздохнул. Потом медленно открыл рот. Клыки блеснули в свете кухонной лампы — два острых, неестественных зуба, которые не спрятать, не объяснить. Лили смотрела. Молча. Долго. — Боже, — прошептала она наконец. — Боже мой. — Я был вампиром, — сказал Джон. — Несколько месяцев. Потом меня исцелили. Но не до конца. Осталось… это. И голод. И сила. И я опасен, Лили. Я опасен для вас. Поэтому я не приходил. Поэтому я прятался. Поэтому Егор… Он не договорил. Лили встала из-за стола. Подошла к нему. Джон инстинктивно отшатнулся — он не знал, что она сделает. Ударит? Закричит? Выгонит? Она протянула руку. Осторожно, медленно, коснулась его лица. Пальцы ее были теплыми, живыми. Она провела по щеке, по скуле, остановилась у уголка губ, где виднелся клык. — Ты дрожишь, — сказала она. — Я всегда дрожу, — ответил Джон. — Когда рядом люди. Когда чувствую запах крови. Когда боюсь, что не смогу остановиться. — Ты остановился, — сказала Лили. — Ты приходил к нам сотни раз. И всегда останавливался. Ты играл с Лукасом. Ты пил чай. Ты… ты был собой. — Я притворялся, — выдохнул Джон. — Нет, — она покачала головой. — Не притворялся. Ты просто был собой. И это… это не пугает меня. Пугает то, что ты страдаешь один. Что Егор там, где я не могу ему помочь. Что вы оба… что вы оба скрывали это от меня. — Мы хотели защитить тебя, — сказал Джон. — И Лукаса. — Я не нуждаюсь в защите, — голос Лили стал жестче. — Я нуждаюсь в правде. Я нуждаюсь в том, чтобы знать, что с моим братом. Что с тобой. Что вы оба живы. Она села напротив, взяла его руки в свои. Следы от серебряных прутьев были видны слишком отчетливо. — Ты сказал, Егор отдал себя, чтобы тебя отпустили, — сказала она. — Где он? Что с ним делает дядя Генри? — Он в особняке, — ответил Джон. — Лэмбтон держит его там. Заставляет работать на род. Егор согласился, чтобы меня выпустили из клетки. Он сказал, что это его выбор. Но я… я не могу оставить его там. Я не знаю как, но я верну его. Лили смотрела на него долго. Потом кивнула. — Мы вернем, — сказала она. — Вместе. — Лили, нет, — Джон покачал головой. — Ты не понимаешь. Лэмбтон опасен. Его люди… — Я знаю, кто такой Лэмбтон, — перебила она. — Я выросла в этой семье. Я знаю, что он делает с теми, кто ему не подчиняется. Но Егор — мой брат. И я не оставлю его там. — А Лукас? — спросил Джон. — Что будет с Лукасом, если Лэмбтон узнает, что ты помогаешь мне? Лили замолчала. Посмотрела в сторону детской комнаты, откуда доносились приглушенные звуки — Лукас, вернувшись к своим динозаврам, пытался справиться с тревогой единственным доступным ему способом. — Лукас будет в безопасности, — сказала она. — Я позабочусь об этом. Но я не могу сидеть сложа руки, пока мой брат… — Ты не одна, — раздался голос из коридора. Они обернулись. Лукас стоял в дверях, все еще в пижаме с динозаврами, сжимая в руке пластикового тираннозавра. Глаза его были серьезными, не по-детски взрослыми. — Лукас, ты должен был быть в комнате, — сказала Лили. — Я слышал, — мальчик шагнул вперед. — Про дядю Егора. Про дядю Генри. Я не маленький. Я хочу помочь. — Лукас, это опасно, — начал Джон. — Мне все равно, — мальчик посмотрел на него с такой решимостью, что Джон на мгновение увидел в нем Лили — ту, которая не сдавалась никогда. — Дядя Егор всегда помогал нам. Когда папа ушел, он приходил каждый день. Он покупал мне игрушки. Он учил меня кататься на велосипеде. Я хочу помочь ему. Лили обняла сына. Прижала к себе, спрятала лицо в его волосах. — Мы поможем, — сказала она. — Вместе. Джон смотрел на них — на женщину, которая не испугалась его клыков, на мальчика, который готов был рисковать ради дяди, которого любил. И чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не голод. Не страх. Что-то другое. То, что он считал потерянным навсегда. — У меня есть план, — сказал он. — Неполный. Опасный. Но это единственное, что я смог придумать. — Рассказывай, — Лили подняла голову. Глаза ее были сухими, решительными. Джон начал говорить. Он рассказывал об особняке Лэмбтона, о людях дяди, о распорядке, который он успел узнать за три дня в клетке. О слабых местах, которые заметил. О возможностях, которые можно использовать. Лукас слушал, не перебивая, сжимая в руке игрушечного динозавра. Лили задавала вопросы, уточняла детали, строила маршруты. На кухне снова пахло чаем, но никто его не пил. Они были заняты другим — тем, что должно было вернуть Егора домой. Когда Джон закончил, за окном уже светало. Лили сидела за столом, обхватив голову руками, переваривая услышанное. Лукас уснул прямо на диване, уронив тираннозавра на пол. — Ты должен поспать, — сказала Лили. — Выглядишь ужасно. — Я не сплю, — ответил Джон. — Вообще. Почти. Она посмотрела на него с жалостью, от которой ему захотелось провалиться сквозь землю. — Останься, — сказала она. — У нас есть диван. Ты можешь… — Нет, — Джон покачал головой. — Не могу. Я не знаю, что будет, если я засну здесь. Я не контролирую себя во сне. Я не хочу рисковать. — Ты контролируешь, — сказала Лили. — Ты всегда контролировал. Ты приходил к нам сотни раз. Ты играл с Лукасом. Ты пил чай. Ты… ты был человеком, Джон. Ты остаешься человеком. Она подошла к нему, взяла за руку. Ее пальцы были теплыми, и Джон чувствовал, как кровь пульсирует под тонкой кожей. Он должен был отстраниться. Должен был уйти, пока не поздно. Но он устал. Устал убегать. Устал быть одному. — Я останусь, — сказал он. — Но если что-то пойдет не так… — Не пойдет, — перебила Лили. — Ты справишься. Я знаю. Она провела его к дивану, принесла плед, подушку. Лукас спал в своей комнате, не подозревая, что дядя Джон остался на ночь. Впервые за много месяцев. Джон лег, закрыл глаза. Лили сидела рядом, в кресле, и смотрела на него. Он чувствовал ее взгляд, чувствовал тепло, чувствовал, как медленно отпускает напряжение, которое держало его все эти месяцы. — Лили, — сказал он, не открывая глаз. — М? — Спасибо. Что не испугалась. Что не выгнала. — Ты дурак, — ответила она тихо. — Как и мой брат. Оба дураки. Джон почти улыбнулся. Почти. — Я верну его, — сказал он. — Клянусь. — Знаю, — ответила Лили. — Спи. Он уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров, без борьбы, без страха, что проснется монстром. Потому что рядом был кто-то, кто видел в нем человека. Кто не боялся. Кто верил. За окном вставало солнце. Начинался новый день. День, когда они начнут возвращать Егора домой. И Джон знал: теперь он не один. И это меняло всё.